Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро.

Вернуться   Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро. > Статьи > Самиздат

Самиздат Литературная секция для тех кто пишет сам ... каждому автору дадим свой раздельчик и пусть публикует свои творения. Как известно "Рукописи не горят!"

Ответ
 
Опции статьи Оценить статью
 
Старый
Аватар для Таллерова
Таллерова Таллерова вне форума
Упрямейшая из оптимисток
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится

Вот, сперла на Переводике рассказ одного из их форумчан. Не знаю как вам, а мне совершенно понравился, прелестная вещичка, а в пятницу вечером, так о чем читать, как не о любви.

Сергей СМИРНОВ

У нас на даче есть изумительное место, именуемое разно: «полянка», «круг» или «уголок». Это сплошь покрытая травой поляна с пол футбольного поля, ограждённая с четырёх сторон – сосновая рощица, железнодорожная насыпь, заросший осиной овраг и, собственно, заборы дач. Абсолютно на сливочном энтузиазме родителей там оборудована примитивная детская площадка, которая уже обзавелась даже собственной традицией: закрывая летний сезон, отъезжающие «в город» родители вываливают в самодельную песочницу игрушки, которые их чадам уже «не по возрасту». Вываливают для местной «элиты» - детям, проживающим в посёлке круглый год.

Открытие и закрытие сезонов проводят всем посёлком с кострами, мультиками на большом экране и жареньем сосисок на веточках. А, уложив детей - с шашлыками и прочими излишествами. В овраге, вне зависимости от сезонов, круглый год обжимаются детки, обзаводящиеся вторичными половыми признаками. На Новый Год безответственные родители пуляют здесь петардами почём зря. На Рождество сюда стаскивают на делёж «колядки». На Масленницу – жгут чучело зимы. А машинисты проезжающих поездов приветственно гудят во всю ивановскую к безудержному восторгу малышни.

Тут всё время копошатся какие-то дети с мамками, няньками и бабками, а летом – просто не продыхнуть. Из рощицы, степенно потягивая пиво, за выводками наблюдают немногочисленные деды и отцы, то и дело сбиваясь в мобильные отряды с целью свинтить поближе к станции – там есть магазин…

Как-то, уже совершив 2-3 победных рейда на станцию, я наблюдал из рощицы следующую картину. Мальчик Рома, заводила и живчик лет шести, время от времени лупил очаровательное создание лет четырёх в кудельках и рюшечках. Девочка не сводила с него влюблённых глаз и не отходила ни на шаг. Соответственно, и доставалось ей довольно часто. Но, приглядевшись повнимательнее, стало ясно, что лупит он её исключительно сам – тот, кому приходило в голову последовать его примеру, тут же получал «в дыню». От Ромы. Через некоторое время, после затихания кудахтанья мамаш, история повторялась.

А пацан был – что надо! Вихрастый, со сбитыми коленками и бесенятами в глазах. Надо сказать, что наряду с лихостью он обладал и изрядной рассудительностью. Рома делал плавный круг на хорошем (хорошем – я знаю, о чём говорю!) велосипеде, а девочка бежала рядом, причитая: «Ну, Рома… ну, дай мне прокатиться… У меня же нет велосипеда…». И Рома веско, и абсолютно обоснованно, обронил: «Надо купить».

И всё бы было славно, если бы очередная mise en scene с участием действующих лиц не не понравилась отцу девочки. Она, оказывается, была с отцом! Мы его как-то не заметили, т.к. вместо того, чтобы разделять с соратниками тяготы и лишения походов в магазин, он всё это время занимался бессмысленным делом – сидел на краешке песочницы и читал книгу (!).

Папа встал, и всем стало ясно, что он, видимо, является гордостью какой-нибудь компьютерной фирмы и живёт под девизом «если он ещё раз меня ударит, я ему просто нагрублю!». И этот человек собирался по-мужски поговорить с Ромой…

Но из-под грибка поднялась бабушка Ромы… Он, оказывается, был с бабушкой! Одного взгляда на эту женщину было достаточно, чтобы понять, что живёт она под девизом «Рома, не бей девочку, а то вспотеешь!».

Схватка была скоротечна, как воздушный бой. Папа, затравленно озираясь, тащил девочку вдоль дачных заборов, бормоча что-то про «кушать и спать». Девочка, кусая губы и всхлипывая, послала куда-то в песочницу полный рыданий взгляд – «Ты б был собой, не будучи Монтекки..!».

А Ромка, тем временем, попёр на бабку. Исключительно в силу временного несоответствия в росте «в дыню» он не достал, но бабка заохала, хватаясь за окорока и шипя: «Негодник!.. Весь в отца!..» Коллектив в рощице смекнул, что бабка – тёща, и заметно оживился. Но… победил опыт – бабка с профессиональным навыком пастушьей овчарки загнала Ромку в узкое горлышко дачной «улицы», и под «всё матери скажу! Распустили сопляка!» Ромка убыл «кушать и спать».

Грустная, в общем-то, история о том, как брутальная бабка и субтильный папаша сломали две юные судьбы…

У меня две девочки. Старшую пока оставим в покое - смутные подозрения на школьный адюльтер есть, но их ещё надо проверять.

А младшая, Настенька, четырёх лет, ходит в садик. Всё бы ничего, но уже месяца три, как в домашних беседах на тему «как прошёл день» поселился незримый образ Заурки. Заурка – это мальчик. Неискушённая в сердечных делах Анастасия так родителям и лепит, что мальчик он – хороший. Чужие дочери других родителей - этого делать категорически нельзя! Если вы с сердешным другом действительно хотите насладиться обществом друг друга без вмешательства «шнурков», врите, изворачивайтесь и путайте следы!!! Ругать напропалую тоже нельзя – симптом. Индифферентно так, с холодком… И – секите реакцию!

Так или иначе, но я для себя выяснил, что они всегда вместе играют, Заурка на эстафете упал, и еще он помогает нянечке накрывать на стол. А на «музыке» он не захотел петь (сообщено было с умилением и восторгом!). Дальше – больше…

Как сладостно мнится вечером в пятницу, что завтра я высплюсь..! Но в субботу, абсолютно во время подъёма в трудовые будни вы понимаете, что по одеялу кто-то ползёт. Некоторое время вы цепляетесь за мысль, что это кот, а с ним можно договориться и вы поспите ещё некоторое время. С котом. Но потом вам в нос произносится сакральная фраза «пап, а знаешь чего?», и вы понимаете – нет, не кот… Открыв глаза, вы видите сумасшедшие от счастья глаза и высоко поднятый перст левой руки.

Раньше этот жест означал всё, что угодно. Например, то, что Анастасия совершенно не довольна какими либо действиями старшей сестры. Или что она не будет макароны. Или что она окончательно и бесповоротно разрешила для себя какую либо из серьёзнейших проблем мироздания. Или что у бабули пирожки лучше. Теперь же он означает только одно – внимание, баллада о Заурке!

Как-то вечером, опять же в пятницу, я пораньше освободился и имел глупость сообщить об этом супруге. Тут же выяснилось, что я отнюдь не освободился, а у меня ещё куча дел, и в числе прочих – забрать Настеньку из сада.

Мы уже спустились по лестнице, ведя салонную беседу на тему «как прошёл день», как позади раздался топот. Я обернулся – на ступенях резко остановился пацан. Так на краю скалы застывает норовистый конь, спасая жизнь беспечному седоку. Анастасия обмерла. Пацан – чудо! Голова пока что в высоту поменьше, чем в ширину, и щёки со спины видать, но это прямо-таки оливковые щёки. На детском подбородке – мужская ямка. Вихры – воронье крыло. Ноздри – мозги видать. И два огромных полированных агата. Джигит.

Кося настороженным глазом – ещё бы, предмет мечтаний, и с отцом! – пацан стал медленно спускаться и деревянно произнёс: «Здравствуйте!». Так копы демонстрируют террористам, что у них в руках нет оружия. Чтоб те успокоились. Воспитанная Настя невпопад проворковала: «До свидания, Заурка!» - и мы двинулись в открытую дверь… Настя совершенно неожиданно налетела на меня с кокетливым «Заурка, не толкайся!», но попка с мышиный глаз уже мелькала красными шортами где-то на верхних ступеньках лестницы.

Поухаживал-таки, стервец…

SSS®
http://perevodika.ru/forum/index.php...=0&#entry20865

Последний раз редактировалось Таллерова; 22.11.2009 в 01:57.
Ответить с цитированием
Просмотров 28082 Комментарии 19
Пользователь сказал cпасибо:
Найтли (23.10.2009)
Всего комментариев 19

Комментарии

Старый 26.10.2009, 23:56   #2
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию НЕПЕРЕДАВАЕМЫЕ ПРЕЛЕСТИ СОВЕТСКОЙ ПРИБАЛТИКИ

Обещал автор к нам придти, бум ждать, а пока еще один его рассказ.


Сергей СМИРНОВ

НЕПЕРЕДАВАЕМЫЕ ПРЕЛЕСТИ СОВЕТСКОЙ ПРИБАЛТИКИ
Часть первая

Да-а-а… Рига - прекрасный город. И «Цветочная» улица, на которой и про Штирлица снимали, и про Холмса… Она за Домским собором прячется, слева. А на ней прекрасный ресторанчик (уже и не помню, как назывался) с полуподвальным баром, с глиняной посудой, который иначе, как средневековый трактир и не воспринимался - такое там было всё прочное, мабутное и состаренное. Учредителями (тогда и слова-то такого не было!) у него были охотхозяйство, рыбсовхоз и Курземский пивзавод – вы представляете, какая там была кухня?!! Недавно приехавший из Латвии знакомый – живёт там - говорит, что нет его уже. Давно нет…

В центре Риги, недалеко от вокзала, был музей Латышских стрелков. Экспозиция, выдержанная вполне в духе большевистской пропаганды, была, тем не менее, интересной – кое-что из ранее неизвестного, нам, молодым морским офицерам, удалось для себя почерпнуть. На площади спросили дорогу у благообразного седого старичка в клетчатом кепи. Он не сослался на незнание города и на незнание русского языка, а, напротив, приятно уху растягивая гласные, очень благожелательно и обстоятельно нам всё разъяснил. А затем, сладко прищурившись на регалии флотских мундиров, проговорил:

- А всё-таки Ленин не доверял русским…
- Это почему? – ошарашено спросили мы.
- Ну-у-у… Его же даже в Кремле наши стрелки охраняли..!

Едем автобусом из Калининграда в Лиепаю. Советск. На прилавках – шаром покати. Пересекли мост через Неман – Литва. Два шага и… изобилие!!! Ну, колбасу и хлеб на глаз ещё как-то узнать можно. На банках же и упаковках – ни одного русского слова. Русский язык, как по уговору, тоже все позабывали. Купили пачку масла в дорогу. На бутерброды. В автобусе оказалось – маргарин…

Шилуте. Автовокзал. Ворота в социалистический запад – в Прибалтику. Вокруг площади в тени вековых лип – уютные домики-прилавки, плетёные из лозы. Шашлыки, сортов пять разливного пива вплоть до тёмного… К пандусу подъезжает калининградский автобус. Выходим. Ларёчки, только что так манившие сквозь автобусные окна… закрыты все до единого. Стоянка – всего полчаса.

Паланга… Долго едем пригородом, любуясь игрушечными коттеджиками по обеим сторонам дороги. Неожиданно справа домики обрываются и открывается площадь, мощёная красноватой плиткой. По периметру – магазины, магазинчики, лавчонки, кафешки и ресторанчики. Мы, оказывается, давно в городе - это ж автовокзал..! Стоянка полтора часа. Пробираемся к передней двери, на ходу обсуждая меню предстоящего обеда. Водитель, дождавшись пока мы с ним поравняемся, прищурился и спросил:

- Ребят, а у вас «гражданка» есть?
- Есть, а что?
- Ну, вот и переодевайтесь… Чтоб успеть за полтора часа пообедать!

Наконец, въехали в Латвию и скоро уже Бернаты… В Бернатах надо бы остановиться. Дел на копейку – передать посылку начальнику погранзаставы. Правда, следующий автобус только вечером, но до Лиепаи осталось-то чуть больше десятка километров. И просили нас очень... Доедем как-нибудь..! Пошли искать военкомат или комендатуру – знали только позывной оперативного телефона. Часа через два стало казаться, что попали в город глухонемых. А так как Бернаты, по сравнению, например, с недавно проследованной Палангой - дыра дырой, то ещё и довольно агрессивных глухонемых. Всё это вкупе с июньской жарой начинает уже порядком доставать. И тут напарываемся на гарнизонный патруль. К тому же сухопутный. По давно выработанной привычке напрягаемся и приводим в порядок форму одежды – сдвигаем фуражки с затылка на положенное им место. Но «сапоги» нас уже заприметили и прибавили ходу в нашу сторону. Вот, бль-ль… ля-а-а-а..! Руки сами зашарили в поисках документов.

Начпатруля подлетел и, на ходу козырнув, спросил с удивлённо расширенными глазами:

- Ребят, вы чего тут..?

Несколько опешив от «ребят», объяснили, что так, мол, и так, продолжая мять в руках удостоверения личности и командировочные предписания, которые, судя по всему, никто и не собирался у нас проверять.

- А когда автобус ваш?
- В 23.15.
- Так… В комендатуру пошли!
- Да мы ща машину поймаем, ящик вот завезём и – в Лиепаю..!
- Не-не-не-не… В комендатуру давайте!
- Да за что в комендатуру-то?!!
- Давайте-давайте… Лиго сегодня, а там вам ништяк будет – специально караул от ВДВ выхлопотали!

Чего сегодня нам будет ништяк от ВДВ..? Не уловив логики и ничего не поняв, сбитые с толку, мы поплелись за начальником патруля. Бойцы-патрульные расхватали наши пожитки и мы двинулись в комендатуру маленьким, но грозным подразделением аж с тремя офицерами во главе…

Часа через два с половиной во двор комендатуры влетел взмыленный УАЗик и из него в ядовито-зелёной фуражке вылез «пятнадцатилетний капитан» погранвойск. В смысле, капитан, который, судя по возрасту, уже лет пятнадцать ждёт звёздочку майора. Он сухо, со стальным прищуром – видимо, сказывалась долгая жизнь в погранзоне – выспросил нас об обстоятельствах нашего возможного отъезда и тоном, не терпящим никаких возражений, подытожил:

- Поехали ко мне в хозяйство. Грузите манатки в бобик.
- Да спасибо, капитан, не надо… Нам тут ехать-то шиш да ни фига осталось – к тебе больше промотаемся..!
- Завтра дам машину, бойца… Доставлю до места в лучшем виде. Вам в Вентспилс? – спросил он абсолютно, как местный, с ударением на последний слог.
- Да ну-у-у… В Лиепаю нам. В Тосмаре даже!
- Тю-у-у! Тут ехать-то…
- Так и я говорю…
- Всё..! В Лепаю так в Лепаю, - опять «по-местному», опуская «и» и делая ударение на «е», проговорил капитан, – Дома договорим. Тем более, что по дороге нам - мне самому завтра в Вентспилс надо…
- Концы, однако…
- Чё-о-о-о..?!!

И капитан… преобразился! Серые стальные глаза совсем спрятались в лучиках морщинок, идущих от них к вискам, и весь он как-то подобрел, что ли..? Улыбающийся во весь рот капитан стал совсем похож на нормального человека, и, видимо, даже хорошего мужика, а не на солдафона, заряженного на исполнение служебного долга.

- Мила-а-ай..! Какие концы?! Где ты здесь концы-то увидал?!! Я вот с Алтая сам… С-под Барнаула, слыхал? Так вот как они тут с Литвы в Эстонию ездят, мы там так по девкам шляемся! Сибирь же, мать её..! А здесь чего? Три плевка на карте… Тя как звать-то? Серёгой? Ну, во-о-от… А я – Лёша.

Где-то после часа езды Лёша гордо обвёл горизонт рукой и провозгласил – Вот. Моё хозяйство. Охота. Рыбалка – и, помолчав, добавил – Грибы-ягоды, мать их…

Вдалеке, справа от дороги, показалась ярко жёлтая будка с синей полосой, а рядом с ней такой же мотоцикл с коляской. Странно… По нашим меркам – глухомань: асфальтовая однорядка без бордюров, справа и впереди – лес стеной, слева – поле до горизонта, а будка-а-а..! И не будка даже, а вполне комфортабельный финский домик, свежевыкрашенный, аккуратненький… Ну, как с картинки! Такой вот… сельский пост ГАИ.

Показался и гаишник. Несколько мгновений он вглядывался в нашу машину, потом вдруг повернулся к нам спиной и замер. Затем, как бы размышляя, сделал пару нерешительных шагов в сторону поста и… твёрдой походкой направился вовнутрь.

- От-сссу-у-у… - выдохнул Лёша, и в голос добавил – Кирюш, притормози.

Капитан вылез из УАЗика и, выбрав точку ровно посередине между УАЗиком и постом, остановился, широко расставив ноги, склонив голову набок и заложив руки за спину. Секунды шли…

Наконец, на пороге нехотя показался сержант-гаишник. Длинный, белобрысый и невыразительный - в фуражке, форменной рубашке с короткими рукавами и расстёгнутым воротом. Чуть помедлив, он вразвалочку пошел к капитану и, подойдя, отдал честь рукой, на запястье которой болтался полосатый жезл. Алексей, не дослушав рапорта, перебил:

- Почему не досматриваем машины, въезжающие в погранзону?

Сержант выпучил глаза и начал – Я-а-а-а…

- Ты!!! Ты-ы-ы… - Алексей задохнулся и, не меняя позы, весь подался вперёд, что казалось, будто вот-вот рухнет на гаишника. Дальше пошёл текст не для радио. Хотя видеоряд был замечательный: сержант долго и мучительно застёгивал ворот, борясь с острым кадыком, бегал на пост за галстуком, потом за заколкой для него, перекладывал жезл в левую руку, проверял ребром ладони правильность кокарды и изредка блеял что-то невразумительное…

Когда чуть отъехали, Алик, мой спутник в скитаниях по Прибалтике, спросил:

- Лёш, так ты здесь «царь и Бог, и воинский начальник»?
- Погранзона, режимный объект… Моя власть тут – верхняя. И напомнить об этом лишний раз ой, как нелишне. Тем более, что всегда есть кому… - Алексей заметно помрачнев, зло и свистяще повторил – «Здесь-сь-сь, здесь-сь-сь…» Я здесь, скорее, как комендант осаждённой крепости. Вылазками пробавляюсь…
- Ну, так ведь есть закон о Государственной границе? Се-се-сер, вроде. Наша территория…
- Ты её метил, территорию-то эту? А я вот, вишь, только этим и занимаюсь… Понимаешь, Олег, в этих местах, как последний схрон засыпали, ещё и тридцати лет не прошло. Помнят… Мать их. Мно-о-огие помнят.

Съехали на просёлок, а потом и просто в лес с едва угадываемой колеёй, и под шуточки, что Лёха служит «там, где кончается асфальт», нас прищучил секрет, буквально из воздуха материализовавшись перед капотом. На просеке стояли два здоровых молодца, и один из них подавал машине знаки остановиться. Оба были с расстёгнутыми воротами гимнастёрок, но с белоснежными подворотничками. Оба с засученными рукавами. У обоих на пузе «калаши». Секрет-то секрет, но вывалили они почти всем нарядом – позади, на самой опушке стоял ещё один боец, а рядом - «хвост» с немцем-кобелём на поводке. Видимо, знали, кто едет. Ждали…

- Мои…- самодовольно обронил Лёха и полез наружу. Инспектировать. Надо сказать, что инспекция прошла без демонстрации приёмов строевой выучки «на месте, в движении и с оружием». Погранцы просто и очень по-свойски что-то обсудили, Лёха пару раз махнул в сторону поста ГАИ, один из бойцов глянул на часы и вся хевра, элегантно откозыряв, исчезла, растворившись в лесу…

Уже глубокой ночью (хотя и стемнело почти только что) под навесом бревенчатой бани, которую бравые «мухтары» срубили на берегу лесного озера, сидели распаренные начзаставы Лёха, его замполит Юрий, его старшина Иван Филиппыч и мы. Нам с Олегом было довольно строго заявлено, что гуляем всю ночь. Польщённые вниманием, мы не очень-то и возражали. Стены сруба были украшены огромными и пышными венками из дубовых веток и простеньких цветочков вперемешку с дубовыми же банными вениками. Такие же венки и веники были развешаны под потолком самого навеса и на его опорных столбах. По углам открытой импровизированной терраски стояли кадки и вёдра с папоротником, а весь порог, ведущая на неё лесенка и перила терраски были усыпаны свежесрезанной крапивой. Аромат от всего этого стоял потрясающий..!

В центр струганного стола водрузили большое блюдо, буквально заваленное сыром самых разных сортов, причём о существовании некоторых из них я доселе и не подозревал. Вокруг всё было уставлено плодами «охоты-рыбалки», а оставшееся пространство - запотевшими результатами «вылазок» из «осаждённой крепости». Количество запасённого кроме всего прочего пива поражало. Подступы к бане периодически оббегал огромный, почти чёрный мохнатый пёс с прямым по-волчьи хвостом – Айсарг. Возвращаясь, он тяжело плюхался под навесом среди мисок с едой и газеток с выложенными на них отходами кулинарного процесса. И ни к чему не притрагивался – то ли учён так был, то ли не мог уже…

Три жены – Лёшки, замполита и старшины – в парную сходили всего раз. Да и то баловство одно – минут на десять перед нами забежали, и выскочили. Столом занялись… А сейчас разбирали посылку… И что странно – посылка была Лёшке, а гостинцы достались всем. Нам тоже всучили по паре толстых носков из собачьей шерсти, «с двойной пяткой». И ехать дальше вообще никуда не хотелось – ни на автобусе, ни не на автобусе…

Неожиданно старшина с супругой активно зашевелились, дав понять, что продолжение банкета будет, и оно – обязательно.

- Да куда..? – запротестовали было мы с Аликом, но Лёха решительно пресёк пререкания, выложив, с его точки зрения, убийственный аргумент:

- Это так, перекусили пока. А будет – уха. Тройная! – поискав глазами по столу, он нашел «Беломор» и, смачно продув папиросу, закурил, - Пойдём-ка… пройдемся пока.

Поднялись все, включая Айсарга. Нам с Аликом выдали по офицерскому бушлату с коричневыми цигейковыми воротниками, а тельники мы заправили в заранее выданные грязно-песочные штаны-«афганки»…

Оказывается, на костре за баней уже закипал полутораведёрный котёл, переделанный из огромной армейской баклаги, а на приставленном к срубу столе были аккуратно выложены все ингредиенты – в порядке будущих закладок. Всё, что нужно, было уже пошинковано, а первая закладка – «ми-и-илочь непотрошёная… зараз с соплями прям» - была укутана в марлю, и к получившемуся довольно объёмистому мешку была привязана чистая бельевая верёвка. На вторую закладку были приготовлены выпотрошенные, без жабр и голов, но в чешуе - окуни с ершами. Эти не были пока упакованы, а просто горкой лежали на большом куске марли. На третью – чудовищные куски судака и щуки. И под занавес, перед самым съёмом с огня – миска чищенных раков… По всему, уха даже «четверная» получалась. И настоящая – пресноводная..!

Засуетившись вокруг баклаги, старшина с женой тут же переругались, потому что она рвалась пассировать все овощи подряд, а он категорически возражал:

- Нэ надо, я те грю..! От баба упэртая!!! Шо нэ попросишь зробить, усё – борш-ш-ш… Це ж уха!
- Иды-ы-ы..! Раскомандовался… - огрызалась она и всё делала по-своему на заранее прилаженной электроплитке. Им никто не помогал, да они и сами никому «нычого» брать не разрешали, тут же единым фронтом нападая на покушавшегося. Народ, надев на головы снятые со стен венки, сразу стал похож на какую-то банду леших, и, расположившись вокруг них полуколечком, стал, на чём свет стоит, хаять весь процесс. Женщины то и дело ухахатывались до колик, обзывая старшину почему-то Янисом, а он от них отчаянно отбивался, стараясь избавиться от постоянно напяливаемого на него венка. Замполит притворно качал головой и сокрушался, что нет, не будет, видно, из Филиппыча толку…

- Пошли-пошли… Глянем, - сказал Лёха, увлекая меня к берегу за локоть.
- За папоротником? Веночки-то на прогулочку не оденете? – игриво окликнула нас жена замполита и весело расхохоталась на Лёшкино «вечно ты с глупостями».
- Далеко-то не уходите – у нас ещё купание запланировано..! – окончательно напутствовала она нас под общий взрыв хохота.

Айсарг начал выписывать «пастушьи» восьмёрки, то убегая куда-то в непроглядную тьму вперёд, то, наоборот, далеко назад, видимо, инспектируя оставшихся. Спустившись к озеру, мы начали огибать его слева и уже довольно далеко ушли. Противоположный берег вздыбился в огромный темный холм с двумя вершинами – правая была чуть пониже. Я поминутно оглядывался, но Лёха уверенно сказал, что нас догонят, и мы начали взбираться на холм, густо заросший кустарником с одинокими, то тут, то там торчащими высоченными соснами, держа всё-таки поправее. Чем выше мы забирались, тем кустарник становился реже. Но не пропадал, а рассыпался по холму уже отдельными островками. Зато появились огромные валуны, тоже разбросанные на холме то по одному, а то и по несколько. Позади раздались едва слышные голоса и весёлый смех, и тьма внизу сгустилась вокруг двух пар чуть более светлых пятнышек – видимо, женщины вытащили на прогулку по окрестностям и Олега с Юрой. Папиросы Лёха забыл и мы, усевшись на огромный плоский валун, курили мои «московские дары» - «Яву» явскую в мягкой пачке. Впереди, метрах в пяти-в шести, на таком же валуне застыл Айсарг – он сидел прямо-прямо, обернув себя тёплым хвостом, и напряжённо смотрел куда-то вдаль…

- Лёш, а где ж граница-то?
- А там, - он махнул рукой в сторону Айсарга, - Прямо. Метров с полста…
- А море?
- А оно, милай, граница и есть.
- Пойдём глянем?
- Пойдём…

Я мысленно приготовился к спуску с холма, но не успел и трёх шагов сделать, как открылось… море. Море с берега всегда неожиданно открывается и – ошарашивает величием..! И тут же закололи в лицо миллионы прохладных и чуть влажных иголочек, и… запах. Ни с чем несравнимый запах моря.

Дойдя до камня, на котором сидел Айсарг, я уселся рядом с ним. Море выходило из-под холма спокойным, тихим и темным, тут же осветляясь и к горизонту напоминая уже чашу жидкого серебра. Горизонт – тонкая, с волос буквально, тускло поблескивающая линия от края и до края. А прямо вверх от неё - иссиня-чёрное небо. Кое-где на секунду-две испуганно выглядывали звёзды и тут же прятались в этот чернильный мрак. Луны не было вовсе – видимо, она так странно подсвечивала море откуда-то из-за неразличимых нами туч…

- Погода-то не очень – через полчаса-час может жахнуть, - сказал подошедший Лёха и, ни к селу, ни к городу прибавил, - Жаль, ненадолго…
- Почему это?
- Да всё потому же, - ответил он сухо, как бы закрывая тему.

Левее нас и совсем рядом, кабельтовых в трех-четырёх, густо темнел будто очерченным силуэтом ладненький МПК.

- Граница-то там скорее, чем здесь, - сказал Лёха и указал на противолодочник.
- Бранд-вахта?
- Ага. Коллеги… Закурим, что ли?

Внезапно у «коллег» вспыхнул яркий огонь прожектора. Луч его зайчиком заплясал по воде – сначала беспорядочно, а потом всё спокойнее и, наконец, стал описывать по поверхности плавные дуги, раз за разом всё более приближаясь к берегу. Вскоре зайчик пропал, но прожектор всё также ярко горел и был неподвижен. Было очевидно, что луч его выбрал что-то на берегу и теперь внимательно это «изучает»…

- Интересно, что он там нашёл… - проговорил я, давая Лёхе прикурить.
- Лиго. Небось, девок голых в дальномер разглядывают.
- Да? Лёш, я уже второй раз за день слышу это слово и, кажется, именно ему обязан твоим гостеприимством.
- А ты что, про Лиго и не слыхал вовсе?
- Да нет… Может, просветишь..?
- Ай, Лёша, Лёша, - обратился он к самому себе, - не подвело чутьё..! А вообще-то в Прибалтике летом бывал? – спросил он уже у меня.
- Ну да… Много раз.
- И в июне?
- А щас что, август, что ли? Да и раньше тоже бывал… Вот в санатории, в Майори. Да, где-то с середины мая и по середину июня – ровно 28 суток.
- А-а… Значит, 22-го числа тебя уже не было.
- Так, Лёш – сегодня 22-е… Это что, так принципиально? Так вот он я, здесь…
- Сегодня, Серег, уже 23-е давно. А в ночь с 22-го на 23-е - день летнего солнцестояния. Он Лиго и есть. Праздник такой местный. Для латышей – самый важный. Важней, чем Новый год. Для нас – самая большая нервотрёпка за год…
- Так может, мы зря припёрлись? У тебя, поди, работы невпроворот…
- Вполне могло быть и хуже, если б вы вообще не припёрлись. Тем более, что мы его тоже, как видишь, празднуем. Ну-у-у… Как умеем. Но я вашим в Балтийске удивляюсь – день в день послать сюда своих офицеров и… не проинструктировать! Не предупредить даже…
- Лёш, запугал совсем. Может, ты хоть расскажешь?
- Чё ж не рассказать? Покажу даже… Видишь камни те? – и он указал на нагромождение валунов метров в тридцати вперёд и левее нас, - оттуда всё и откроется, хотя там и пониже. Но там склон совсем лысый и прибрежную полосу аж до самого мыса видно. Пошли что ли? Поднимайся…

Уклон был, но небольшой совсем. Но мы всё равно вынуждены были продвигаться чуть бочком – слева стеной стоял кустарник, уходя влево и назад и снова поднимаясь ко второй вершине, а справа камни стали попадаться всё чаще и чаще, поневоле оставляя нам лишь узкую тропку, ведущую в небольшую впадину между вершинами холма. Айсарг шёл замыкающим, легко перепрыгивая с камня на камень. Сначала внизу ничего, кроме тёмного лесного ковра, нельзя было разобрать. Да и он-то скорее угадывался, чем виделся. Просто потому, что там по логике должен быть лес. Потом справа появилось тускло поблескивающее море, и полоска его становилась по мере нашего спуска всё шире и шире, постепенно забирая всё пространство слева от холма…

- Мы на мысе, что ль, Лёш?
- Да, - коротко ответил он, не оборачиваясь – правой рукой он ощупывал каждый валун, ища точку опоры, а левой держал равновесие.
- А кустарником нельзя пройти?
- Можно. Обдерёмся все…

Позади справа, всего в каких-нибудь десятках метров, послышался разговор.

- Ну, что, Юр? Там они..?! – послышался слегка встревоженный голос Надежды, Лёшкиной жены.
- Припёрлись-таки… Передохнём, - Лёха повернулся. Я протянул ему пачку, но он замахал рукой, - Враз срубят.
- А сами не найдут?
- Не-е-е… Девки сюда не сунутся – ноги переломают.
- А Юрка?
- Что он дурак, что ли? Он и так допёр, что мы здесь…
- Нет их здесь… Сама видишь, - послышался Юркин голос с того места, откуда мы только что пришли, - Айсарг уже минут двадцать, как не прибегал…
- Ну, вот же окурок лежит..! Здесь они где-то, - Надежда уже тоже подошла.
- Жена пограничника… - прошептал Лёха, улыбаясь во весь рот.
- Куда ж они подевались-то..?!! – тон Надежды стал раздражительным.
- Образцовая офицерская жена – на Лиго ей нужен муж! – Наташка. Замполитша.
- Юр, ты Наташку не бьёшь?
- Бью, - просто отозвался Юрка. Лёха беззвучно заржал. Там все заржали в голос.
- Ой, он меня так бьё-о-от..! Он у меня такой си-и-ильный… - Наталья явно висла на муже.
- Надюш, пойдём… Ребята, наверно, уже с ухой ждут, - начал уговаривать Юрка.
- Да ребята твои пока вдрызг не разосрутся, не будет вам никакой ухи. Галка сначала Филиппыча доведёт. И пото-о-ом только за уху вашу возьмётся..! У них вдвоём-то вообще ничего не выходит…
- Конечно, доведёт. И знаем мы, за что она возьмётся… - сладко потянула Наталья, - Как март – так в роддом – Лиго..!
- Наталья..! – смутилась Надежда. Перед Олегом, видимо, - И слава Богу!
- Конечно, слава Богу. Это я к тому, что кое-что… выходит, значит. Вдвоём-то, - все снова заржали, а Наталья начала притворно канючить, - Ю-у-ур… Ну, пойдём отсюда, Ю-у-ур..! Пойдем на озеро, а? Костёрчик сложим…
- Дождь будет, Наташ… Да и до рассвета не так, чтобы много осталось. Ночь-то самая короткая…
- Ну, Ю-у-ур..! Ребята дров наготовили… Из расположения бочку привезли…
- Бочку? Что за бочку ещё, - Юркин голос стал пристрастным.
- Ой..! Да она старая уже… Рассохлась вся. Филиппыч им са-а-ам разреши-и-ил, - снова начала ластиться замполитша.
- Правда, Надюш, пойдём. Ну, были они здесь… Ну, что ты не знаешь его, что ли? По постам, наверно, двинул… - Лёха молча показал большой палец.
- Ну ладно, пойдем, - сдалась Надежда, - объявятся…- и Наталья тут же притворно-салонно заворковала:
- Пойдёмте с нами, Олег. Пойдёмте-пойдёмте… Вы нам очень… очень поможете..!

Вот и Алику досталось… - подумал я, - Бедный пацан!

Откуда-то с противоположного спуска с холма послышалось разноголосое «ау-у..!», потом смех и Натальино ласково-многообещающее «ну и чёрт с вами!», обращённое явно к нам.

- Всё. Давай курить, - Лёха выудил из смятой пачки сигарету, чё-то там попытался рассмотреть, и спросил, - У тебя много ещё?
- Как курить будем…
- Ничего, щас достанем… Вот, гляди, - он обернулся к чуть выступающему берегу и показал в темноту рукой, - вон погранзона моя заканчивается. Во-о-он… По границе леса прям. С километр отсюда, чуть меньше… Видишь?

Я честно напрягал зрение, но ничего кроме тёмного клочка берега и серебристой воды, разглядеть не мог. Но тут мне на помощь пришла любопытная бранд-вахта – справа из-за валунов осторожно вылез лучик прожектора и начал ме-е-едленно ощупывать лес… Стало понятно, что здесь – да, именно лес. Потом появилась какая-то проплешина – даже отсюда понятно было, что большая – опять чуть-чуть лес и, наконец, серый однообразный берег. В какую-то крапинку…

- Песок… Дюны пошли. Короче, зона отдыха – пляж… И прочее, - прокомментировал Лёха.
- Что-то россыпей голых девок не наблюдается…
- Е-е-есть они там… Есть. И не одна сотня, поди. И не одних девок. Далеко – даже восьмикратка толком не берёт…
- А что за поляна такая была?
- Личное изобретение – вырубка. Хотел ещё сделать, да и за эту шею так намылили – мама, не горюй…
- А на фига? Она же в твоей зоне…
- То то и оно – дорога там подъездная. И проходит по моей зоне, по лесу. И не хрена не видно было… А сейчас, если под фарами идут, всё, как на ладони. А кордон у меня там, аж у самого пляжа… Стало быть, контроль только за выездом. А въезд… Ну ты сам видел, какой там контроль на въезд. Только секретами и спасаюсь..! Э-э-эх… Мне б там полноценный КПП соорудить..!
- Ну и соорудил бы… Ты ж тут «царь и Бог»!
- Да я уже плешь проел в отряде… И там, кстати, не против. Но… О, Серёг, а ты знаешь, как в Москве контора называется, на которую решение всех этих вопросов на местах повесили?, - Лёха хохотнул и торжественно продекламировал, - «Управление по взаимодействию с администрациями временно оккупированных территорий»! О как!!! Понятно, что нужна такая… На перспективу, так сказать, на всякий пожарный… Но под такой вывеской в текущий-то момент можно ж вообще ни хрена не делать. Вот им и подбрасывают… Задачки… Но можно ж было такое-то подразделение… если уж не заново сформировать, то хоть из управления вывести! Чтоб людей не пугать. А то и так тут некоторые поговаривают, что, по сути – верно…
- Верно, что «временно»?
- Верно, что «оккупированных»…

Я уставился на Алексея, не зная, как реагировать…

- Лёш… А тебя не очень… заносит?

Теперь пришла очередь ему на меня уставиться. Он смотрел недолго – секунду-две… Но очень испытующе. А потом уверенно произнёс:

- Нет, Серёг, не очень. В самый раз.
- Ладно, не бери в голову. Я так… Но ты объясни: здесь погранзона, упирающаяся в море, и сюда – нельзя. Там тоже море. Но туда – можно… В чём разница-то?
- Говорю ж, зона отдыха. Отдыхать людям где-то надо? Надо. Во-о-от. У меня лес до уреза воды. А там – пляж, дюны… Местность открытая. Просматривается. Кстати, тоже моя зона ответственности, но – не погранзона. Не режимная. Патрулируем только… Но сегодня соваться – себе дороже… Ну, поговорили и будя. Передохнул? Полезли дальше… Лиго смотреть. Вот эту кучу справа обогнём и будет тебе… Лиго! – и мы стали карабкаться дальше уже за Айсаргом – пёс сам сообразил, куда мы идём и теперь возглавил процессию. Скоро «дорога» стала совсем ровная, без булыжников и растительности, и я выбрался на небольшую площадку, которая справа обрывалась крутым склоном холма, а слева упиралась в нагромождение валунов, которое мы всё-таки обогнули. Теперь море было со всех сторон, и никакого Лиго, кроме открывшегося заново противолодочника, не наблюдалось. Оперевшись на крайний валун, на котором опять изваянием застыл Айсарг, меня поджидал Лёха.

- Ну иди, любуйся… - и Лёха сделал широкий приглашающий жест, пропуская меня вперёд. Я вышел из-за нагромождения камней и… обалдел..!

Влево уходил довольно пологий «совсем лысый» склон. Внизу он всё-таки обрастал растительностью, постепенно превращаясь в лес, выходящий к морю. Берег лежал широкой дугой до следующего мыса – тоже пологого, и к вершине начинающего темнеть – там снова начинался лес. А между двумя тёмными пятнами лесов по берегу тянулась полоса дюн шириной метров в триста, обрамлённая слева редкими корабельными соснами. И от этих сосен до самого берега всё пространство было усыпано десятками… нет, сотнями даже! – оранжевых подмигивающих огоньков… Они начинались метров в ста от Лёшкиного леса и в начале попадались редко – по одному, по два-три… Потом всё чаще и больше, расстояния между ними всё сокращались и сокращались и где-то с середины песчаной полосы и аж до самого мыса пляж превращался в море самых разных, каждый по-своему мигающих оранжевых огоньков, будто рассыпанный кем-то бисер. Маленькие, большие, огромные… Сверкающий под ночным небом ковёр..!

- Лёх… Что это? – внезапно севшим голосом спросил я.
- Лиго, - ответил он просто. И, помолчав, добавил, - Костры. Или бочки…
- Какие… бочки?
- Горящие. Бочки жгут. Старые, ненужные. А может, и не очень – хрен их знает…
- Зачем?!!
- А вот чтоб ты, например, из своего далека знал, что они уже празднуют. Кто первый зажёг, тот и молодец…
- А… а костры тогда зачем?
- А костры – для другого… Хороводы водить, прыгать через них, рассесться вокруг да хором попеть…
- Прыгать..? Зачем? Ну… То есть понятно, зачем. У нас, говорят, тоже такие забавы были…
- Во! Молодец, Серёг – были! А у них – есть. Да и не очень забава это – очищает огонь на Лиго-то.
- От чего?
- От скверны, от болезней… От мыслей плохих, от неприятностей нынешних и несчастий будущих – от всего плохого… Для того и голышом купаются. Чтоб очиститься. И обязательно – гуртом.
- Почему?
- По одному – страшно. По одному – нечисть морская утопит. Водяные там, русалки…
- Так это ж сказки..!
- Сказки, - спокойно согласился Лёха, - А потом так же гуртом по лесу шарятся, папоротник ищут… Цветущий..!
- Так я слышал где-то, что он, вроде, и не цветёт никогда?
- Да на хрен он им облокотился?!! Голышом с бабой в лесу..! Ты б искал?
- Свальный грех?
- Не без этого, Серёг. Не без этого… Но рождаемость к весне повышает существенно – статистикой подтверждено. Вот такие сказки… А эти сказки тебе ничего не напоминают?

В голове калейдоскопом понеслись голые бабы в венках, сигающие через костры парни с девками, лесные хороводы и прущая к реке, в чём мать родила, толпа… «Андрей Рублёв»..!

- «Андрей Рублёв»?

Лёха вскинул внимательный взгляд:

- Видел, что ли?
- Случайно… Жена в Москве на какой-то клубный показ вытащила. Полузакрытый…
- Вот и я тоже… Не случайно, правда. В Риге. На курсах. Так сказать, повышения квалификации… командного состава погранвойск. В качестве примера разлагающей деятельности творческой интеллигенции на неокрепшие умы рядовых советских граждан. Показ, правда, закрытым был. Совсем… Но не в фильме дело. О чём он снят-то? Как его… Эпизод этот, что ли… Или фрагмент… О чём?
- Ну, и о чём?
- Праздник такой был на Руси – Иван Купала. Купало, если точно…
- А-а… Ну, знаю я его… Так это ж язычество какое-то, вроде?
- Ишь ты..! Садись, атеист – «пять»! – Лёха насмешливо посмотрел на меня, склонив голову набок. И, помолчав, продолжил, - А и правда, садись… Закурим, что ли? Стоп. Отставить… – остановил он сам себя и, подняв голову ко второй, более высокой вершине холма, гаркнул, - Курить есть чего?

Кусты, которые были от нас метрах в десяти-пятнадцати, не больше, чётко ответили:

- Никак нет!
- Ладно врать-то. Найди…
- Да где? Да и не положено нам, тащ-к-дир. В наряде-то…
- Учить меня будешь, салабон, что вам положено, что нет? Тебе не стыдно за командира? Я уж на флоте почти на котловое довольствие встал, - и закончил уже куда мягче, - Найди, Борь…
- Есть, - ответили кусты, и что-то там малость зашуршало, удаляясь.
- Лихо..! – я был действительно поражён, - и много их тут понатыкано?
- Достаточно, - Лёха самодовольно улыбнулся, машинально посмотрев на часы - Службу правим… Давай твоих покурим, пока бегают, - а закурив, будто без паузы продолжил, - А был бы православный праздник, праздновал бы?
- Ну-у-у… Как-то своё, вроде… Ближе…
- Не гони. Кому ближе? Тебе? Мне? Да мы с тобой в любую церковь зайди не по служебной надобности – что в православную, что нет – где-то через месяц в народном хозяйстве окажемся. С волчьим билетом…- Лёха затянулся и продолжил, - а ведь Купало, Масленница, Святки-Колядки – всё «язычество какое-то», - подмигнул мне Лёха и продолжил, - А в памяти народной сидело так крепко, что и церковь-то сдалась. Как говорится, что не можешь предотвратить – возглавь. Вон Ванька-то Купало не один был – там ещё и Аграфена Купальница была. Так к нему тут же Иоанна Крестителя приплели…
- Слушай, откуда ты всё это знаешь-то?
- Серёг, я, конечно, закордонник всего навсего, и служить должен, куда воткнут. Но я ещё и чекист и доподлинно выяснить обязан, что за это говно, куда меня воткнули, и почему оно воняет именно так, а никак иначе.
- Так ты что, и по-латвийски говоришь?
- По-латышски, - поправил он меня и сказал, как о само собой разумеющимся, - Говорю. А как же мне «с администрациями временно оккупированных территорий» дела-то править? – он усмехнулся, - А что, если военный, так обязательно по пояс деревянный?
- Нет, но… Никто ж не учит…
- Ну и дураки, что не учат. Не отвлекайся… Так во-о-от… Крестителя, значит, приплели. Празднуйте, мол, можно. Да со временем только его и оставили. Ну-у-у… чтоб без купаний разных… Без папоротников. Однополо так, - Лёха сбоку посмотрел на меня и добавил, - Шучу. Но… не вытравила церковь Купалу-то – так его Купалой и кличут. А мы, вишь, травим… - неожиданно закончил он.
- Кто это «мы»?
- Ты, я… Полно народу. А ведь это – корни наши.
- И свальный грех?
- Не-е-е… Свальный грех нам ни к чему. А в церковной редакции – вполне целомудренный праздник получается. Чё не праздновать? Без попов, понятное дело… И без свального греха – другие мы. У нас с этими купаниями от всего праздника один свальный грех и останется…
- Чем мы другие-то? А эти чем такие особенные?
- Таш-к-дир..! «Стюардесса» пойдет? – «ожил» кустарник.
- Пойдёт, Борь. Давай, - и Алексей, глянув на часы, как бы про себя заметил, - пять минут сорок две секунды…

Из кустов выломилось нечто бесформенное с косматой башкой и скрылось за валунами, а спустя некоторое время эта же башка показалась уже над ними. Видимо, боец рванул напрямки, причём одна рука, и именно правая, была у него занята автоматом. Выбравшись наверх, он буркнул «здорово, Айсарг!», на что пёс вильнул хвостом, и в три прыжка оказался перед нами.

- Расшибёшься, мартышка, - «поприветствовал» его Алексей. Бесформенность объяснилась «распетнёнкой»-маскхалатом с одетым на голову капюшоном, а косматость – одетым на капюшон венком из дубовых веточек.

- Напялил уже… - как бы недовольно проговорил Алексей.
- Маскиру-у-ует, - неопределённо потянул боец.
- Чё там?
- Пьют, поют, купаются… Тихо всё.
- К лесу не приближались?
- Ни-ни.
- Старшину поздравили?
- Обижаете, тащ-к-дир… - и боец протянул початую пачку «Стюардессы». Алексей раздвинул стенки пальцами и удовлетворённо произнёс:

- Девять штук… Должен буду, - на лице бойца отразилось «какие мелочи..?», а Алексей внимательно посмотрев ему в глаза, с прищуром спросил, - А кто там у нас богатый такой, что с фильтром курит?
- Не могу знать! Из расположения передали… - и глаза были ясные-ясные…
- Вот что, Борь. Мы сейчас у озера, в бане…

В ясных глазах Бориса абсолютно чётко проступило - «эка невидаль!».

- Как убудем в расположение, передашь по постам, что там рубон…

Весь вид Бориса стал выражать усердие и готовность сию же минуту выполнить любое задание Родины, партии и правительства.

- По два человека с наряда, но не чохом, по очереди…

Борис стал воплощением ответственности и сосредоточенности.

- За собой - прибрать.

Боря изобразил «о чём ре-е-ечь, начальник..!» и откозырял:

- Есть!
- Всё, вали…

Борька развернулся и полез на камень.

- Борь…
- А? – обернулся Борис, готовый спрыгнуть.
- Обойди. Переломаешься весь…
- Да долго, тащ-к-дир, - дальше два опорных прыжка вверх, «пока, Айсарг!», хвост, тяжёлое «плюх» с той стороны, шелест кустарника и – тишина…
- Вышколенные… - одобрительно и немножко с завистью произнёс я.
- Эти-то? Да-а-а… - Лёшка был доволен, но чё-то уж слишком, - Особенно, если учесть, что на заставе никому в голову не придёт мне не то, что неполную - просто распечатанную пачку передать. И что ходу туда - с полчаса бегом. В один конец.

Мы заржали… Отсмеявшись, снова закурили уже из его пачки и надолго уставились на огни…

- Лёш, а длинный он, пляж-то?
- Отсюда… Вот где сидим, и до мыса – тыща семьсот сорок два метра…
- Ой..?
- Серёг, странный ты какой-то… Это ж моя территория! В дежурке вон карта висит… Масштаб: в одном сантиметре – двадцать пять метров. А в сейфе – и того крупнее. Считали уж… Позиция идеальная, конечно. Хотя даже для СВД далековато. Но от того мыса, в обе стороны, уже соседей зона ответственности – перекрываем… И вот, не поверишь - не тайга, вроде, но места такие, что я бы лично… Если б на этом… На клочке этом своём схоронился, хрен бы меня лет двадцать кто нашёл!

Огоньки завораживали…

- Лёш, сколько ж их там народу-то, а?
- Ну, считай… Огоньков сотни три. У каждого огня человек по десять… Это минимум. Что за компания – десять человек? Нас вон, не сговариваясь, и то восемь вышло. Двадцать, правда, многовато уже будет… В среднем по пятнадцать возьмём. Вот и получается… Сколько ж получается-то..? А-а, четыре с половиной тыщи. Это грубо. Бернаты да, считай, вся округа. Все тут. Латыши. И так по всей Латвии.
- И что. Вся эта орава… это… всю ночь голяком купается?
- Да нет, конечно, чудак-человек..! Молодёжь только… А молодёжь, она везде одинаковая – поддать да девок пощупать. И наши такие же… Но - наши-то по чужим хатам пьют, когда там предков нету. А эти – все здесь. Старики, их дети, дети их детей, внуки, правнуки… Все! Конечно, каждый у своих костров, в своих компаниях, но – все… А и трахнутся молодые, что ж с того? Не в подъезде же, не в грязи, не в парадняке под лестницей, а… Да ты сам посмотри, красота-то какая вокруг – море… сосны…
- Ну, а старшие-то чем заняты?
- Да тоже пьют! Пиво мегатоннами уходит. Хороводы водят, беседуют… Отдыхают, в общем. И так всю ночь – спать нельзя. Не положено.
- Почему?
- Нечисть лесная в эту ночь дюже вредная – спящего утащить может..!
- Опять ты..! Я ж серьёзно, а ты про ерунду всякую…
- Да ерунда, наверно, - согласился Лёха, - Только ты вот чего на Новый год до утра гудишь? Правда, что ль Деда Мороза пропустить боишься? Вот они ерундой-то и маются – Ваньку выберут, если своего нет, и – че-е-ествуют..!
- Какого Ваньку?
- Так Иванов день же..! Купало же Ванькой был. По-ихнему – Янис, древний бог плодородия. Дубовый венок – его… Всё, как у нас. Почти… И девку ему, чтоб Лигой звали. Лига сегодня тоже именинница. Вроде Аграфены нашей. Вот тебе и пара – стало быть, будет и плодородие… Наш-то бог плодородия Янис Филиппыч – поди, Галинку свою тоже у озера плющит… И молодцы!!! – Лёха аж зажмурился от удовольствия. И, помолчав, продолжил, - А у нас так празднуют? В городах, в посёлках позабыли уж все… Ты вон еле вспомнил. В лучшем случае, на пикничок-шашлычок выберутся, а как смеркаться начнёт - в тачку и домой. А ведь есть и у нас люди, в которых это крепко сидит. Вон Галинка Филиппыча-то..! Ведь у меня старшина заставы кто? Филиппыч? А хрен тебе – она, Галинка!!! Бой-баба. Хохлушка из глубинки. Так она в натуре боится, что нечисть к ней заберётся – на всей заставе подоконники да порожки крапивой завалила…
- А это ещё зачем?
- А не переступит нечисть через крапиву-то..! Бойцы ржут, подкалывают её, но идут, косят… И крапивы заодно в расположении не будет - двойная польза-то, а? Тройная даже – Галка им потом с той крапивы таких щей наварит..! А водила у меня… Земляк, кстати, твой, Кирюша. Умница. Так вот он ей и говорит: «Галина Тарасовна! Трубы-то печные мы с Вами упустили..! А нечисть эта завсегда через трубу лезет». С Галкой плохо стало! Минут двадцать в ступоре была, потом еле с крыши сняли..! Тут вся застава угорала, пока за вами не уехал… И уху сейчас под утро затеяла, чтоб самой не спать и никому не дать – вместе-то не так страшно..! Ты не смейся, чё ты смеёшься-то? Тёмная она, да? А по мне – так светлей поискать ещё…

Лёха опять закурил и, чуть не насильно воткнув мне, продолжил:

- И у нас, на Алтае, празднуют кое-где. Да не в каждой деревне даже... И кто - соплячьё одно, без родителей. А соплякам на Купалу этого насрать – они и помнят только, что можно до утра домой не являться, что купание голышом по-любому будет – положено! - и что под это дело надо бухлом запастись. И без родительского пригляда выходит только пьянство да б…ядство..! А эти – празднуют.

Где-то полыхнула зарница. Потом всполохи побежали по всему горизонту, делая силуэт МПКашки просто наклеенным – Лёшкины предсказания, похоже, сбывались. По кустам пару раз пробежал довольно ощутимый ветерок, но Лёха увлечённо продолжал:

- Вот гляди, ты мне всё про свальный грех толкуешь…
- Я?!! - но Лёха всё никак не мог успокоиться, будто опасался, что он не так мне что-то объяснил, а я его не так понял.
- Ну, я, я… Вот… Ещё пример. Не про латышей, правда… Про литовцев. В Латвии я с таким не сталкивался, врать не буду. Попал я на литовский хутор, на свадьбу. Случайно попал. Хутор, по местным понятиям – глушь. Но народу откуда-то понаехало – под сотню. И это, говорят, не много ещё, нормально. Стол под навесом, бабьё суетится, молодых нет ещё. А баня – здоро-о-овая, чуть ли не на взвод, а то и больше – натоплена уже… На хрена им такая баня, на хуторе-то? Приехали молодые. Из кирхи, между прочим. Во-о-о… И, прежде чем за стол садится, весь народ этот, всем кагалом… Ну, кроме дряхлых и сопляков совсем… С молодыми! Все - в баню… Нас с Надеждой тоже затащили, как не упирались мы! Но, смотрю, парится народ, ржёт, друг над другом подшучивает… Чё они там говорили, хрен их знает – там по-русски-то полтора человека могло… А я, хоть языки и похожи, тоже еле разбирал. Попарились – и за стол. И нормально всё – пьют, гуляют… А баня эта так всю ночь и топилась. И кому надо – так до самого утра туда и захаживал. И мало того, что из-за девок-то так ни разу и не передрались – пьяного ни одного не было..! Ну, чтоб в лом. А ведь я знаю таких деятелей с политуправы, которые местных за выкрутасы эти за извращенцев просто держат. За похабников. Это наши-то! Нет, Серёг, никакие они не особенные – другие просто. Вон мы сегодня тоже парились. Вот бы всем кагалом туда набились, а? Чё бы было? Скорей всего ничего, но праздник бы напрочь смазали – сидели бы потом за столом, как деревянные, глаз друг на друга не поднимая, и через часок – глядишь, разошлись бы…
- Ну, не зна-а-аю..! С Натахиными-то приколами?
- Ты Наташку не знаешь совсем. Внимания обращать не стоит – выпендрёж всё это… Юрку она до одурения любит и за него кого хошь порвёт. Вплоть до председателя КГБ включительно..! Было дело, Юрку с того света тянули… Так Наталья его на ноги поставила и на ВВК всех так построила, что они, со страху только, ему где надо и где не надо «годен» записали. А Юрка-то её просто боготворит. Да мы все за ней, как за каменной стеной.
- Как так?
- А врач она. Доктор. Но так как ещё и стерва порядочная, то и профессию себе выбрала под стать – стоматолог..! – Лёха заржал и, продолжая хохотать, продолжил, - Но на заставе - за всех. Вплоть до проктолога!!! Ой, мать их… Обложили со всех сторон: Галка за мной с пирожками носится, а Наталья – с тонометром. Плетёт моей, что у меня то то не то, то это, а моя слу-у-ушает, как дурочка, таблетки какие-то от неё таскает. А от Галки – отвары… Бр-р-р..! – Лёшку притворно передёрнуло, - Так что я, Юрка и Филиппыч – самые здоровые мужики в погранвойсках!
- А твоя-то кто?
- Да тоже всё, как по писанному. У нас же офицерская жена кто – врач, учитель, домохозяйка. Врач есть. Домохозяйка тоже - Галка. А моя – училка! Химии и биологии. Правда, и домохозяйка тоже – работы не нашла здесь. Ну, занялась тут… Ленинской комнатой… Уголком Дзержинского, библиотекой. Юркин хлеб отбивает. У моих и так мозги набекрень, а она им ещё и книжки втюхивает…

Над дальним мысом взлетела зелёная ракета. Потом ещё одна… Еще… И так пять штук подряд. Потом разом три красных одновременно. Потом белые – парами. Раз… Два… Три…

- Что это, Лёш?
- Да ничего… Соседи мои решили в праздничке поучаствовать – салют им, вишь, устроили.

Взвилась ракета и над МПК. Вторая… Лёха заорал в кустарник:

- Кто шмальнёт – трое суток ареста! Всем передай.
- Е-е-есть..! – обиженно донеслось оттуда.

Пляж по-своему ответил на приветствие. По кострам, видимо, начали молотить палками и они ярко вспыхивали, выбрасывая вверх огромные снопы искр – тут, там, сям… И вскоре весь пляж покрылся как бы ярко вспыхивающими звёздами. Лёшка покачал головой и задумчиво проговорил:

- Сплочённые… - и непонятно было, одобрительно это он, или нет.
- А ты слышал, как они поют? - вдруг встрепенулся он, - Слышал?
- Я? Слышал, вроде… - я покопался в памяти, - Или нет..? Не помню, Лёш. По пьянке все поют.
- Не-е-е… Не «шумел камыш» в три горла плюс пол-литра. И не Хазбулата всей свадьбой, дурными голосами. Они народные песни поют. Свои. Соберутся в парках. В скверах там… В лесу вот – и поют. Десятками, сотнями, тыщами…
- Ну, уж и тыщами...
- Да! Тыщами..! Свои народные песни. А наши-то: «Чой-то они так сплочённо поют? Что их так сплачивает-то – без партии и правительства?». Празднуете? Ну, празднуйте-празднуйте… А мы вам – усиление нарядов дежурной службы, активизация работы с агентурой, пропаганда среди лояльного населения, выявление активистов и профилактика с неопределившимися..! И был праздник-то национальный, а тут глядь – он уж националистический!!! Сами же наговняли, теперь сами же и расхлёбываем..!
- Тихо, Лёх..! – заговорил я отчего-то хриплым шёпотом, - Бойцы услышат. Не дай Бог, стуканёт кто…
- Кому? Юрке? Или он кому? Из своих партагеноссе? Не смеши. Юрка не дурней нас с тобой, и сам всё отлично понимает. Мне иногда кажется, что даже лучше и больше, чем мы с тобой… Ну, уж больше, чем я – точно. Не, мне с замполитом повезло. Были б все замполиты такими, может, такого бардака-то и не было бы! А за бойцов ты не переживай – тот же Юрка им в понедельник, на политзанятиях, мозги вправит и, если надо, всё, что я тут накосорезил, подрихтует и согласует с мудрой национальной политикой партии. Не, вот, Серёг, ты скажи, почему они Лиго до сих пор празднуют, а мы Купалу – нет? Почему?
- Ну, почему-почему..?
- Да потому что у нас великая октябрьская социалистическая революция аж в семнадцатом годе была, а у них – в сороковом, типа..! А на деле-то и вообще в сорок пятом. Потому что у нас гражданская война в двадцать втором закончилась, а у них – в середине пятидесятых. Потому что у нас после Иосифа Виссарионовича уж повыходили все, а у них только-только сажать закончили… Вернулись мы в сорок пятом и чуть не треть тут пересажали, перестреляли да выслали. И понеслась – до середины пятидесятых по лесам шарится..! Мы за ними, они от нас, мы за ними, они от нас… Стало быть, последние-то, которых в середине пятидесятых посадили, вот в эти-то три-четыре-пять лет и повозвращались уже. И сейчас сидят эти сидельцы там внизу, у костров, и празднуют… Они празднуют, а мы тремя караулами на них пялимся – два с лесу, из кустов, один – с моря. Огонёчками светит… Да ещё и ракетками постреливаем: мол, празднуйте, но не очень-то – под контролем всё. И о чём сейчас этот сиделец молодой поросли там рассказывает, о чём вспоминает? На бранд-вахтенные огонёчки-то любуясь? Лагерные вышки он там сейчас вспоминает! И о них, поди, и рассказывает…
- Слушай, а чё ты за них аж испереживался-то весь?
- Я? За них?!! Да мне насрать на них!!! Меня наша тупость бесит. Взять хотя бы Лиго эту… При царе-батюшке, при немцах… Тех ещё, довоенных. При айсаргах своих они…

Айсарг резко встал и развернулся к нам, ожидая продолжения.

- Тихо-тихо, Айсарг… Сидеть, - торопливо проговорил Лёха и, увидев мою удивлённую рожу, радостно заржал, - Во эффект!!! Сколько раз уж видел, а привыкнуть никак не могу..!
- А… А кто это?
- Да были тут… Типа, добровольные воинские формирования. До войны ещё. Как сейчас говорят, в буржуазной Латвии. С точки зрения боеспособности – нули полные. Этакий ДОСААФ при павлиньих мундирчиках. Ну, оно всегда так – чем беспомощнее армия, тем опереточней мундирчик… Но они их тут дюже уважают. А в последнее время что-то опять вспоминать кинулись – видать, не один из сидельцев из них будет…
- Ну, и как они… на него-то реагируют? – я глазами указал на пса.
- Некоторые – как ты… Меньшинство. Большинство – сдержано улыбаются. Недо-о-обро так… А как узнают, что у него девять задержаний, да два ножевых – оттаивают… Бравый в их понимании пёс-то получается – настоящий айсарг! – хохотнул Лёха, и тут же поспешно прибавил, - Сидеть, Айсарг, сидеть! Нормально всё…

Я тоже посмотрел на Айсарга новыми глазами, а Лёха, между тем, продолжил:

- Так во-о-от… И гуляли они тогда Лиго эту неделю. Не-де-лю..! – раздельно, по слогам провозгласил он, отбивая себе ритм ребром ладони, - А мы пришли? На выходные выпадает – гуляй себе! А нет – перетопчешься…
- Что им, праздников мало, что ли?
- Да не в этом дело..! Они и сейчас-то после Лиго до сентября отойти не могут и толком-то ни хрена и не делают… Свой был праздник-то, народный. Говорю ж – самый для них важный в году. Пивка выпить, искупаться, через костёр сигануть… Песни свои хором попеть… Народные. Всего и делов-то. А нам в каждой их песне «Хорст Вессель» чудится!!! – Лёха чуть покосился в мою сторону и пояснил, - Гимн такой… нацистский. Айсарги эти… - псу надоели без нужды понукания и он, спрыгнув с камней, улёгся у Алексея в ногах, высоко подняв морду. Лёха потрепал его между ушей и продолжил, - Так вот они, айсарги эти, и составили костяк латышского батальона, вошедшего в легион СС. Это как немцы пришли. А как ушли – всем гуртом в леса подались..! Но местные их от немцев здо-о-орово отличают – они у них чуть ли не народные повстанцы и национальные герои получаются… Борцы за свободу Латвии от нацистов и коммунистов..! А творили-то что!!! В эсэсовской же форме. А-а, да ты знаешь, поди… То же самое, - Лёшка надолго замолчал, уставившись на горизонт.

Погода за это время уже основательно испортилась – в кронах сосен почти беспрерывно шумело, а стволы начали поскрипывать, как корабельные мачты. Но я молчал. Видно было, что у этого отличного парня из Сибири, офицера и командира, каких поискать, полный разлад в душе. И что это его гложет. Долго… Муторно… Вдруг он решительно полез за сигаретами, прикурил, забыв предложить мне, и зло заговорил:

- А слышится в них «Вессель» этот. Слышится! Сплачиваются они… Зачем? Против кого? Ясно зачем. Ты что ж думаешь? Что я, после того, что тебе тут наговорил, присягу забыл?!! Не-е-ет..! Я – чекист-закордонник. Погранец. «Мухтар». Цепной пёс режима, если хочешь, и дело своё туго знаю. Вот и получается, что я тут нужен. Ты нужен. И такие, как мы – во, как нужны!!! – Лёха резанул себя большим пальцем по кадыку, - Потому что, такие же, как мы, тут накосорезили, всех вокруг против себя восстановив, а теперь уж делать нечего, кроме как в вертухаи подаваться. А здесь ведь, кроме нас с тобой, и простые русские люди живут. Гражданские… И поначалу, видать, хотели жить, как все… С соседями ладить – дружить, да друг к дружке в гости ходить. И ходили. И на Лиго эту чёртову тоже ходили. За компанию… А пьяные ж все. А обиды-то старые по пьяному делу – ох, как всплывают..! Раньше молодёжь местная на Лиго с кнутами ходила. С пастушьими… И не попрёшь – непременный атрибут народного костюма..! Запоротых находили. Наших. И женщин. И… Смотреть страшно. Подкорректировали в Москве мудрую национальную политику – поотымали хлысты… А народ же в лес идёт – костры жечь, сырок порезать… И без ножа? А как его запретишь, кухонный-то? В общем, не знаю, как в городах, а чуть место поглуше, так сидит русский народ на Лиго эту по домам да квартирам, да за семью запорами. Или как мы вон – по воинским частям да запретным зонам. И это зде-е-есь – в се-се-сере родном, как твой Алик говорит… И не делает никто толком ничего – бытовуха на почве пьянства. Чё с ней поделаешь-то..?
- Да какая ж бытовуха, Лёш..?!!
- Бытовуха, Серёг, бытовуха… Хулиганство! Ты, что ли, под это дело национальную неприязнь подведёшь? А погоны не жалко? В Москве этого слушать не хотят, и там разговор короткий – комиссий одну за другой, с широкими полномочиями… Следствия возобновлять? Пересуживать? Хрен тебе – карать!!! Карать за то, что мы тут, на местах, головы садовые, вместе с местными парторганизациями и администрациями, мудрую национальную политику партии так извратили, что её теперь, верную на все времена, и не узнать вовсе..! Так что истинное-то положение вещей хрен кто когда кому и доложит – кто за кресло трясётся, кто за погоны, кто элементарно за семью, детей – понять людей можно..!
- Так ты, Лёш, нас специально сюда затащил, да? От лишних неприятностей?
- Да, специально. Тем более, что вы вообще святыми оказались – и не догадывались даже, что они вам грозить могут.
- Да уехали б мы к вечеру, и…
- Куда?!! Из Латвии в Латвию? Там, в Лепае что – другая хрень?, - опять «по-местному» произнёс Лёха, к чему я уже начал привыкать, - Или я шальным лейтенантом не был?
- Старшим… Старшим лейтенантом, - машинально поправил я.
- Ах, извините, господин поручик...! Ничего, что сижу? – без тени юмора проговорил Лёха, и продолжил, - Прибывает офицер в часть… Молодой, здоровый парень. Формально, по календарю – под выходной прибывает. Он что, в расположение попрётся? Не смеши..! Сбросили б вы с Аликом пожитки где-нибудь, «по штату» переоделись, да и намылились бы… В «Юру», скажем… Или в «Каю». Там – вмазали. И не напиток «Байкал» - чё покрепче… А лето, Прибалтика – гормон играет. Баб бы склеили. Вам их вести некуда. А они – местные оказались..! Вот пруха-то – стало быть, продолжение будет! И рассказывали бы они вам до закрытия, какой у них сегодня весёлый и светлый праздник. И потащили бы вас с собой. Без задней мысли, так – вечер продолжить… А вы бы, как бараны, и попёрлись – вам этот праздник по барабану, вам лишь бы на половое довольствие встать! А в парке лепайском, в дюнах – и пива море, и весело… Глядь – и девки ваши уже голяком у берега плещутся. Но это вам казалось, что они – ваши… Тут ещё и город весь. Кто такие, хоть и «по гражданке», вы б не скрывали. Да и скрывали бы – говорите ж по-русски только..! И не прибыли бы два старших лейтенанта флота в расположение ни в выходной и ни в будни. И вообще бы уже никогда не прибыли - никуда… А то, что вас бы, от греха, лепайская комендатура свинтила бы, шансов мало. А и свинтила бы – это ж залёт..! Оно вам надо? Да и уютнее у меня, чем в комендатуре-то. В камере… А? – и Лёха снова подмигнул. Но отнюдь не весело.
- Нет, Лёш, сейчас уже ясно всё… И спасибо тебе. Огромное… Но, положим, раскололи нас. И что, на офицера руку поднимут? На державного, казённого..? При погонах?
- В прошлом году… На Лиго, кстати… Повесили в этом самом лепайском парке плакат. На эстраде-ракушке повесили. «К 64-ёхлетию Великого Октября – 64 трупа оккупантов!». Три дня висел. Почти… Высоко, говорят – снять, мол, сложно.
- И что?
- И ничего…
- Не выполнили, значит?
- Не выполнили. Но счёт открыли. И не футбольный… Очень даже хоккейный счёт получился – семеро. Все – военнослужащие… Вот и в дивизионе том, куда вы путь держите, матрос пропал… Из увольнения не вернулся. Поначалу думали, на бабе завис. Ждали-ждали – нет его. Гарнизон перетрясли – патрули там, розыскные мероприятия… Нету. Решили – до дому подался. Запрос по месту жительства, с родственниками плотно поработали. Не объявлялся… Ну, рано или поздно, объявится - записали в дезертиры, да во всесоюзный розыск подали. А в ноябре, аккурат к этой самой 64-ой годовщине, приходит в дивизион посылка. Бандеролька. На имя начпо. А в ней – лицо его. Матроса этого.
- Как..? Как лицо?!!
- Ну-у-у… Кожа с лица. На деревянную чушку натянутая. Аккуратно так… На гвоздиках. А он здесь вообще никаким боком – куда призвали, там и служил. И не в комендантском взводе даже - рядовой матрос с рембата дивизиона строящихся и ремонтирующихся кораблей…

Я был ошарашен. Раздавлен просто. Едва верилось… Но смысла Алексею врать не было никакого.

- И… И… что? – я мгновенно охрип.
- А ничего. Результатов следствия не доводили пока. Да и есть ли они, результаты-то эти..? Так что, Серёг, с месячишко тут на юрмальских пляжах проваляться и жить… А, тем паче, служить – это, как говорится, две большие разницы.
- Это в прошлом году было. А в позапрошлом, - продолжил Лёха, закуривая, и уже не забыв угостить и меня, - психическая атака приключилась. Как в «Чапаеве»… Видел? Во-во… Здесь, у меня, - он махнул сигаретой в сторону огоньков, - Не знаю, с чего уж они там завелись, но под утро уже, позже четырёх, поднялось человек пийсят… Пьяные все. Голышом. В веночках одних. Встали рядком – мальчик-девочка, мальчик-девочка… – взялись за руки… И попёрли. На запретку. С песней…
- И ты..? – я откровенно боялся услышать ответ.
- Поорали… Чтоб по Уставу всё было. Идут… Ну, дали очередь…
- По ним?!!
- Дурак что ль?!! – взвился Алексей, - Они ж – дети!!! В воздух. Ну, и разбежались они… Год потом отписывался. Майора опять отодвинули…
- А… Если б не разбежались..?
- Что «если б не разбежались»? – медленно переспросил Лёха, всё, видно, отлично понимая.
- Ну-у-у… Не разбежались они? Так бы дальше и пёрли..?
- Ну, ещё б дали…
- Лёх! Не увиливай! Всё, вот она - запретка…
- Задержал бы пару-тройку… Желательно зачинщиков. А нет – так назначил бы… Из этих бы… Из задержанных… Зачинщиками-то.
- Да больше их! Больше, чем твоих кордонов, постов с секретами и тревожной группой в придачу!!! Свалка б началась… Тут уже, на запретке! Ну?!!

От зарниц стали доходить едва слышные отголоски далёкого грома. Алексей молчал и нервно курил. Потом обернулся ко мне всем телом и в упор спросил:

- Ты хочешь знать, отдал бы я приказ открыть огонь по этим свихнувшимся от водки соплякам?
- Да.
- А как же? – зло заговорил Алексей, смяв чуть начатую сигарету, - А как же?!! И стреляли бы..! Я здесь для того и поставлен – свинчивать да стрелять! Стрелять да свинчивать… Но тогда бы уж я от жизни своей непутёвой ничего больше и не ждал бы. Выполнил ты, товарищ капитан, свой воинский долг, проявил верность присяге – а теперь проваливай отседова… К х…ям собачим..!
- А сейчас-то ты чего ждёшь?
- Я? Как чего, - и Лёха неожиданно деловито и спокойно стал перечислять, - Первое – звезду майора. Второе – жильё. И третье – демобилизацию. И будь у меня первые два – дня бы я тут не задержался.
- А не отпустят?
- Кого? Меня?!! Мила-а-ай..! Да во мне столько дыр, что не на одну – на две военно-врачебные комиссии хватит!!! Не-е – майора к пенсии, какое-никакое жильё – квартиру там… Или дом лучше. И – ДМБ. Всё! Хоть сыном займусь, пока совсем в оболтуса не превратился…
- Так у тебя – сын? А где ж он?
- Вот и я говорю – где ж это он? Экзамены уж неделю, как закончились, а оболтуса этого всё не-е-ет… В Казани он. В кадетке. Суворовец, мать его… Надежда моя: «Лёша-а-а… Костик на каникулы к нам не сразу приедет… Они с мальчиками хотят по Волге на пароходе проехать. Экскурсия у них, кажется... Так я думаю – пусть? А, Лёш?». А у этого оболтуса на самом-то деле – двойка по экзамену..! И в году еле-еле «трояк» натянули, чтоб до экзаменов только допустить. Щас сидит, видать, шуршит страничками… Переэкзаменовка! Об-болтус..! – смачно закончил Лёха, улыбаясь во весь рот.
- А ты-то откуда знаешь?
- Я-то? Ну, ты даёшь, Серёг..! Откуда я знаю? Позвонил, кому следует, и вот – знаю… А Надежда моя – умрёшь с неё – ходит гоголем..! Решила-таки проблемы кровиночкины-то… Ещё и денег у меня взяла – «Костику на экскурсию». Конспираторы!
- Пороть будешь? – так же улыбаясь уже, спросил я.
- Да нужен он..! – наплевательски-притворно сказал Лёха. И с затаенной гордостью прибавил, - Он уж выше меня…

Точно в центр горизонта, почти вертикально ударила первая молния. И задержалась на мгновения, как бы приглашая собой полюбоваться - ярко пульсируя, она разветвлялась вверху на короткие змейки, скрывающиеся в громадной чёрной туче, ею же освещаемой, будто ветви в косматой кроне…

- Ну, вот тебе и Иванов дуб, - зачарованно проговорил Алексей, - Как по заказу… Щас ливанёт, и разгонит всю эту братию к чертям собачьим..! И пойдём мы с тобой, Серёга, с дорогой душой… - и тут все звуки потонули в страшном грохоте. До нас докатился гром..! Сначала он оглушил нас одним мощным разрывом какой-то чудовищной шрапнели, что Айсарг аж чуть взвыл и втянул голову. Потом разбросал во все стороны разрывы послабее, став совсем похожим на беглый артиллерийский огонь, ведомый какой-то немыслимой небесной батареей… И, наконец стал понемногу затихать. И тут, на фоне последних, едва слышных уже раскатов, ясно донеслись далёкие автоматные очереди - три грамотные, по два патрона, и одна подлиннее, патронов на пять-на семь. Левое ухо Айсарга развернулось на звук… Тут же вспыхнул прожектор МПК и луч, дернувшись, пошёл влево по пляжу, вскоре заплясав на небольшом пятачке в дюнах, где копошились какие-то муравьи…

- Всё, - упавшим голосом проговорил Лёха, взглянув на часы. И - раздражённо, - Допи…делись..! – Накаркал!!! – уже орал он. Вскочив на ноги, он заорал соседней вершине, - Что там..?!!
- Выясняем… - Борькин голос тоже стал напряжённым.
- Быстрей давайте..! Я на двадцать восемь-три буду. Туда доложишь…
- Есть..!
- Пошли, Серёга. И – в темпе..!

Айсарг, почуяв путь домой, рванул вперёд и скрылся в темноте. Для нас же путь назад, через заваленную камнями впадину между вершинами, оказался сложнее, чем сюда – хоть уклон был и небольшим, но сейчас он обернулся подъёмом… Да и времени сейчас было в обрез. И всё-таки, стараясь не сбить дыхание, я спросил:

- Как он здесь узнает-то..?
- Во-о-он сосна… Видишь? – Леха указал на крону дерева, едва выглядывающую из-за холма, - Там у них телефон… Вертушка полевая. Надо бы и сюда его, да всё руки не доходят – то одно, то другое, то кабеля нет…

Судя по тому, что от высоченной по логике сосны торчала одна верхушка, можно было сделать вывод, что от холма она довольно-таки далеко.

- А рации нет, что ли?
- Есть… Сто двадцать девятая.
- Так чё ж…
- А ты побегай с ней! Тут-то…

У плоского камня, где нас разыскивала Надежда, уже поджидал Айсарг и переводил дух Борис:

- Тащ-к-дир! На кордон прибыл дежурный по караулам… С десанту… - Борис замялся.
- …рой, - закончил за него Алексей.
- Так точно, с десантурой… Чё-то стали местных задирать…Или наоборот... Те их… Дошло до драки…
- Наши при делах?
- Ни-ни.
- Десант кого задел?
- Никак нет. Огонь отсекающий…
- Что ж они, на плечах доблестного десанта чуть не к кордону прорывались?
- Никак нет. В глубине пляжа стрельба. От кордона метров сто пийсят-двести будет…
- А какого ж… Чё они там позабывали?!!
- Не могу знать… - Борька прибавил ещё «тащ-к-дир». И мгновенно расстроился…

Алексей же, напротив, заметно успокоился. Чуть подумав, он продолжил расспросы:

- А мен… - пришла очередь замяться Алексею, - Милиция что?
- Четыре патрульные машины по границе дюн. Пока не вмешивались…
- Когда прибыл-то? Этот… дежурный по караулам?
- Двадцать шесть минут всего…
- Почему не доложили?
- Замполит доклад принял…
- Почему МНЕ не доложили?!!
- Виноват… Не хотел тревожить. Да ведь ничего ж особ…
- Дал бы я тебе… - но Алексей сказал это скорее задумчиво, чем в сердцах. И что-то решив, не торопясь, продолжил, - Вот что, Борис…
- Заставу – «в ружьё»..?
- Отставить… Бодрствующие смены – на товсь. Тревожной группе – «в ружьё». По прибытии – доклад. МНЕ доклад. Выполнять!
- Есть! – и Борька со всех ног кинулся в кусты, как ныряют с мостков в речку деревенские пацаны…

- Пошли, Серёг. Праздники, кажись, кончились. Начались будни…

Айсарг взял с места и широким галопом понёсся вниз.

- Может, и мы пробежимся? – предложил я.
- С холма не очень-то пробежишься – внизу костей не соберёшь. К озеру спустимся, там и пробежимся, - и Лёшка боком, широкими приставными шагами пошёл вниз…

Мы бежали вдоль берега озера, а позади то и дело вспыхивали молнии и сюда, в низину, докатывался гром. Издалека послышался командный голос Натальи, кого-то там подгонявшей:

- Ребят, ну зажигайте уже..! Щас ливанёт – всё ж коту под хвост…

В свете молний различилась огромная куча дров где-то в полтора человеческих роста с водружённой на самом верху разбитой бочкой, а у подножия сооружения возились на карачках два бойца. Наталья - руки в боки, локотки вперёд – руководила. Позади, у баклаги хлопотала Галина. Увидев нас, она выпрямилась и застыла, а Наталья бросилась со всех ног навстречу, по-бабьи разбрасывая ноги и сжимая одной рукой ворот сарафана на груди. Схватив Лёшку за рукав как бы для того только, чтоб остановиться, и еле переводя дыхание, она спросила:

- Что там, Лёш..? – и ищуще стала заглядывать ему в глаза.
- Нормально всё, Натуль… Юра где?
- На южный кордон уехал… Кирилл за ним заезжал.
- Командыр! – в окне бани торчал Филиппыч, протягивая трубку полевого телефона, - З кордону..!
http://perevodika.ru/forum/index.php...=0&#entry18892
Продолжение
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом

Последний раз редактировалось Таллерова; 22.11.2009 в 02:02.
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 26.10.2009, 23:59   #3
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию НЕПЕРЕДАВАЕМЫЕ ПРЕЛЕСТИ СОВЕТСКОЙ ПРИБАЛТИКИ

Сергей СМИРНОВ

НЕПЕРЕДАВАЕМЫЕ ПРЕЛЕСТИ СОВЕТСКОЙ ПРИБАЛТИКИ


Часть вторая

Лёшка быстрым шагом подошёл к окну и, нажав тангенту, бросил в трубку «кто?». Филиппыч, не отходя от окна, навис над Алексеем, готовый выполнить любое его указание. За ним маячила Надежда. Алексей продолжал время от времени коротко бросать в трубку «где?», «когда?», «сколько?», «зачем?», «почему?», «как?», подолгу слушая ответы. Айсарг не отходил от него ни на шаг. Наташа, зябко обхватив руками плечи, задумчиво пошла в дом. За ней, деловито вытирая руки о передник, торопливо пошла и Галка. От костра с баклагой остались уже одни ярко светящиеся угли. И над всем этим стоял густой, вкуснейший до одури запах наваристой ухи… А я и вышедший перекурить Олег с неловкостью ощущали свою полную ненужность.

Грамотно сложенный кострище занялся сразу и длинные языки пламени с трёх сторон уже полизывали бока невесть как установленной сверху бочки. Лёшкино общение с кордоном приобрело двухсторонний характер – он уже давал пространные директивы, да и спрашивал тоже куда более пространно, уточняя всякие детали. Стали слышится «хорошо», «молодца» и «добро»… Не отнимая от уха трубки, он левой рукой часто-часто замахал к себе ладонью, и Филиппыч с готовностью вставил ему в рот "беломорину" с уже замятым мундштуком и, перегнувшись из окна, дал прикурить.

- Да иди ты?!! От-сссу-у-у…ка..! Да не можем мы его задержать… Пусть торчит под предлогом, что, мол, не весь личный состав ещё подтянулся… Ему ж не видно ни черта … От тебя-то… И свидетелей побольше, свидетелей… Не-не-не-не..! Тебя вполне достаточно будет… Независимых..! Ментов… Вяжут? Хорошо, пусть вяжут… Отсекли? Успокоились? Хорошо-о-о… Нет, жёстко. У нас – жёстко. Их - в последнюю очередь. Прибыл?!! От-лич-но!!! С запретки его пока не выпускай и сведи их, сведи! Пусть пообщаются..! Во… молодца… А здорово..? Нет? Ну, а запах-то, запах? Прекрасно!!! Вот пусть и принюхивается… А сам – доклад… Тут же..! Да, и в комендатуру, и в гарнизон… Не, туда сам доложу… Распишу… Во-во, под хохлому… Как втянутся, сразу выпускай – пусть едут… И носа никому не казать – нету нас тут и не было..! Да-да, бойцам… Ну, на шлагбауме-то – понятное дело..! Да, и на выезде уже пусть секреты помаячат… Между прочим так… Добро! С латышами пусть менты разбираются… Как до дела дойдёт – они такого понапишут..! Чё было и чё не было!!! Десантуру-то не помяли? Нет? Это ерунда… Пусть сами… Как хотят, так и подают… Как десантуру отправишь, шлагбаум – в гору! Пусть катятся..! Да не досматривай ты никого!!! Рожу разбитую увидишь, задерживай – и ментам..! Остальных – пинком под зад… Да? А тяжёлые есть? Есть? Да?!! Наше дело – сторона… Ай, молодца! А? Чего? Не… Это - как народ схлынет… Нет, и всё! Пусть хоть раз в год поработают… Начнут настаивать – патруль подготовь. Мол, штатное время подошло… И, прежде, чем отвалят, с ними пусть всю зону и пройдут… С ментами, с ментами… Пляж, да-да, пляж… Ничего не надо, нет..! Пусть обозначатся только… Молчком… А менты на что? – напряжение на лице Филиппыча заметно спадало. Да и девчонки, украдкой выглядывая из дома, смотрели уже не с тревогой, а заинтригованно, что ли… С интересом.
- И не рассусоливай там – нечего лишний раз светиться… Как народ разбросаешь, давай к нам… Ждём… Да… А как ливанёт, всё само собой устаканится… Проблемы какие – сразу сюда… Отбой по готовности. Всё, Юр, до связи… Ждём, - и Лёшка протянул трубку Филиппычу.
- Командыр, жрать-то будэм? – улыбаясь уже, спросил Филиппыч.
- Будэм, будэм, - передразнил его Лёха и со счастливым лицом уставился в небеса. Вдруг стало ти-и-ихо тихо – ни ветерка… Лёха со всей дури хлопнул в ладоши и заорал в окно, - Девки-и-и!!! Ща ливанёт..! Тащи хаванину в дом! Натаха..! На-та-ха!!!
- А?!!
- Юрка где-то через полчаса-час будет – готовься мужа встречать!
- Закусив подол?
- А як же?!! – вставила Галка, и вот тут-то… всех и отпустило! Окончательно. Девки заметались с террасы в залу, служившую одновременно и раздевалкой, и комнатой отдыха, расставляя по лавкам приготовленную снедь, а мы с Олегом пытались втащить туда освободившийся стол… Причём Филиппыч нам отчаянно мешал, следуя в строго противоположном направлении – он перетаскивал оперативный телефон, наоборот, на террасу. Причём он же нас ещё и торопил, т.к. ему было «дюже трэба» снимать с костра уху, и именно с нашей помощью. Бойцы-костровые подтапливали каменку – для Юрки, видимо… А Лёха разжигал камин, вполголоса матерясь, потому что никто не удосужился заготовить щепу…

Торжественной процессией, наконец, двинулись «по уху». Мы с Олегом, как бы конвоируя, шли по обе стороны живописной пары… Филиппыч, округлив от страха и напряжения глаза, всё время поворачивался спиной к наседавшей на него со всех сторон Галине, бережно прижимая к груди две бутылки водки. Та орала, что и одной «будя», нещадно его колотя, а он, поминутно вставляя «от бисова баба!», доказывал, что «на тры лытры – стакан», и, стало быть, на пятнадцать – две «пол-лытры тильки-тильки» будет. Сошлись на одной бутылке и ещё «трошки», причём «трошки», по Филиппычу, опять получались стакан, т.к. меньше меры, он, похоже, не знал. Стакан был налит аж до краёв и мигом опрокинут в баклагу под возмущённое Галкино «цэ ж пол-бутилки, чорт!», и Филиппыч коршуном схватил полную бутылку, а Галка – початую. Филиппыч, с выражением священного ужаса и восторга одновременно, перевернул бутылку над баклагой вверх дном и зачарованно наблюдал, как водка с бульками уходила в булькающее же янтарное варево, отдавая в атмосферу пьянящий пар… Весь вид его как бы говорил – «шо ж я назробыв-то..?».

Мы с Олегом осторожно, не в ногу, понесли баклагу на толстенной осине в дом и тут упали первые капли дождя – тяжёлые… редкие… И едва мы поднялись на террасу, ливень вдарил стеной!!! «Ура-а-а..!!!» заорали на голоса все присутствующие, снова обретя с надетыми венками вид подгулявшей нечисти. Вовсю разгоревшийся костёр мигом почернел, с шипением дав огромный столб густого белого дыма… Но внутри чёрной костровой кучи – пылало, как в аду… Вертеп!

Рассевшись, начали прямо с ухи. Сказать, что она была хороша – вообще ничего не сказать..! Прозрачный, клейкий бульон в огромных и переливающихся каплях жира давал бы возможность рассмотреть и аккуратные дольки картошечки, и кружочки морковки, и малюсенькие луковки, и что там было ещё… если б не затянувшая всю поверхность толстая и ароматная «ряска» из укропчика, петрушки, базилика и зелёного лучка. Из «ряски» сказочными островами вздымались куски щуки и судака, вокруг которых плавали ломаные кусочки рыбёшки поменьше и нежно-розовые раковые «шейки». Аромат бульона, зелени, «душок» костра и еле угадываемый запах алкоголя… М-м-м… Собственно, это «м-м-м» и было всем, что раздавалось за столом после первого, такого долгожданного, и такого простого тоста – «вздрогнули..!»

Первые три рюмки, положенные в любой компании людей в погонах, прошли спокойно – люди насыщались. И несмотря на то, что это было продолжением, так сказать, банкета, аппетит у всех проснулся зверский. Я несколько напряжённо ожидал именно третьего тоста, т.к. иногда он сопровождается в таких компаниях каким-то… Излишним пафосом, что ли..? И я почему-то сразу начинаю чувствовать себя неудобно. Но нет – выпили не чокаясь, но и не вставая и без ненужных речей. За этим столом знали, за что пьют. Галка, правда, помянула по матери «клятую речку». И даже всплакнула. Но вполголоса, тихо. И Филиппыч, против обыкновения, никак на неё не отреагировал, а, глядя в стол, молчал…

У семьи Филиппыча был свой ритуал вкушения ухи – они с Галиной добавили в свои миски по большущей ложке местной, домашней, аж бежевой на цвет сметаны. А Лёха удивил ещё больше – в жирную, донельзя наваристую похлёбку положил ещё и приличный шмат чуть подтаявшего масла. Ел обстоятельно - локтями по-хозяйски на стол, аккуратной горкой складывая ломаный кусочками хлеб. Галка постоянно всем подкладывала и, казалось, что миски превратились в какие-то волшебные «непроливайки». Наконец, народ издоволился и стал откидываться на спинки… И тут Галина, гордо подняв палец, провозгласила:

- На курыном бульоне..! О!!!
- От бисова баба..! Уха ж!!! – Филиппыч в сердцах аж ложку швырнул, - З рыбы..! Утюхала-таки… Куру!!!
- Две..! – и Галина для пущей убедительности растопырила перед самым его носом два пухлых пальчика.
- Всё… Двойня, - невинно хлопая глазками обронила Наталья. И поймав на себе непонимающие взгляды окружающих, так же невинно и объяснила, - Двойня будет… Раз два раза-то втюхали…

«Филиппычи» мигом порозовели, а за столом все покатились со смеху. Совсем чуть-чуть погодя к нам присоединилась и Галка, а Филиппыч недовольно сопел… хитро и довольно улыбаясь. И – понеслась..!

Надежда навыдумывала каких-то шарад с фантами, и все фанты были с театральным уклоном – обязательно нужно было кого-то или что-то изобразить. Потом этот театр превратился и вовсе в театр абсурда – девки поотнимали у нас шмутьё, и, нарядившись мужиками, стали лепить из нас баб… Вульгарных до омерзения, т.к. косметики своей они на нас не жалели..! Наталья, сидя у подведённого и подкрашенного Лёхи на коленях, льнула к его чудовищному «бюсту», сооружённому из тряпья и перекрученного полотенца, и томно сокрушалась, что до сих пор совершенно не понимала лесбиянок. Потом мы с ней оторвали какую-то абсолютно разнузданную джигу, причём я за ней безбожно волочился, уже ничего не боясь, а Алик наблюдал за мной, вылупив глаза, ещё ничего не понимая… В довершение всего вся эта банда сплясала под «Всё могут короли…» форменный танец дикарей. Особенно импозантен был Филиппыч - в веночке, с накрашенными губами, и в Натальином льняном сарафане, расстёгнутым практически до пупа..! Пару раз за время этого балагана Лёха срывался на террасу на противный зуммер оперативного телефона – лично принимать доклады. Пару раз крутить ручку телефона ходил и Филиппыч – передавал на кордон какие-то очередные Лёхины соображения… Наконец-то на улице просигналил УАЗик, и вся толпа, одновременно заорав не то «Юр-а-а-а!!!», не то «Ура-а-а!!!», ломанулась наружу…

Оказывается, дождь уже кончился, и давным-давно рассвело – только тучи мешали об этом догадаться. Сейчас же они рваными клочьями стремительно разлетались во все стороны горизонта, так же стремительно тая на глазах. Отъезжавшие в расположение бойцы и водитель Кирюха рассматривали представших перед ними командиров приблизительно с таким же видом, с каким Филиппыч следил за исчезновением водки в баклаге с ухой. Юра же обозревал всех с явно притворным осуждением и сокрушённо качал головой. Его затащили на террасу и усадили в угол - прям на усыпанный крапивой парапет. Он был до невозможности красив – без фуражки, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами и в «распетнёнке» с расхристанным по плечам воротом-капюшоном. Туда бы ещё тельник, в ворот-то – вылитый был бы морпех. На комбез была наброшена самострочная «разгрузка», из многочисленных карманов которой торчало невиданное количество снаряженных рожков. На коленях - пока ещё не очень привычный «калаш» АК-74. У правой ключицы матово отсвечивала гранатка РГ-42. У левой, рукояткой вниз - «нож разведчика» НР-60. На пузе, в расстёгнутой кобуре – воронёный «макар». Рэмбо..!

Юрка закурил Лёхин «беломор» и, обведя собравшихся взглядом, только было открыл рот, но Лёха перебил:

- Девчонки, зябко… Идите в дом, - и добавил в чуть обиженные глаза супруги, - Надюш, мы щас… Перекурим только… - потом снова огляделся и сказал уже Филиппычу, - Вань, развлеки пока дам – мы скоро.

И всё. Сначала жены, а теперь и старшина спокойно и без всякого выпендрёжа ушли, и сразу стало понятно, что мы оказались на строевом собрании офицеров, объявленном спокойно, без надрыва и абсолютно в соответствии с субординацией. Мы с Олегом тоже потянулись было к двери, но были остановлены Лёхиной открытой ладонью – властно, но без нажима. И приглашающий жест Юрке – мол, давай…

- Так во-о-от… Дежкаром сегодня подполкаш заступил… Из артполка, - начал Юрка и обратил взгляд на Лёху.
- Чмо – гнус и пьянь, - выдал Лёха исчерпывающую характеристику и Юрка продолжил:
- Припёрся он под утро на кордон… «Инспектировать объект повышенного внимания»…
- Вмазать на халяву, да на баб поглазеть. А доведётся – и пощупать, - вставил Лёха.
- Да-а-а… Припёрся уже датый. Хорошо датый. С КАМАЗом десанта… Восемнадцать рыл с прапором во главе. Чуть не вся бодрствующая смена со всех постов гарнизона. Красавцы… - сладко улыбнулся Юрка, - Банда, - всё так же сладко и без тени осуждения продолжал Юрка характеризовать прибывших на кордон десантников, - Рукава засучены, стволы наперевес… Береты на затылках не пойми, как держатся – будто гвоздиками прибиты..! Ну, и понятно, тельники до пупа. Трое после Афгана. Дослуживают по ранению. Прапор тоже за речкой побывал… Короче, приехал этот подполковник и давай на кордоне права качать. Шлагбаум ему подними… Наши – ни в какую. Артиллерист, мать его..! А прапор уж в мыле весь – десантура по-тихому по пляжу-то разбрела-а-ась… Наши ему резонно вполне – никаких распоряжений, мол, по поводу вас не поступало, а комендатура тут не указ… Погранвойска мы, комитет… Да, Лёш, ребят отметить бы..?

Лёха согласно прикрыл глаза и Юрка продолжил:

- Плюнул, значит, артиллерист… Понятно, пообещал всем нашим триста лет дисбата на всех, и дунул за десантом. Что там точно случилось, не понятно пока, но внутреннее расследование… Это как минимум, - подчеркнул Юрка, - Будет. Установят. То, что артиллерист по кострам пошёл, это и с кордона было видно. А вот десантники, впятером, далеко оторвались – метров за сто пийсят-двести… А там – с местными, видать, завелись. Может, бухло не поделили. Может, баб… Да не думаю я, чтоб они буром-то попёрли. Ну, приобняли кого… Не без этого… А как не приобнять-то, если они в чём мать родила туда-сюда шастают..? Пацаны ж ещё, хоть и афганцы… А то, что афганцы-то – ещё хуже, поди. Обезбашенные, без тормозов… Да и вообще соплячьё, из казарм сорвавшееся..! С оружием. Аборигены, говорят, колья-луки-стрелы похватали – и на них. Взяли их в кружок и пришлось им туго там – сурово они там рубились. Ну, местных, понятно, больше. Тут ребята в воздух шмалять и начали. И всё равно, если б вся хевра их им на выручку не рванула, да местных мордой в песок не поукладывала, сами б не вырвались. Избитые страшно… Но все до единого потом в гарнизон уехали. А местным менты - потом уж - три скорые вызвали. Три..! Сам через кордон пропускал. Так что они там, видать, затыльниками «калашей» тоже неслабо помахались…

Юрка прикурил потухшую «беломорину» и со смехом продолжил:

- А пока, значит, десант своих-то выручал, - Юрка всё время прихахатывал и еле мог говорить, - местные… в глубоком-то тылу… артиллеристу нашему… тоже… е…ло начистили..! И грамотно начистили – сам проверял… А рядом с ним и прапора не было – тот своих в кучу сгонял..! - Лёха с Юркой уже гнулись, умирая от смеха, а мы с Олегом только неуверенно улыбались. Чё они так радуются – нашего, вроде, били-то..?
- Он там кобуру лапать начал… Так местные пистолет-то отняли и к нам… Ну, в сторону кордона… Закинули… Ну, бойцы говорят, он за ним и дунул..! С разбитой рожей-то… А как же?!! Трибунал!!! Да, Лёш, менты потом из местных похватали кое кого… Включились, в общем. Но уж после того, как десант сам отбился. Тоже явно избитых похватали-то – стало быть, участвовали… Ну, меня уж высвистали к тому времени. Приезжаю… Мразь эта пистолетиком своим размахивает и требует, чтоб его с кордона выпустили. Бобик его уж заведённый стоит… Под фарами… Десант… Его же десант-то! Ещё и в запретку не втянулся – с местными бьётся… А этот, вишь, уже лыжи смазал..! А как его удержишь? Сами ж его на ту сторону шлагбаума не пустили… Короче, водила его задом сдаёт… Ну, разворачивается… Чтоб назад, в гарнизон. Так бойцы… Митрохин и… Харченко, сержант… Встали… Один перед радиатором, второй – позади бобика. Автоматы на взвод… Не, Лёш – поощри ребят. Весь наряд с кордона поощрить бы надо. И тревожников…
- Ну, сказал же уж..! Ты мне рапорт подробный к отъезду подготовь. В двух экземплярах. Про артиллериста – по-подробнее. Я ещё кое-кого поощрю… Завтра… Хотя какой «завтра»? Сегодня уж… Ребят повезу сегодня, и по дороге в особый отдел заскочу… Поощрим, поощрим, Юр. Всех, кого надо, поощрим…

Они обменялись недобрыми, всё понимающими улыбками, и Юрка продолжил:

- А тут менты приезжают. Секрет от поста ГАИ заранее доложил. Начальство… Зам начальника РУВД. Майор. А с ним ещё два старлея и капитан. На «волге»… Не знаю, то ли оповещение у них так поставлено, то ли тоже оторваться приехали..? Похоже, в общем… Но – как раз под ЧП. Я их тоже перед шлагбаумом стопарю и рассказываю майору, что люди его там сейчас массовый героизм проявляют, но малость обождать надо. Ну, он с расспросами… Сейчас, говорю… Из первых уст. И – к артиллеристу. Так, мол, и так, личный состав ваш минут через десять готов к убытию будет, а вас пока пусть мой фельдшер осмотрит и первую помощь по необходимости окажет. Ну, на это он сразу согласился..! Видимо, надеялся, что мы его тут так подлатаем, что перед начальником гарнизона он, как огурец будет. Но разукрасили его… знатно! Как бы швы не пришлось накладывать… Короче, ставлю свой бобик под его же фары… Типа, для облегчения работы фельдшеру…
- Ай, молодца-а-а..! – восторженно потянул Лёха, с любовью глядя на замполита, - Да тебя самого поощрять надо!!!
- Это – само собой, - Юрка, придуриваясь, выпятил нижнюю губу. И тут же продолжил, - Загоняю в бобик Рымаря с его сумкой фельдшерской, а сам – к майору. Вон, говорю, в той машине дежурный по гарнизонным караулам сидит, лично пострадавший в борьбе за правое дело на пляжу. Щас он вам всё и доложит. А у артиллериста нашего мало того, что морда вся разбитая – от него ещё и выхлоп такой, что вокруг мухи дохнут!!! От майора, конечно, тоже чуть попахивало… Ну, так у него ж праздник, как никак. Да и с нашим-то артиллеристом – ну, никак не сравнить. Полез майор в бобик… А я - к вертушке и в комендатуру доклад. Сухо так. Самую суть. Тут дежурный по комендатуре трубку начальнику гарнизона передаёт – он там уже! И комендант тоже… Ну вот, начальник гарнизона у меня всё и выспросил. Про подполковника-то… В деталях. Затем поблагодарил даже. Фамилию-звание мои записал… Давайте, говорит, его сюда уже… Да побыстрее. Десантура уж околемалась и в КАМАЗе сидит. Ну, я их и отпустил. С артиллеристом... Но майор его, видать, здо-о-орово рассмотрел. И обнюхал… А тут и скорые подъезжать начали – сначала одна, потом две сразу. По слухам, есть тяжёлые у них… Как дождь начался, я шлагбаум – в гору. В обе стороны. Частников с пляжа рвануло – мрак..! Тут-то латыши за всю ночь в первый раз наших погранцов и увидели – на шлагбауме. А из двухсот четырнадцати машин к моему отъезду на пляже всего шестьдесят восемь оставалось – в них самые стойкие гуляки прятались… Кто пешком прибыл, те через дюны пришли. Мимо нас, мимо зоны, то есть. Так же и возвращались… Менты тоже поначалу со всем потоком намылились задержанных развозить. Ну, я майору говорю – давайте под занавес совместное патрулирование с вашими людьми проведём? Чтоб не упустить чего… А там уж и по домам можно. Толковый майор, грамотный – двумя патрульными группами весь пляж прошли. Одна вдоль сосен, вторая – по урезу воды… А потом уж он сам там ими командовал, кому уезжать, кому оставаться… А погранцов наших, что службу правим, таким образом, на всём пляже видели, а во время заварухи, как Борька Нестеров скажет – ни-ни..! Вот и всё, командир…
- Ну, и молодца! – подытожил Лёха, - давай в парную. Пока не простудился…

Юрку от дверей под белы рученьки ухватили девчонки и потащили париться. Там, в парной, он и раздевался, а Натаха влетала туда за его шмотками, неизменно настежь распахивая дверь, и Юрка визжал, как застигнутая в неглиже девица… Лешка уселся на его место и, задумчиво раскачиваясь, продекламировал:

- Голова, как дульный срез.
В голове – один нарез.
Под фуражкой – ветра свист…, - и, помолчав, закончил как-то неожиданно не совсем складно, - Ну, и пи…дец тебе, артиллерист..!
- Лёш, но ведь завёлся-то десант…
- А ты что, хочешь, чтоб на пацанах этих отыгрались? Кому полгода-год до мамки осталось..? Да, может, и отыграются ещё… Слыхал, среди латышей-то и тяжёлые есть. Вполне могут дело завести. И если докажут чего, то и привлекут. Слава тебе Господи, не пристрелили никого… Но майор этот местный точно знает, что командование у них – пьянь подзаборная. А в армии кто за всё отвечает? Командир!
- Так командир-то у этих пацанов - не подполковник. Прапорщик у них командир…
- Да не переживай ты так за справедливость-то..! Расследование по любому будет. И прапор твой по любому всплывёт. Тот же самый артиллерист его с дорогой душой и вложит. Оно ему надо – одному за всех париться-то..! А он – говнюк. И получить должен по полной. Он и так уж года четыре, как в кадрах-то перехаживает…
- Как так?
- Четыре года назад было учение у нас тут. Чуть ниже, правда… Высадка морского десанта. Ваши морпехи. Из Мамоново. Они были в составе «Южных». А среди них, считай, только флот и был. Ну, и десантуры малость. Каунасской. А наш артиллерийский полк – в составе «Северных». И обеспечивал он, понятное дело, огневое противодействие десанту «Южных». Гнус этот тогда майором был. И попёрся из зоны учений… Да ладно б домой – к бабе попёрся. Когда склеил-то..? С води-и-ителем… На маши-и-ине..! Ну, ваши диверсанты флотские… С Парусного, вроде… Его в лесу и свинтили. И антенной от радиостанции по рёбрам высекли. Так вот, по слухам, посредники тогда «Южным» присудили успех, потому как разведданные у них по организации противодесантной береговой обороны отменные были. Огневые точки все, понятно, условно подавили и – уря, победа..! Козлу этому подполковника на два года задержали. Залётов у него – и по службе, и так… И всё – по пьяни, да с бабьём… А ведь всё равно, гляди – подполковник..!
Он и ко мне в хозяйство являлся. Дружить… С бабьём опять же, с бухлом… В нашей этой самой баньке попариться. Да на лесном озере. И не один раз.
- И чё?
- А ничё. Раз дальше поста ГАИ не пропустил. Я и не видел его – мой секрет у них машину реквизировал, а всю хевру его пинком под зад с зоны выпер. Он ещё орал, чтоб мне доложили, кто на самом деле сюда едет-то. Машину потом в отряд наш перегнали, и что там сталось, я и не интересовался. А в другой раз лично с тревожной группой выехал, свинтил их всех на границе зоны и в наш особый отдел сдал. С тех пор не совался больше…
- И решил ты его, Лёша, теперь окончательно добить и в народное хозяйство сплавить… Так что ли?
- Да кто ж его выгонит-то? У нас горазды только лихих пацанов увольнять..! А говно… Оно вечно… Всплывает. И кто сказал, что сразу гнать надо? В Забайкальском округе, к примеру, целый подполковник – во, как нужен..! – и Лёха весело рассмеялся.
- И всё-таки, Лёш, наши же виноваты-то…
- А я тебе что говорил? Наши же накосорезят, а Лёха – расхлёбывай..! – и он с размаху двинул меня кулаком в плечо. Приласкал, стало быть…

Юрка уже доедал свою порцию ухи через частые стопочки – чтоб от коллектива не отстать. А Натаха – её энергии можно было только позавидовать – вытащила-таки девчонок выкупаться в озере. Они там орали и визжали на весь лес, а мы все по одному за ними подглядывали, за что они в нас шишками швырялись. Через костёр, правда, попрыгать не удалось им - хоть угли его ещё и дымились, но развалились они по земле диаметром метра в три аж… Как по новой все собрались в баньке, немножко попели – Юрка, оказывается, здорово на гитаре играл. Причём на семиструнной – редкость… А тут и Кирюха приехал и всех нас в два эшелона в расположение перевёз. Лёшка распорядился с собой забрать только спиртное, а сам бродил по бане, шепча губами и загибая пальцы – считал бойцов в нарядах. Потом долго мучился, как бы поестественнее «забыть» в бане противогазную сумку с восьмью бутылками курземского пива, и, в конце концов, просто бросил её на террасе под лавкой…

А ближе к вечеру того же дня мы подъезжали к воротам судоремонтного завода в Тосмаре. Лёшка послал Кирюху на проходную, чтоб нам открыли ворота. Но остановиться велел метров за двадцать до трапа – чувствовалось, что он не очень-то уютно себя ощущает среди одних флотских в своей зелёной форме сухопутного служаки. Мы уже обменялись всеми мыслимыми и немыслимыми адресами и телефонами, и куда только друг друга не пригласили – вплоть до Барнаула, Питера и Москвы… А он всё стоял поодаль и, чуть склонив голову, наблюдал, как сновали туда-сюда по трапу матросы по своим ремонтным делам, каждый раз отдавая кормовому флагу честь. Услышав короткую флотскую команду по палубной трансляции, он как-то даже подавался к ней ухом вперёд… И коротко поводил подбородком – типа, ишь ты…- при звуках предваряющего её горна. Видно было, что всё это ему очень нравится, и в глазах его читалось – «порррядочек..!». Но обернувшись к нам, широко улыбнулся и сказал:

- Ох, и суетно тут у вас..! Шумно…

Лёшка уже уселся на правое сиденье УАЗика, как Кирюха вытащил из него огромную, укрытую полотенцем корзину, и, поставив её на причал, рванул со всех ног за руль. Плоды «охоты-рыбалки»… И возражать было бесполезно. Да и некому – УАЗик уже стремительно удалялся к проходной…

Сначала мы собирались к Лёшке чуть ли не на каждый выходной. Потом стали подгадывать под «длинный» сход. Потом – на какой-нибудь большой праздник. Потом – по пути в отпуск. Или по пути обратно… Но так ни разу и не собрались. Нет, сидя по ночам в нарядах, мы постоянно созванивались с ним по оперативному телефону – уж позывной-то на всю жизнь врезался..! И он неизменно звал к себе, передавая приветы от всех «своих». И вдалбливал нам в головы, что приезжать можно вообще в любое время, т.к. не застать начальника заставы на заставе – немыслимо. О том, что ему дали-таки майора, мы узнали уже в Балтийске. О том, что квартиру – в Гданьске. Дали почему-то в Елгаве, и Лёха сокрушался, что Надежда уехала обустраивать гнездо, и он её месяцами теперь не видит – какие ж выходные у пограничника-то, да ещё начальника заставы..?

Позже, валяясь в Ростовском эвако-госпитале, я узнал от приехавшей из Москвы жены, что звонил какой-то Лёша из Прибалтики. И что он тоже лежит в госпитале. И ждёт решения военно-врачебной комиссии на демобилизацию. Алик в это время уже торчал в Таллиннской дивизии ОВРа с кучей проблем и при отсутствии всяких перспектив. Так и не собрались…

А вспоминаю я его в последнее время довольно часто. Как ему там вообще живётся-то..? И в какой квартире..? И на какие деньги..? В новой-то и независимой Латвии - бывшему чекисту-закордоннику, который так старался постичь душу коренного латыша…?

SSS®
http://perevodika.ru/forum/index.php...=0&#entry21154
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом

Последний раз редактировалось Таллерова; 22.11.2009 в 02:02.
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 26.11.2009, 00:31   #4
бландинко
Временно покинувший нас
 
Регистрация: 23.10.2009
Сообщений: 17
бландинко пока не определено
По умолчанию

Спасибо, читала с большим интересом! А у первого рассказа продолжение будет?
бландинко вне форума   Ответить с цитированием
Старый 26.11.2009, 22:35   #5
Борис
Супер-модератор
 
Аватар для Борис
 
Регистрация: 03.09.2009
Сообщений: 1,020
Борис - очень-очень хороший человекБорис - очень-очень хороший человекБорис - очень-очень хороший человекБорис - очень-очень хороший человекБорис - очень-очень хороший человек
Отправить сообщение для Борис с помощью Skype™
По умолчанию

Цитата:
Сообщение от Таллерова Посмотреть сообщение
У нас на даче есть изумительное место, именуемое разно: «полянка», «круг» или «уголок»....
Не первый раз ловлю себя на мысли, что делю всех авторов на две категории.
Одни авторы - это те, которых читаешь как какую-то газетную статью "информации токмо для".
Читая же других так и хочется воскликнуть:"А вот у меня бул случай..." То есть - уже не читаешь это как простой рассказ, а как бы начинаешь жить жизнью его героев.

Татьяна, пожалуйста, передай автору, что бы не стеснялся и приходил со своими творениями к нам в гости. И по чаще. Так хочется иногда плюнуть на всё и вернуться туда, в своё детство.
Словом (по модному): громадный респект ему и уважуха.
Борис вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.01.2010, 20:53   #6
SSS®
Тутошний, с правом регистрации и прописки
 
Регистрация: 27.10.2009
Сообщений: 2
SSS® на пути к лучшему
По умолчанию

Цитата:
Сообщение от бландинко Посмотреть сообщение
Спасибо, читала с большим интересом! А у первого рассказа продолжение будет?
Ну-у-у... продолжение-непродолжение, на эту тему что-нибудь будет обязательно..!
SSS® вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.01.2010, 21:19   #7
SSS®
Тутошний, с правом регистрации и прописки
 
Регистрация: 27.10.2009
Сообщений: 2
SSS® на пути к лучшему
По умолчанию

Я, наконец, решил свои проблемы по доступу на "Политбюро" и, уверяю Вас, впредь стесняться не буду - в ближайшее время что-нибудь обязательно размещу... И спасибо за добрые слова.
SSS® вне форума   Ответить с цитированием
3 пользователя(ей) сказали cпасибо:
CapNem0 (17.01.2010), Найтли (27.01.2010), Таллерова (17.01.2010)
Старый 23.02.2010, 03:55   #8
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию

Это публикация от SSS®

А вы говорите - дети...

Года полтора-два назад навестил меня сослуживец с Северов. По флотским меркам это где-то «позавчера». Что поделаешь, разносит нас исключительно по морским границам Родины… Но хоть в места, на города похожие: Мурманск, Владивосток, Севастополь, примкнувший к ним Питер – не Сары-Шаган, Ухта и прочие «мухосрански». Возможно, наличие цивилизации и не позволяет нам друг друга растерять.

Блестящей карьеры он не сделал, но вышел в командиры кораблей, а это откладывает отпечаток: командир военного корабля является представителем исполнительной и судебной властей. Вплоть до исполнения приговоров…

Сели за стол. Едим, пьём, разговариваем… Принимающая сторона – мы с женой и девчонки. 2-х и 6-ти лет. Смотрю, однополчанину «невдобняк». Выпили положенные три рюмки, пошли перекурить. Он мне и говорит: «А чё это у тебя дети за одним столом со взрослыми сидят?».

Растерялся – не было у меня тогда ответа! С обретением навыков самостоятельно сидеть ребёнок просто получал право находиться за общим столом. С гостями, без – без разницы. Нет, «сладкий стол» на детское торжество – дело одно: туда сам не попрусь. А праздники бывают и семейные, и тоже с возлияниями, но мои дети ещё не видели ничьих пьяных выходок. Напротив, они с восторгом чокаются, никого не пропуская, детским шампанским и соками! Причём у каждой из них до двух лет был один-единственный тост, вне зависимости от повода: «С-Днём-Победом!». Остальные приходили с возрастом…

Где-то после шестой рюмки папуля согласен на что угодно, а мамуля резко понижается в возрасте, в поведении сливаясь с этими оторвами. «Взрослых» разговоров не ведём – вредно для пищеварения. Отсутствующих «по-соседски» не обсуждаем, анекдоты рассказываем исключительно салонные. Для всего остального есть «перекурить».

И всё же задумался. Понимание, что ребёнок должен расти в обстановке разумных запретов («разумных» подчеркнуть) пришло как-то само собой. Поэтому вопрос, насколько мои шмакодявки заслужили полноправное участие в жизни семьи, мной не рассматривался – они ею и являются! Но не много ли им позволено?

Хорошее дело, как известно, браком не назовут…
Когда узнали, что первый ребёнок - девка, жена, на тот момент женщина незамужняя, а, стал-быть, ни в чём не уверенная, встревожилась - чувство мужского шовинизма мне не чуждо, а так казака хотелось..! Кому доверить ратные традиции семьи? Полезли мысли про закат фамилии… У нас же как – будь ты хоть Суходрищевым, в душе мы все Сумароковы, Нарышкины да Трубецкие…

А вот когда УЗИ показало, что и второй ребёнок «немужескаго полу», жена проревела с неделю, причём я её успокаивал абсолютно искренне – старшая дочь убедила меня в своей совершенной исключительности, и я всерьёз полагал, что мальчики такими не бывают!

Прошли роды, все были счастливы, но в памяти осталась настороженность моей бедной жены. С неуверенной улыбкой она ловила мой взгляд, погружалась в себя и плакала…
Девчонки, вы удивительные люди! Каждая из вас способна на пустом месте навоображать столько белиберды, подманивая то, чего сами опасаетесь. Прозрение приходит, но чаще, когда уже поправить ничего нельзя…

Конечно, надо было сразу поговорить, расставив точки над «i», а я наблюдал… Поначалу было забавно. «Менял колесо? Так долго? Ой, а покажи скат! Какая ужасная дырка…». «Ты на работе? Подойди к рабочему телефону, я перезвоню – на мобиле денег нет…». «Ой, тебе SMS’ка!» - и несёт мне телефон, внимательно читая «мою» SMS’ку… Слава Богу, держателем семейного бюджета был я, а то пошли бы подсчёты заправок, пива и сигарет!

И, как-то утром, мне было объявлено, что во сне я внятно воспроизвёл буквосочетание «Ира». Чёрт его знает – спал же..! Все Иры были уничтожены, как класс, отряд, вид и подвид. С обоих сторон – я уже не на шутку перепугался! Но… «Я точно знаю – ты мне изменяешь!». Никакие аргументы, увещевания, просьбы одуматься воздействия не возымели – она ЗНАЛА! И требовала развод.
До исступления доходил – всё зря!

Ужас в том, что я одновременно и давал, и не давал повода для подозрений: мы познакомились года за 4 до рождения старшей дочери, но не встречались, а принадлежали, так сказать, к одному кругу. В этом кругу были и женщины, а… я аскетизмом не отличался. А вас, девочки, хлебом не корми – дай поделиться! Кроме того, с флотскими корешами мы часто со смехом вспоминали, как в рамках «тайного проникновения» сдавали «легендирование», и для моей жены складность, аргументированность и логика объяснений были неопровержимым доказательством – врёт!

Девочки были собраны – полгодика и 4 с половиной – и увезены к бабуле.
Мне – под 50… Жизнь кончилась?
С неделю пил. Для обострения сознания. И выбрал, как казалось, единственно верную позицию: решил стать идеальным воскресным папой! Забегая вперёд, скажу, что был бы им до посинения, если бы не… Но – по порядку.

По субботам мы встречались в парке и гуляли все вместе, чтоб я покатал младшую в коляске. Затем брал старшую и мы убывали до вечера воскресенья. В этот момент её охватывала непонятная паника, часто заканчивавшаяся слезами в дороге, но раза 3-4 вояж вообще пришлось отложить - она разражалась горькими рыданиями прямо в парке.

К вечеру субботы немного оживала - болтали, читали, чё-нибудь смотрели на ночь (причём я сознательно предоставлял куда больше свободы, чем «у бабули»). В воскресенье с утра опять грусть-тоска и повышение настроения к моменту возвращения к маме.

Но! За этот период ребёнок вел по-настоящему разгульную жизнь: цирк, детские спектакли, парки, аттракционы, кино! По пятницам она объявляла в садике: «Завтра приедет папа, и мы пойдем в кафе!». Мороженое – от пуза! Я неплохо стреляю – в «Star Galaxy» при нашем появлении закрывали тир, и правильно – мягкие игрушки уже некуда было девать! Ребёнок сиял от гордости. Это не всё – покупались подарки ей и сестрёнке, а главное – шмотки. Девчонки, понятное дело, радовались только игрушкам, а шмотки покупались им, но - для жены. Как распорядитель кредитов, знал размеры всей семьи - пытался и ей что-то купить… Попытки решительно пресекались.

Стал иезуитствовать: накупил дисков такого формата, которые им смотреть не на чем. Посокрушался, понятное дело… и в следующие выходные припёр необходимую аппаратуру! Не попрёшь – детям. Подарки к праздникам – отдельная статья: супруга стала «без досмотра» пропускать электронику, бытовую технику и прочую дребедень – набор для выпечки (!). А как же? Девочки…. Несколько раз всей семьёй сходили в ресторан. Малейшая попытка поговорить – охлаждение на несколько недель: принимались только деньги. Прошёл год.

Очередное rendez-vous в парке. Дочь покорно берёт меня за руку и, не поднимая глаз, бредёт к выходу. Чуть отошли. Мяучит под нос. Наклоняюсь – вся в слезах! Закусила губу и головку в сторону. И уже не сдерживая рыданий, потащила меня назад. Когда подошли к детской площадке, была уже в истерике - встала между мной и матерью, упёрла ручонки в колени и, подняв потерявший всякие очертания рот, заголосила по-бабьи:

- Я не хочу, чтоб у меня были или мама, или папа! Я хочу, чтоб у меня были и мама, и папа!!!
Из наших плакали все, кроме младшенькой – та по поводу происходящего выражала бестактный восторг. Мне ничего не оставалось, как неуклюже облапить всех троих…

Месяца через два мы ехали с дочкой в поезде и я её спросил, почему она боялась уезжать ко мне на выходные. «Я думала, что вы нас разделили: я буду жить с тобой, а сестрёнка – с мамой».
На семейных советах с тех пор имеют право голоса все (я только потом принимаю решения). И моя дочь иногда просто поражает нас глубиной анализа и мудростью суждений. Кстати, за «общим столом» она уже, кокетливо поводя плечом, мизинчиком указывает, что ей положить. Младшая же всё ещё прёт через стол пузом в салат. Но неизменно требует «фафетку». Высказывает весьма интересные предложения, находящие отклик у женской половины семьи, но, как правило, идущие вразрез с возможностями отца.

А вы говорите, дети…

http://perevodika.ru/articles/10463.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 23.02.2010, 03:58   #9
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию

Поручик Киже

В феврале месяце из далёкого далека – из братской Польши – летел военно-транспортный МИ-восьмой. Он благополучно сел в Мамоново, высадив двадцать три морских пехотинца, сытых братской помощью братской Польше по самое не могу, которые и смотались-то туда чисто из солидарности – как услышали про «Солидарность», так и поехали…
Дальше МИ-восьмой должен был двинуть домой, в Быхово. Но судьба распорядилась иначе – винтокрылая машина, вызывая скорее лёгкое удивление, нежели решительный протест у всех пунктов наземного наблюдения, решительно взяла курс на Балтийск, и, пролетев какое-то время над Калининградским заливом, стала поклёвывать носом, мало по малу набирая правый крен и уходя также вправо с потерей высоты. В Балтийске, Приморске и в Светлом начали всерьёз гадать, кой чёрт его сюда несёт, и к кому из них именно, как тут же и оказалось, что ко всем сразу. Потому что когда связисты всех трёх баз начали одновременно переходить с традиционно принятой на флоте старославянской азбуки на более выразительный и привычный уху язык, «вертушка» встала на устойчивую траекторию полёта с дифферентом на нос и, продолжая плавно крениться, точно угодила в пересечение биссектрис углов этого самого географического треугольника. Одиннадцатитонная махина плюхнулась в воду и некоторое время ещё барахталась, переворачиваясь через правый борт и теряя одну за другой все пять лопастей несущего винта. А затем – затонула.
Непосвящённому человеку случившееся, скорее всего, покажется форменным безобразием, кабы не феноменальная точность попадания. Балтика вообще-то не отличается глубинами, но тут, в месте падения, «вертушке» было, что называется «с головкой» - двадцать два метра. И дальнейшего разрушения корпуса худо-бедно удалось избежать. И началась реакция на случившееся…
Балтийск отреагировал странно – прошла информация, что от аварийно-спасательной службы флота будет выслан новенький морской спасатель польской постройки для принятия решения о спасательной операции на месте. По готовности… О том, когда наступит эта готовность – ни слова. Из двадцать шестой бригады в район аварии пошли два сторожевика, но тут выяснилось, что из дивизии охраны водного района в точку падения вертолёта вышел малый противолодочник для выполнения задач бранд-вахтенного корабля на всё время проведения спасательной операции. Сторожевики вернули, но ОВРу об этом никто предупредить не удосужился. ОВРовцы решили, что там сейчас и без них будет не протолкнуться, и вернули свой противолодочник. В Приморске за каким-то фигом объявили часовую готовность группе боевых пловцов. А в расквартированной там же инженерно-десантной роте морпехов провели большой сбор – четверо оказались в самоходе… Короче, всё по годами известной поговорке – там, где кончается организация, начинается флот…
И только в Светлом хоть как-то отнеслись в судьбе экипажа, правда, в том же самом ключе – в счастливо оканчивающиеся февральские купания, похоже, не верил никто. Поэтому оттуда в точку падения «вертушки» рванул чихающий и нещадно коптящий «Ярославец» с двумя дежурными водолазами на борту – понятно, не вертолёт поднимать…
И вот когда несчастный «Ярославец» дочихал, наконец, до места аварии, выяснилось, что чуть южнее его и совсем с ним рядом стоит на якоре большой противолодочный корабль «Славный», который собрался было в завод «Янтарь» подремонтироваться, а ему уж третьи сутки, как Калининградский канал на вход не открывают. Со «Славного» всю картину приводнения наблюдали воочию, всерьёз опасаясь, что «вертушка» их не перелетит, а плюхнется прямо им на палубу. Экипаж МИ-восьмого оказался проворным, а аварийные партии «Славного» - вышколенными. Бедолаг похватали из воды за оранжевые жилетики, а уж на самом «Славном» им повезло ещё больше…
Обычно корабль, следующий в завод, сдаёт весь боезапас, а авиация, если таковая имеется, улетает себе в пункты берегового базирования и там весь ремонт чёрт-те чем занимается. На «Славном» таковая имелась и по счастливому стечению обстоятельств, именуемому «февральская погода», никуда пока не улетела – их «кашка» стоял принайтованным на вертолётной площадке. И все «камовцы», понятно, были на борту. Личный состав боевой части шесть с распростёртыми объятиями принял коллег из военно-транспортной авиации, а боцман, с перепугу, видимо, выдал на «профилактику борьбы с простудными заболеваниями среди личного состава» чуть не месячную норму спирта, пришхеренного «на ремонт». Спасённых довольно основательно обработали шилом снаружи и ещё основательнее – изнутри. Не вынеся вида измученных коллег, к ним сначала присоединились и местные вертолётчики, а затем, т.к. моряки – народ сплочённый - и весь офицерский состав корабля, включая дежурство и вахту. «Дабы не простудиться»…
Видя такое дело, бедные «ярославцы» из Светлого гордо установили в месте погружения МИ-восьмого сигнальный буй… рядом с точно таким же, уже установленным со «Славного». Затем заочно обложили всё своё командование за то, что оно выгнало их зазря в февральскую стужу в море, и слёзно умолили командира «Славного» разрешить им пришвартоваться хотя бы с левого борта, чтобы хоть «горяченького» поесть. Кэп разрешил и «горяченькое», понятное дело, нашлось - выход в море был более, чем оправдан…
А в это время в башне оперативного дежурного дивизии ОВРа, не выбирая выражений и объектов для их применения, гремел командующий авиацией Балтфлота генерал Павловский. Он искренне не понимал, что «кашка» до сих пор делает на борту «Славного», и почему не может тогда самостоятельно произвести эвакуацию спасённого экипажа. Или хотя бы место освободить для его собственного вертолёта, на котором он прибыл сюда чёрт-те откуда, а теперь вынужден выслушивать какие-то маловразумительные мычания флотских… Периодически он и сам начинал маловразумительно мычать, когда на связь выходил Командующий Балтийским флотом, ибо вразумительного, кроме того, что экипаж спасён, ему доложить было тоже нечего. В конце концов, командир двенадцатой дивизии выделил ему катер, но сопровождающим вместо себя отправил командира сто двадцать восьмой бригады, в состав которой и входил «Славный». Отшвартовались и понеслись – «в ночь, в пургу и в снег». Причём реально в ночь, потому что стемнело уже основательно…
Комбриг, моряк опытный, увидев, что с левого борта «Славного» уже ошвартован какой-то «Ярославец», к парадному правому и соваться не стал, отдав приказание швартоваться лагом к «Ярославцу». На то, что «захождение» не сыграли и команды «встать к борту!» не было, он и внимания не обратил – там людей спасают..! Ступив на палубу «Ярославца», комбриг и командующий тут же напоролись на в дымину пьяного мичмана – командира многострадального катера. Пожилой мичман, впервые в жизни увидевший моряка с лампасами, опасливо на него покосился и, презрев все законы субординации, доверительным шёпотом обратился к такому родному и близкому капитану первого ранга. Опустив за ненадобностью всю уставную белиберду обращения к старшему по званию и по должности, он начал с главного:
- Живы… Все..! Бедолаги.!! Все четверо!!! Еле откачали… - проникновенно прошептал мичман, округлив глаза и приложив ладошку ребром к щеке, как бы сообщая большой секрет. И после паузы зачем-то приписал себе явно не совершавшиеся им действия, - Мать их …б
- Ва-а-ашшш..??!!!! – загремел командующий и бедный мичман, прибывший сюда во вьюжную февральскую ночь из маленького и уютного городка рыбаков и арсенальщиков, впервые в жизни искренне возблагодарил Господа, что он «не наш», являясь, тем не менее, убеждённым атеистом…
Как только «Ярославцу» вывалили трап, у него, ясное дело, выставили и вахтенного, и шум внизу на множащихся как по волшебству «шаландах», привлёк его внимание. Матрос понятия не имел, кто такой этот «в лампасах», но, увидев ночью, в пургу и чуть ли не в центре Калининградского залива своего комбрига, вылупил глаза и дал по кораблю четыре истерических звонка. По всем каютам, кубрикам, боевым постам и даже вентиляторным прокатился смех, а кэп, только-только в собственной каюте поднявший стопку в компании замполита и особиста, со смехом пригрозил, что ещё одна такая шуточка, и он снимет к чертям собачьим или дежурного по кораблю, или вахтенного офицера. А то и обоих вместе…
Только что упомянутые созвонились между собой, причём вахтенный офицер говорил, как и положено, с ходового, прихлёбывая кофеёк, изрядно сдобренный шилом, а дежурный – из собственной каюты, где ему как раз шило разбавляли … Поняв, что шутка не принадлежит ни тому, ни другому, они ни мало тем не озаботясь, вернулись к прерванным занятиям…
А комбриг тем временем уже пёр по трапу, перебираясь от балясины к балясине, и стараясь не вслушиваться в шестиэтажный мат командующего. Тот, конечно же, явственно слышал, что мичман упомянул каких-то «четверых», но был уверен, что ему, мичману, в таком состоянии и двое вполне могли четверыми показаться… Вахтенный матрос, вспотев на ледяном ветру, с последней надеждой дал ещё четыре звонка и замер, приложив ладонь к ушанке. Дежурный, озверев, выскочил из своей каюты отрывать ему голову, а кэп – из своей, отрывать голову дежурному.
Первая немая сцена произошла после того, как комбриг, скомкав доклад дежурного, рванул к кэпу и напоролся на него в первом же тамбуре. Тот сделал глаза страдающего щитовидкой, и, пристроившись в хвост комбригу и командующему, устремился за ними, ужимая в членах дрожь. Вторая – в командирской каюте. Когда в неё открылась дверь, и на пороге появился комбриг, замполит сделал движение стопкой, будто хотел перекрестить пространство. Особист же тут же сделал лицом, что он вообще офицер КГБ, и ежели углядит какую угрозу обороноспособности нашей великой Родины, то всем тут тогда не поздоровится – так и знайте..! Третья – в корабельной амбулатории, куда отправились всем коллективом, причём во главе уже с командующим. Там была обнаружена развесёлая компания, состоящая из местных «камовцев», начмеда, комсюка и трёх спасённых «милевцев». Всё-таки трёх…
Генерал быстро понял, что «потерпевшие» не заслуживают трогательного сидения отца-командира у их больничных коек, и, затребовав себе флагманскую каюту, стал выдёргивать их по одному туда. Естественно, после офицерского душа (без подачи пара – трюмного не нашли) и лошадиной дозы растворимого кофе. И буквально сразу же было установлено, что в МИ-восемь на момент аварии находилось четверо…
Найти четвёртого, при наличии старпома, было бы делом нетрудным. Но где старпома искать? Искали долго… Наконец он был застигнут врасплох в каюте механика, которого тоже нигде не было, но на механика плюнули – когда-нибудь, да объявится, а сейчас на него времени нет… Старпому долго пытались объяснить, что суть ЧП именно в наличии четвёртого спасённого. И тут он задергал щекой, пошёл красными пятнами и натужно объявил, что считает своим долгом офицера и моряка придти на помощь каждому, кто терпит бедствие на море. А предлагать ему и его аварийным партиям отказать кому-либо в помощи он считает поступком низким и недостойным коммуниста и моряка. Комбриг скривился, как от зубной боли, и шёпотом взвыл:
- Господи-и-и..!!! Ну, почему ты такой муда-а-ак..?!!
Старпом с лейтенантских погон знал, что начальству виднее, поэтому, помрачнев, ушёл в себя – видно было, как в его душе даёт трещину верность вековым традициям флота. Он всё-таки раскопал в глубинах памяти, в какую именно каюту сам определил четвёртого «летуна», и к тому моменту, как того привёл рассыльный, правила игры, предложенные начальством (как он их понял), принял целиком и полностью. Во всяком случае, весь вид его говорил о том, что начальники сейчас с ним, с «летуном», побеседуют, раз надо им, а потом он, старпом, его сам лично и утопит…
Приведённый с самого начала повёл себя неверно. Он, конечно, предполагал, что разборы будут, и будут они серьёзными, но совершенно не предполагал, что так быстро, прямо здесь, в море, и сразу же на таком уровне. Не подготовился человек, понимаете..? А потому сделал с собой всё, что мог, чтоб хоть морда была не кривая… Причесался даже… Но в сочетании с синей рабочей курткой с чужого плеча, да ещё с лейтенантскими погонами, и с бегающими от страха глазками зрелище из себя представлял жалкое и бравого лётчика совершенно недостойное…
Увидев генерала, он откашлялся и попытался бодро начать:
- Гвардии капитан…
- Ты?!! – генерал сгрёб бедолагу за левый погон и притянул себе под нос, как бы разыскивая там две недостающие звёздочки, - Капитан?! Гвардии..?!! Гвардеец, значит..?!!! – генерал пометался невидящими глазами по переборкам и подволоку, подыскивая пойманному «капитану» определение поточнее, и, наконец, выдал:
- Белогвардеец ты!!! – и перебросил его всё за тот же погон через высокий комингс флагманской каюты. Дверь захлопнулась, дав БПК «Славному» лёгкий крен на левый борт…
Что там потом началось..!!! Но допрос, проведённый с применением всех методов насильственного воздействия, дал свои результаты. «Капитан» оказался-таки лётчиком, но из расквартированного в Чкаловске штурмового полка. «Скобарь», стало быть… Более того, он оказался пилотом первого класса, снайпером полка, заместителем начальника штаба эскадрильи и в натуре капитаном. В Польшу – а именно в Колобжег - он попал вторым пилотом на «сушке»-спарке, а потому делать ему там по прибытии было, по большому счёту, совершенно нечего. И так бы, видимо, и вернулся бы днями в расположение, не подтянись в Колобжег ещё несколько «сухарей» с однополчанами на борту. Один из прибывших, разделяющий принципы мужской солидарности и лётного братства, рассказал капитану несколько историй с участием его, то есть капитановой, жены и пары-тройки коллег из расквартированного там же, в Чкаловске, разведывательно-бомбардировочного полка ТУ-22Р. Истории были забавны. Даже милы. Но… тем не менее, по мнению однополчанина, несколько фривольны, с чем капитан вынужден был согласиться. И он засобирался домой, мрачно почёсывая лобные доли черепа. Будто росло там что-то … Капитан очень спешил, предчувствуя продолжение вышеуказанных историй, и, видимо, очень надеясь прибыть если не к кульминации, то хотя бы к развязке…
Самое интересное, что убыл он с полного согласия немало удивлённого командования. Но так как в сторону границ СССР капитан вынужден был добираться «самоходом», то для убыстрения процесса прихватил с собой две канистры «шлёмы»…
Сия технологическая жидкость на основе этилового спирта в тридцать восемь градусов всего была, конечно, сущим баловством по сравнению с флотским шилом-ректификатом крепостью аж в девяносто шесть (если, конечно, верить на слово боцманам). Но не употреблять её было невозможно, ибо это напрямую вело к подрыву боеготовности. Дело в том, что как только «сушка» касалась шасси взлётно-посадочной полосы аэродрома, за её «остатками» мигом выстраивалась очередь, и они традиционно сливались. Это, конечно, значительно увеличивало её расход, идя вразрез со всеми технологическими картами обслуживания штурмовика, но в частях все поголовно были уверены, что это «пиджаки» из конструкторских бюро опять что-то перемудрили. Зато к очередному полёту самолёт сызнова заправлялся под завязку, что, согласитесь, существенно укрепляло боеготовность штурмовой авиации в целом… В обычный защитный шлем – «ЗШ» - входило литра три. А в «ГШ», гермошлем то есть – все шесть. Отсюда и название…
И вот капитан, нацедив со всей эскадрильи десять литров «шлёмы», рванул на Гданьск. Оттуда, по слухам, МИ-восьмые «ходили» в Союз с регулярностью рейсовых автобусов, занимаясь всеми видами обеспечения балтийских морпехов из двух батальонов – из разведбата и из танкового. Те там, в объятьях братской Польши, задыхались просто…
При предъявлении канистр возможность перелёта немедленно превратилась в факт. Понятное дело, одной канистры хватило морпехам только усы помочить, тем более что два члена экипажа и сам капитан тоже оказались при усах. И бритому штурману ничего не оставалось, как подчиниться…
«Десантировав» морпехов в Мамоново, винтокрылая машина тяжело поднялась в воздух, неся в своём чреве четырёх крайне недовольных собой офицеров. Понимаете, когда «ещё осталось», нормального военнослужащего охватывает чувство не до конца выполненного долга… А долг - он на то и долг, чтоб его выполнять. К чему и приступили. Вскоре командир экипажа принял волевое решение везти капитана прямо на Чкаловск, а он, видимо, пользовался у подчинённых непререкаемым и заслуженным авторитетом, и всецело был ими поддержан. Безусые… они вообще «удар» слабо держат. А потому бритый штурман, безуспешно пытаясь навести резкость на планшет, и торопясь вернуться к своим боевым товарищам, выдал курс почему-то на Балтийск… Дальше вы знаете.
Генерал, всё ещё находясь в раже поиска истины, затребовал к себе нештатного военного дознавателя войсковой части, коим на «Славном» по традиции оказался командир гидроакустической группы. Считалось, что гидроакустики, они самые умные – они знали, что такое эффект Доплера, чем разили все прочие категории личного состава наповал. К тому же дело гидроакустика что? Слу-у-ушать… Вот он и слушал завиральные истории корабельных годков, а по ночам долбил одним пальцем на машинке, тщательно скрывая в документах дознания случаи вопиющей годковщины в своей войсковой части.
Но тут случай был совершенно особый и командир гидроакустической группы явился во флагманскую каюту преисполненным служебного рвения. Кликуха у него была, как и у всех гидроакустиков Военно-морского флота СССР – ГАГ. Но чтоб как-то различать их хотя бы в составе соединения, их звали Шура ГАГ, Боря ГАГ, Лёша ГАГ и т.д. Этот был Гена…
Гена ГАГ имел с собой: два бланка опросных листов (больше просто не было), пять бланков протоколов допроса (т.е. только один можно было испортить!), двадцать три бланка постановлений о возбуждении уголовного дела (на что он и права-то никакого не имел) и один бланк подписки о невыезде (ну, и на хрен он ему был нужен..?). Кроме этого, Гена припёр пачку дрянной форматной бумаги и толстенный «Юридический справочник военнослужащего Вооружённых Сил СССР», «одетый» в бардовый дерматин, в соответствии с которым он, Гена, собственно, и вершил судьбы личного состава. Заняв место у приставного стола справа, Гена застыл в ожидании злодеев прямой, как жердь…
Первым пошёл, понятное дело, майор, командир экипажа, приняв на себя всё, всё признавая, во всём сознаваясь и обо всём сожалея. Дознавателю подумалось, насколько всё же приятнее иметь дело с подозреваемыми офицерами - людьми с высшим образованием, нежели с косноязычными матросами третьего года службы. Те умудрялись даже косноязычность свою от Гены ГАГ скрывать… И его шариковое «перо» легко заскользило по линованному бланку. Затем командир, не глядя, подписал Генину писанину – «каждый лист отдельно, внизу и справа» - и вышел вон мрачней некуда.
Дальше, как пошли остальные члены экипажа, стало совсем просто – чуть возникало… и не расхождение даже, а так… двусмысленность какая… Или вариант толкования… Так Гена ГАГ тут же хватал протокол допроса командира, выложенный им, как пример грамотнейшего оформления уголовно-процессуальной документации, и, тыкая в него пальцем, вопрошал:
- А вот ваш командир говорит…
Всё. Этого было достаточно – офицеры тут же начинали преданно смотреть Гене в глаза и, прижимая кулаки к груди, неизменно отвечали, что «раз командир говорит, значит, так оно и было». Дальше Гена рисовал на пустых линеечках огромные буквы «Z», перед каждой подписью старательно выводил «записано с моих слов верно, мною прочитано, замечаний нет» и заполнял шапки протоколов с промокших насквозь удостоверений личностей допрашиваемых, предварительно выспросив у них семейное положение. Затем, перевернув каждый лист, Гена после типографской надписи «Исполнитель:» ещё более старательно выводил своё воинское звание, собственноручную подпись и собственную же фамилию с инициалами, после чего лист у него немедленно отбирался командующим, который погружался в его чтение. И, несмотря на то, что командующий от листа к листу становился всё мрачнее и мрачнее, сей конвейер довольно бесперебойно действовал, покуда… Правильно – покуда во флагманской каюте снова не появился «гвардии капитан».
О беспристрастности следствия не могло быть и речи – командующий отчего-то был свято убеждён, что бедолага-капитан всех виноватее. Хотя он и «левака» не подсаживал, и при исполнении не напивался, и от маршрута не отклонялся, и следовал согласно командировочным документам, и злополучный вертолёт не пилотировал… Да, канистры со «шлёмой» припёр. Но ведь и выпить вообще-то только он право-то и имел..! И это всё очень командующего раздражало, потому что «вертушку» в результате один хрен угробили..!!!
После первого же ответа капитана на вопрос Гены ГАГ (вполне невинного, кстати), командующий запустил в капитана авторучкой. Секунд через пять-семь – малахитовым стаканчиком из настольного прибора, в котором было много-много остальных авторучек и карандашиков. Затем командующий выдвинул капитану следующую альтернативу – или в народное хозяйство, кукурузу опылять, или при погонах, да… но командиром взвода караульных собак. И стал примериваться к стеклянной пепельнице с якорем на донышке, размером эдак с полкирпича… Видимо, капитан чисто инстинктивно уже выбрал для себя кинологическое поприще, т.к. в самом облике его проступило что-то собачье – усы он над столом уж не показывал больше, а глаза его преданно и зорко следили за командующим, как бы выжидая, что тот вот-вот отвернётся, и со стола можно будет что-нибудь спереть… На прямые оскорбления капитан примирительно поигрывал бровками, а на особо выдающиеся рыки – едва слышно взвизгивал и даже скулил…
В конечном итоге капитан был схвачен, будто за ошейник, за ворот рабочей куртки и на пинках командующего вынесен за пределы каюты. Гена ГАГ, отчего-то получивший извращённое впечатление о значимости своей текущей миссии, заботливо собирая авторучки и карандашики в чудом уцелевший малахитовый стаканчик, мягко попенял командующему, что, мол, прочие документы осталось лишь печатью войсковой части заверить, а с капитаном-то и не закончили вовсе…
- Штттэ..? – сказал командующий, как бы только что обнаружив, что он в каюте не один. И тяжело поднимаясь, добавил, - А-а… Ну, я те щас заверю…
Для начала командующий продемонстрировал Гене кулак, размером с приёмо-излучающее устройство буксируемой гидро-акустической станции «Платина». А затем поотнимал у него все бумажки – надписанные и нет – включая и толстый справочник, и его личный, Генин блокнот, обнаруженный после тщательного досмотра в грудном кармане его кителя. Потом изобретательность командующего иссякла и он, надавав Гене всё тех же пинков, выгнал из каюты и его…
Генерал закурил и, обхватив тяжёлую крепкую голову обеими руками, глубоко задумался. Ежели причина утраты МИ-восьмого, которая тут вот из всех этих бумажек вырисовывается, наверх пойдёт, то разбираться с ним, с командующим авиацией Балтфлота, будет уже не Командующий самим Балтфлотом… Вернее, нет – не так. Разбираться будут уже не с ним, с генералом, а как раз с Командующим Балтфлотом. И ему, этому самому Командующему Балтфлотом, очень повезёт, если разбирательство это будет на уровне Главкома, а не повыше чуток. А вот для него, для генерала то есть, при таком раскладе уже никакого «повезёт-не повезёт» не вытанцовывалось… И вздохнув, генерал снова вызвал к себе командира экипажа вертолёта.
Тот опять пришёл мрачный, но начал было аж докладать о прибытии. Генерал оборвал его жестом и кивнул на стул. Затем подумал, что если и были у парня сигареты, то наверняка пропали все, и перебросил через стол пачку «Европы». Югославскую «Европу» можно было раздобыть только в «Альбатросе», и потому до сих пор «летуна» ей и не угощал никто. Командир экипажа уже несколько часов видел себя в СИЗО и задним числом демобилизованным, так что особенно такого гостеприимства не оценил. Наоборот - всё это как-то смутно напомнило ему ритуал с «последней папиросой». Он сосредоточенно смотрел под ноги и часто-часто затягивался…
- Майор, ты себе сумму начёта хоть приблизительно-то представляешь? – спросил его генерал.
Тот машинально кивнул, но волна холодного ужаса откуда-то из-под кишечника тут же вдарила по вискам и чуть было не устремилась обратно, да так, что майор рефлекторно ягодицы поджал – перед глазами мигом возникли голодные глаза жены и дочурок… Сколько эта летающая «железяка» стоила, майор не знал. Не знал он, и сколько она будет стоить по решению суда. Просто он живо представил себе, как ежемесячно начальник финчасти корчит ему рожи и показывает язык, отправляя почтовым переводом его, майорскую, зарплату куда-нибудь туда, где чётко, до копеечки, бдят – расплатился майор с державой или нет. Адрес майору почему-то виделся не иначе, как «Москва, Кремль…», а почтовые переводы - повторяющимися из месяца в месяц, из года в год, из десятилетия в десятилетие… И это при его-то офицерской зарплате..! А при… Так. Стоп… Какая там, на лесоповале, может быть «офицерская» зарплата..? Материальный ущерб в особо крупных – это ж с конфискацией, вроде, и без всяких «при»..? Ррраз – и никаких тебе больше товарно-денежных отношений с горячо любимой родиной…
Майор перестал судорожно затягиваться и стал ме-е-едленно, со страхом и надеждой поднимать на командующего глаза… Поднял и… ничего утешительного не увидел - генерал, сложив перед собой руки, внимательно изучал ближайший к нему левый угол стола.
- А… а… есть вариант, что… не посадят… нас..? – еле выдавил майор.
- Кого это – «нас»? – генерал склонил голову к плечу и посмотрел на него чуть насмешливо.
- Ну… меня… Ребят моих… - майор облизнул пересохшие губы, но облегчения не ощутил.
- За то, что по пьяному делу исправный вертолёт угробили? И не посадят? Ну-у-у… ребят, может, и не посадят… - медленно проговорил генерал, изучая теперь поверхность стола прямо перед собой, и голова майора опустилась до прежнего уровня. Генерал перевёл взгляд ему в темя и, вздохнув, после паузы продолжил:
- По правильному вас надо бы на освидетельствование везти… На наличие алкоголя… Вы уж здесь с полсуток скоро. А алкоголь в крови шестнадцать часов держится. Так что времени-то – в обрез…
Майор не шевелился. Генерал подался к нему локтями и преподавательским тоном продолжил:
- А на чём вас везти-то? «Кашку» местную в такую погоду из-за вас гробить? Ага… Щас… Комбриг свой катер не даст – у него ещё здесь своих дел по горло… И оно ему надо..? Сама авиация обосралась – пусть сама и выпутывается. А на спасателе такие же, как и вы, уроды – пьяные поголовно…
Майор, не поднимая головы, шумно вздохнул, как бы входя в тяжёлое положение командующего и очень его понимая. А тот, подивившись тупости подчинённых, с которыми приходится работать, продолжил:
- Да и смысла в экспертизе этой, поди, уж и нет никакого..! Доктор-то местный на вас, профилактики ради, столько спирту извёл… Уж и не скажет никто, когда вы нарезались – до аварии… - командующий устало «умыл» лицо ладонью, и утвердительно повторил
– Да, именно аварии. Или после уж… Нет, ну это надо такими идиотами быть, чтоб исправную матчасть, считай, на пустом месте угробить..! Машина-то исправна была..? – командующий, сверля темя бедолаги-майора взглядом, по слогам и с нажимом произнёс, - ИС-ПРАВ-НА, спрашиваю..?!!
Абсолютно ни во что неоформившаяся мысль горошиной забилась в черепной коробке «летуна»… Но ощущения она приносила обнадёживающие. Он взял окурок «в ладошку» и поднял на командующего сузившиеся пытливые глаза…
- Так точно… - отнюдь неуверенно пробормотал майор. Командующий, казалось, получил некоторое удовлетворение если не от самого сказанного, то хоть от интонации сказанного, и резко спросил:
- Бортмеханик где?
- За дверью, в коридоре…
- Давай сюда его…
…Три офицера – генерал, майор и старший лейтенант – сидели кружком во флагманской каюте БПК «Славный», курили генеральские сигареты и напряженно думали. Но это уж после того, как старлей-бортмеханик трижды попытался убедить командующего, что вверенная ему матчасть перед полётом была совершенно исправна, подтверждая свои слова сначала просто честным словом, потом честным комсомольским словом, а затем и словом офицера. В конце концов, командующий крайне непоследовательно обозвал его редким мудаком и следующей фразой задал общее направление течению мыслей этого коллектива:
- А чем же вы тогда там надышались-то, что абсолютно исправную машину не смогли втроём на курсе удержать?!!
Майор всем телом повернулся к бортмеханику и, изрядно перегрузив командный голос металлом, кратко спросил:
- Ну..?!! – и старлей всё понял. Он погрузился в тяжёлое раздумье под суровыми взглядами своих командиров и наставников… И минут через десять выдал в окружающее пространство:
- Прибор кэ-э… ка-а-а… ка-о-о-о… ка-о-полста… вышел из строя… видимо… - причём вид у него был такой, что казалось, будто он совершенно уверен – сейчас будут бить.
Глаза майора стали круглыми от удивления, а генерала – прищуренными от заинтересованности. Командующий, всю жизнь пролетавший на штурмовиках да истребителях, деловито спросил:
- Что за хрень?
Ответил ему майор. Зачарованно так ответил, всё ещё глядя круглыми удивлёнными глазами на бортмеханика, а отнюдь не на командующего:
- Керосиновый обогреватель воздуха кабины КО-50…
- А чё это он керосиновый? Топливный, что ли?
- Так точно, - испуганно включился в разговор старлей, всё ещё не веря, что бить не будут, - Есть обеспечивающая электросхема… Но обогрев – через теплообмен… От продуктов сгорания, значит… А топливный контур свой, автономный… От насоса ЭЦН-40 и до камеры сгорания…
- Хорош умничать-то, - оборвал его командующий, - Ну, и что там у вас с ним случилось? Точнее, могло случиться..?
- Он в ручном режиме работал…
- А должен? – рявкнул командующий.
- И должен! – мгновенно испугался бортмеханик и зачастил явно из инструкции по эксплуатации - «Ручной режим обеспечивает работу обогревателя на максимальном режиме теплопроизводительности…
- Хорош, сказал! – взорвался командующий, - И на хрен он вам сдался-то, этот максимальный режим? По-русски только, - и он угрюмо глянул на старлея.
- Товарищ генерал, февраль месяц – минус восемнадцать уже… А на эшелоне и того ниже. В смысле, это… Эшелон – выше… Высота, то есть… Полёта, значит… А температура… это… ниже. А если за бортом, это… ниже тринадцати, то максимальный, значит, режим-то… Ручной… Положено так, товарищ генерал..! – в конце почти взмолился старлей.
- Ясно. Ну, и дальше что..?
- Ну… и… при разгерметизации контура подачи топлива… - бортмеханик смотрел то по сторонам, то под ноги, мямлил и отчаянно косил глазами – то обоими сразу, то попеременно…
- Ну..? Что ты кота за хвост тянешь?! Ну?!! – генерал устал, не выспался, в глазах полопались сосуды: он напоминал собой озверевшего пса – злющего боксёра с налитыми кровью глазами.
- Экипаж… в принципе… мог надышаться… топливными испарениями… теоретически… - полузакрыв от страха глаза, еле выговорил бортмеханик.
- Керосином, что ли?
- Эфирными составляющими… Они летучи очень… Как и все эфирные соединения, - уже практически шёпотом закончил старлей.
- Это возможно? – командующий перевёл взгляд на майора. Но тот продолжал находиться в ступоре, расширенными глазами наблюдая за бортмехаником…
- Майор!!! – заорал командующий.
- А? - майор очнулся и повернул к генералу абсолютно круглые глаза, в глубине которых плясали весёлые бесенятки, - Чего..?
- Я те дам «чего»..! Возможно, спрашиваю, такое?
- Так точно… Теоретически… - еле сдерживая что-то проговорил майор, и вдруг сделал горлом «кгхы-ы» и закрыл лицо руками. Из под ладоней стала стремительно расползаться краснота, захватывая уже и шею, и несколько раз донеслось глухое «кгхы»… Наконец он отнял руки, явив миру слезящиеся, но развесёлые глаза и смущённо пробормотал, - Извините, товарищ генерал… Сигареты у Вас… крепкие… сильно…
Генерал пару секунд подозрительно понаблюдал за майором и спросил, но уже бортмеханика:
- А в максимальном режиме давление топлива в системе подачи растёт?
Оба «летуна» уставились на командующего, но уже уважительно так…
- Так точно… Но до топливного фильтра только. Топливный фильтр там… До него ещё один насос… Семьсот сорок восе… - бортмеханик испуганно осёкся и поспешно добавил, - Да неважно, какой..! А после фильтра уж – датчик стабилизации давления. Так что до камеры сгорания… Ну-у-у… До форсунки, понятное дело, сначала… под постоянным давлением … идёт. Топливо-то. Может, датчик накрылся? Или фильтр сам..? – осторожно предположил старлей.
- Ага, - завёлся командующий, - И технари аэродромные этого не заметили…Да?!! – уже орал он.
- Виноват… - упавшим голосом проговорил бортмеханик.
- Да вы все тут виноваты..! А теперь ещё и технарей собственных подставлять собрались!!! – загремел командующий и прибитым стыдом «летунам» подумалось, что командующий-то у них – отличный мужик…
- Тогда-а-а… - протянул майор, - Патрубок рванул..! Подачи топлива, а? В полёте? До фильтра ещё… Усталость металла… то да сё…
- На сочленениях, может? В разъёмах? – осторожно поддержал командира бортмеханик.
- Точно!!! – майор оживился и глаза его заблестели, - рванул, зараза..! И усталость металла, и возможный перепад давления… Небольшой даже! И рванул, гад, в самом уязвимом месте – в резьбовом соединении. А..?
- Так, - командующий хлопнул ладонью по столу и на минуту задумался. Затем сосредоточенно спросил, - аэродромные техники к составу топлива доступ имеют?
- В принципе, да-а-а…
- В принципе, не в принципе..! – опять взорвался генерал, - Я не инженер!!! Не механик..! Присадки там всякие ваши, добавки топливные, масла…
- Эфирные… - машинально вставил старлей.
- Во-во..! Эфирные!!! Они на аэродроме добавлены быть могут?
- Захотят – смогут, конечно… А зачем? Топливо-то заводское, ГОСТовское…
- Вот!!! – генерал нашёл, казалось, сильнейший аргумент. Фундамент, можно сказать, всей выстраиваемой легенды, - ЗА-ВОД-СКО-Е..! ГОСТом определённое и к использованию рекомендованное!!!
– и оба «летуна» в ту же секунду подумали, что вот прикажи им сейчас генерал пойти и сдохнуть за него – пойдут и сдохнут…
Но для генерала самого это был ещё далеко не конец. Он снова перебрался в кресло за столом и напряженно курил, что-то обдумывая.
- Аварийный узел показать сможешь? – задумчиво спросил он бортмеханика.
- Где?!! – вылупил глаза тот.
- «Где, где…»!!! - и командующий совсем уж было собрался рассказать ему где, но, видимо, устал уже здорово, и устало же и продолжил, - На чертежах. На схемах там… На исправных бортах…
- Так точно! А… а кому..?
- Кому? – командующий прищурился в иллюминатор и медленно проговорил, - Водолазам, например… Что в операции по подъёму «вертушки» участие примут… Членам комиссии по установлению причин аварии… Да мало ли кому..? Вот что, балбесы, - генерал вернулся к тону деловому и категоричному и, поглядев каждому из «летунов» в глаза, веско сказал, - Аварийный узел надо иметь на руках. К началу операции по подъёму вертолёта. Вопросы есть?
- Никак нет! – выдохнули оба.
Но пускать дело на самотёк, не перепроверив всё, что хотя бы было возможно, командующий, человек опытный, не привык. Об эфирах он всю жизнь знал, что их бывает два: один – у медиков, второй – у связистов. Сегодня узнал, что нечто подобное есть и у механиков, но аналогии с эфиром у связистов не усмотрел – у связистов эфир не пахнет. Аналогия с медицинским эфиром была зыбкой, но, тем не менее, просматривалась… И командующий решился на консультацию. Поискав глазами, он нашёл клавишу звонка и надолго на неё надавил. Из коридора послышался приближающийся галоп минимум эскадрона, в дверь каюты дважды кратко и быстро постучали, и, не дожидаясь ответа изнутри, она настежь раскрылась – за комингсом в коридоре, козыряя, застыл рассыльный матрос. Командующий махнул рукой на начавшийся было доклад и поманил рассыльного пальцем. Затем, узрев на столе смятую пачку «Европы», выудил из лопатника трояк и протянул ему:
- Любезный, курево в буфете кают-компании есть?
- Найдём, тащ-грал… Скока?
- Пачку…
- Дык…
- Себе оставь, - отмахнулся командующий, - И вот что… Пригласи-ка ко мне начмеда вашего. Хотя постой… - генерал покосился на «летунов», - Три пачки тащи… Майор, а этот бритый ваш курит? – и после кивка майора уверенно закончил, - Четыре, значит.
Матрос не очень-то и расстроился, наварив по-любому поболе рубля. А так как он был ещё и не дурак, и понимал, что всякое, даже совсем небольшое дело начинается с очень большого перекура, то минуты через полторы-две перед командующим лежали четыре пачки «Pogonu», которые вся страна звала «Родопи», и только Вооружённые Силы – «Погоны». И лишь потом рассыльный ссыпался в низа за начмедом…
Начмед, узнав, что его к себе требует командующий авиацией флота, обосрался не на шутку. Вспомнив, что в дупель пьяных «летунов» почти в полном составе обнаружили именно в его амбулатории, он заварил полбанки кофе на стакан и, тщательно протерев очки, пошёл к старпому, коему все свои страхи и выложил. Старпом, живший до сих пор идеей об утоплении лётного капитана, понял, что неприятности в его отлаженном хозяйстве множатся только от одного присутствия на борту представителей балтийской авиации, и вызвался доктора во флагманскую каюту сопроводить.
Во флагманской каюте генерал авиации немедленно заставил начмеда припомнить вежливого старичка с кафедры нейрохирургии Горьковского военно-медицинского института, который все годы его, начмеда, там обучения утверждал, что у инсульта возрастных предпочтений нет. Ибо первый же вопрос командующего этот самый инсульт у доктора чуть и не вызвал:
- Что обычно происходит с человеком, на протяжении длительного времени вдыхавшего эфир?
Дело в том, что у начальника медицинской службы большого противолодочного корабля «Славный» в амбулатории была-таки эфирная установка на случай проведения хирургических операций вдали от родных берегов. Но флот силён традициями. А традиции были таковы, что никто из плавсостава, будучи в трезвом уме и твёрдой памяти, ни за какие коврижки не ляжет под нож корабельного доктора – зарежет же... И ни один из корабельных докторов никогда не приблизится к коллеге по экипажу с ножом с целью поврачевать. И всё по той же причине..! Вот и наш доктор даже фурункулы вскрывать возил своих пациентов по госпиталям. И чтобы уж установка эта эфирная совсем без дела не пропадала, любил начмед в особо суровые моменты государевой службы припасть к маске её, да и сделать от отчаянья пару-тройку глубоких и горестных вдохов… Пополам с крепчайшим кофе. А кофе – пополам с шилом. А шило у доктора не ректификат какой, а чистый медицинский …
Короче, доктор мучительно выбирал между немедленным инсультом и признанием в токсикомании. И признался бы, не окажись в одной каюте с генералом ещё двух офицеров морской авиации, которые, с одной стороны, были его, начмеда, недавними собутыльниками, а с другой – совершенно ненужными свидетелями его возможного позора. И доктор, крайне неуверенно начав, углубился в тему, стал говорить всё увереннее, и закончил доклад довольно-таки толково:
- Э… э-э… э-эфир… Э… э-э… это… Бе-е… бес… бесцветная летучая жидкость с ху… с ха… с характерным запахом. Я-а-а… я-а… являющаяся органическим соединением… Производным какого либо… этого… как его… А! Спирта… какого либо. Диэтилового, к примеру... Да… диэтилового… Или же спирта и кислоты… Вот… как… например… широко применяющийся в медицине этиловый эфир уксусной кислоты. Эфир легко растворим в воде, смешивается с теми же спиртами, бензолом, маслами самого различного происхождения и применения, и в любых соотношениях. В хирургической практике он наиболее широко применим, как средство ингаляционного наркоза – пациент глубоко и размеренно вдыхает пары эфирной смеси, в результате погружаясь в наркотический сон, позволяющий в последствии осуществлять относительно безболезненное хирургическое вмешательство в его организм…
- То есть он уже ни хрена не соображает? – уточнил для себя командующий.
- Никак нет… - доктор задумался, правильно ли его поняли, и продолжил «по-человечески», - Не совсем так… Скорее, не всё чувствует. Болевой порог снижен… Анестезия, знаете ли. Причинно-следственные связи осознаются, память работает – сон. Но сон – глубокий… Весьма.
- Ага… Дальше давай, - чувствовалось, что генерал слегка расстроен.
- Дальше… Та-а-ак… В процессе впадения пациента в состояние наркотического сна у него происходит головокружение и помутнение сознания, расстройство органов чувств, выражающееся, в частности, в частичном нарушении зрительного восприятия… Так же частично нарушаются речевые функции. Ну, и те функции организма, за работу которых отвечает вестибулярный аппарат - двигательные… ориентация в пространстве (генерал вперил указательный палец в своих «летунов» и медленно перевёл его на начмеда – за пальцем послушно последовали их носы). Ну… и… некоторые другие… функции. Иногда процесс вдыхания эфира сопровождается тошнотой. Редко – рвотой…
Последнее сообщение неожиданно обрадовало генерала, и он резво воздвигся над столом, опершись на него кулаками:
- Спасибо, доктор..! Вы свободны. Старшего помощника пригласите, пожалуйста…
Доктор понял, конечно, что инсульт откладывается, но резким прекращением доклада был, тем не менее, слегка шокирован. Глаза его расширились настолько, что одни зрачки только заполнили стёкла очков, и, сломавшись в пояснице, стал носком правого ботинка искать позади себя выход, оставаясь к генералу лицом. Все эти телодвижения, естественно, привели к нарушению ориентации доктора в пространстве, и он едва не упал. Но был подхвачен бравыми представителями лётного состава и вынесен ими за дверь под позабавившее три «военные косточки» докторское «спасибо… извините… до свидания…». Генерал, не убирая уже улыбки с лица, спросил своих:
- Слышали? – те утвердительно кивнули.
- А поняли? – снова кивок.
- Запомнили? – опять кивок...
- А где бритый ваш?
- Тоже здесь. За дверью…
- Майор – проинструктируешь. Как следует. Сейчас снова показания давать будете…. Так вот ты, майор, и бритый ваш пишите про взлёт в Мамоново, а дальше – симптомы, как доктор перечислил. Очнулись в воде… Чудом выбрались… И вот - на «Славном»… Ты, механик, пишешь тоже самое, но ещё и свои соображения о характере поломки, приведшей к аварии… И не расписывай там, - командующий снова продемонстрировал внушительный кулак, - Да..! И вот ещё что… Летели втроём - и из с Гданьска морпехов втроём везли, и из Мамоново втроём взлетели, - генерал ещё раз внимательно посмотрел на внезапно озадачившиеся рожи «летунов», но в разъяснения пускаться не стал, - Всё, проваливайте… Э-э, майор..! Сигареты забери…
Сменившему «летунов» старпому после уставных условностей было предложено сесть, поэтому просьбы пусть и авиатора, но командующего всё-таки, были восприняты благосклонно и со вниманием. А просил командующий о следующем:
- привлечь писарей простого делопроизводства, может быть, и оказать военному дознавателю части посильную помощь, т.к. у него абсолютно закончились бланки, необходимые для проведения дознания. А ведь заверенная печатью войсковой части, любая бумажка, даже машинописная, вполне тянет на официальный документ;
- подать ему, командующему, оперативную связь с базой прямо сюда, во флагманскую каюту;
- пригласить к нему, к командующему, военного дознавателя для необходимых консультаций. Да, и местечко ему, дознавателю, для работы какое-нибудь определить… А то он тут помешает. Всё.
Так как всё вышеперечисленное никаких сложностей не представляло, старпом немедленно вскочил с бодрой фразой «разрешите выполнять?», на что командующий, естественно, разрешил… И уже в спину перешагивающему через комингс старпому как бы между прочим бросил:
- Да… И катер этот… Спасательный… К месту дислокации отправьте…
- «Ярославец»?
- Называется так?
- Нет. Проект так называется… Катеров этих… Ну-у-у… Тип их.
- А-а… Тот ещё тип… - хохотнул командующий, совершенно этим старпома к себе расположив, - А катер как называется?
- Никак не называется, товарищ генерал. Бортовой номер только. Так в базу его?
- А?! А-а… да-да – в базу, в базу… Только номер мне его бортовой номер сообщите… И этого… Четвёртого… Ну, что искали-то… С катером отправьте тоже, - это пожелание, судя по всему, в цепи сегодняшних событий было вообще полной ерундой, потому что командующий уже склонился над столом и что-то сосредоточенно писал, казалось, уже и позабыв о старпоме-то. Поэтому тот вполголоса сказал «есть!» и как можно тише притворил за собой дверь.
Старпом напялил канадку и пошёл на ют, будучи слегка расстроенным, что «гвардии капитана» ему утопить не доведётся. А там, прихватив с собой дежурного по кораблю, спустился по трапу на «Ярославец». Как только старпом увидел воочию, в каком состоянии находится злополучный мичман-командир, он мгновенно успокоился и даже повеселел: этот не то, что капитана - этот весь «Ярославец» утопит. И будучи офицером опытным, ничего мичману про скорый путь в базу не сказал, а передал только приказание командующего авиацией Балтфлота произвести с рейдовым катером комдива перешвартовку… И послав дежурного на катер комдива с теми же вводными, отправился к кэпу докладать, что у того на коробке происходит, и что вот-вот должно произойти. В командирском салоне находился и комбриг, который, услышав, что катер, на котором он сюда прибыл, чалки отдаёт, очень удивился и отправился во флагманскую каюту. На его «прошу разрешения… Убываем, товарищ генерал?» командующий, держа одну руку с телефонной трубкой у уха, второй, с авторучкой, бешено зажестикулировал, изображая сразу и «тихо!», и «входи!», и «садись!», и «не мешай!», и «покури пока…» - генерал разговаривал с дежурным по кораблю, записывая бортовой номер «Ярославца» и номер его штатного причала в порту Светлого.
Только поговорил он, как в каюту вполз Гена ГАГ… Именно вполз, так как, видимо, опасаясь пинков, просочился в неё как-то боком. Выслушав вводные и краткий инструктаж, он так же и выполз, тщательно оберегая от командующего свой тыл…
Комбриг постепенно входил в курс дела, дивясь бурной деятельности, которую развёл генерал. Вот и сейчас не успел Гена уползти восвояси, как снова зазвонил телефон – командир дивизиона связи докладывал, что оперативная связь с базой подана командующему на ВПС. Генерал пододвинул к себе выносной пункт связи – громоздкий телефонный аппарат с диском и двумя группами белых клавиш по краям чёрного эбонитового корпуса – и тыкнув пальцем в ту, над которой помаргивал светодиодик, заорал в трубку:
- Кто? Кто..? Командующий авиацией флота говорит… Кто?!!
Выяснилось, что «Сердечник». Потом было ещё пять-шесть разных позывных, причём по лицу и тону командующего было сразу понятно с кем он говорит – с телефонистом или телефонисткой… В конце концов командующему дали-таки затребованное им «хозяйство Смолячкова», но тамошний дежурный поначалу не поверил, что он со своим командующим разговаривает, да ещё в такое время. О чём жалел минуты три ещё. Если не четыре… После чего генерал выудил протокол допроса капитана и, поминутно сверяясь с собственными записями в настольном календаре, распорядился немедленно послать в порт города Светлый дежурную… да любую, какую найдёшь… да хоть командира полка… машину, чтобы забрать своего офицера… должность… воинское звание… фамилия… который вот-вот прибудет туда на причал номер такой-то на катере типа «Ярославец» бортовой номер такой-то. В книгу приёма-сдачи дежурств пока ничего не заносить, командиру полка связаться лично с ним, с командующим, как только тот на службу прибудет…
Не успел генерал положить трубку, как в дверь каюты постучал кэп, и, доложив, что катер с водолазами из Светлого только что отвалил от левого борта и, видимо, положил в базу, вопросительно посмотрел на комбрига и командующего.
- Ага… - удовлетворённо сказал командующий и, прищурясь, нашёл под толстенным оргстеклом стола телефон рубки дежурного, сам позвонил, дождался, пока трубку снимут, выслушал, как там представляются, сам представился (миролюбиво очень) и невинно поинтересовался:
- А что, катер-то наш… «Ярославец» который… Отвалил уже?... Да?... А кто ж там на борту-то?... Кто убыл-то?... Не-е, всех давай… Всех… Ага… - после некоторой паузы снова удовлетворённо сказал командующий и попытался закончить, - Ну, счастливой вахты!... Как?... Как не на вахте?... А на чём же?... На дежурстве?... Ну, один хрен – счастливого дежурства… Ну, моряки! Всё-то у вас не как у людей… – и положил трубку.
Чем-то генерал был так доволен, что аж по-кошачьи жмурился, но взял себя в руки, сцепил пальцы перед собой и, напустив на себя мрачный и расстроенный вид, начал издалека:
- Вот ведь, товарищи офицеры, какая по моему ведомству чехарда приключилась…
После чего генерал рассказал капитану первого ранга, который командовал целой бригадой ракетных противолодочных кораблей, и капитану третьего ранга, который как раз одним из таких кораблей и командовал, то, что, по мнению генерала, произошло на борту военно-транспортного вертолёта МИ-восемь во время его перелёта из Мамоново на базу в Быхово. Рассказывал он абсолютно серьёзно, убеждённо и веря самому себе…
Где-то в самом начале душещипательного повествования комбриг сел вперёд на самый краешек кресла, низко-низко наклонился, да так и слушал командующего до самого конца. Плечи его время от времени подрагивали. Да и не удивительно – февраль месяц на дворе… Зябко… А шея - красная… Отчего-то…
Кэп же не мог себе позволить таких вольностей в присутствии генерала, поэтому сидел прямо, как свечечка, выражение лица имел скорбное, а глаза – полуприкрытыми… Ибо открой он их, тот ржач, которых в них плясал, сломал бы генералу всю мизансцену…
- … таким образом, боевая единица утрачена, а мне отвечай, - замогильным тоном закончил генерал и замолк.
Все остальные молчали тоже. И до-о-олго… Генерал закурил, повертел головой, посмотрел на одного и на другого, и, не выдержав, довольно раздражённо спросил:
- Ну, и чё молчим? Сказать что ль нечего..?
Кэп чуть приоткрыл глаза… Всё!!! Глянувший на него из-под тишка комбриг немедленно затрясся всем телом. И вскоре уже просто ржал в голос. Еле сдерживаясь, пару раз подхихикнул и кэп. Генерал обиделся, оскорбился, насупился и… смущенно прыснул. Скоро ржали все..! От души, до слёз, до колик, хватаясь за животы и показывая друг на друга пальцами…
Как отсмеялись, субординация вернулась сама собой и кэп стал задавать генералу осторожные и вежливые вопросы, уточняя детали рассказанного. Однако вскоре стало ясно, что ответы его интересуют мало. Просто он всем как-то дал понять, что хотя и не такой умный, как гидроакустик, и эффекта Доплера не помнит, но белиберду про эфирные добавки в керосиновом топливе печатью своей войсковой части заверять не собирается.
Надо сказать, что генерал, человек опытный, ничуть не расстроился, а, потерев ладони, произнёс:
- Командир, сколько время-то?
- Около пяти уж… - кэп сообразил, что вылез из каюты без наручных часов, т.к. вообще уже вылезать из неё не собирался, и, поискав взглядом по переборкам, нашёл флотские часы с зеркальным циферблатом, разбитым на все двадцать четыре часа, и избежал позора, - четыре-полста две, товарищ генерал..!
- Во-о-о...! – протянул генерал, - У меня в любом полку уже бы перекусить сообразили…
Командир поймал укоризненный взгляд комбрига и, чуть смутившись, попросил разрешения отлучиться… И уже понёсся рассыльный поднимать матлаков кают-компании да офицерского кока, и уже доложили первые, что с закусками пока небогато, но они ща баталера растолкают и чё-нить сообразят… А кок, наоборот, чуть рисуясь, предложил на выбор долму, самолепные пельмени, перец фаршированный да утку. А хотите, говорит, просто свинины кусищами нажарю..? И послал тогда командир за боцманом… И поплёлся тот в кокпит за шилом, гремя ключами и размышляя - вот на что он будет в заводе тому же кэпу в каюту угловой диван делать..? Слабое место флота – гостеприимство и радушие. И знал генерал, как морякам поляну накрыть, и за их же счёт. И знал, что уж и накрывается она. И минут через десять всего прозвучал во флагманской каюте первый тост за содружество родов войск, а к теме утопления МИ-восьмого и не возвращались уже…
Вскоре генерал проклинал уже факультет военно-морской авиации Борисоглебского училища лётчиков и мечтал, как бы он сейчас командовал авиацией какого-нибудь сухопутного округа в самом, что ни на есть медвежьем углу нашей необъятной родины, и перелетал бы на вертолёте из одного полка в другой то на охоту бы, то на рыбалку… А комбриг успокаивал его, что всё ещё так и будет, как бы абсолютно позабыв, что о добытых командующим на Куршской косе косулях и кабанах, да о вывезенных оттуда же угрях центнерами на Балтике уже легенды складывают… И тут в дверь каюты постучали и спустя мгновения в ней появился Гена ГАГ с папкой документов в руках. Комбриг глянул на него без интереса, кэп с сомнением, командующий - с неприязнью.
- Ну, что? Оформил..?
- Так точно, товарищ генерал..!
- Ну, клади и свободен. Надо будет – вызовем…
- Есть… - на приставном столе места свободного не было от тарелок с закусками и Гена, перегнувшись через него, положил папку на письменный. И вдруг неожиданно для всех продолжил, - Товарищ генерал, лётчики, все до одного, изменили свои показания в пользу совершенно новой версии случившегося. Крайне неправдоподобной версии. А один из них вообще от органов дознания скрылся…
Удлинённый по вертикали Гена ГАГ представлял из себя гораздо более удобную мишень, нежели прятавшийся за столом капитан. Поэтому малахитовый стаканчик, всё-таки расколовшись вдребезги, угодил ему прямо в лоб, красиво брызнув в стороны авторучками и карандашиками…
- Иди на х… отсюда!!! – загремел командующий, и второй раз за ночь потянулся к пепельнице. Гена, понятно дело, слинял, и даже с лёгкой контузией с первого же раза попал в дверной проём…
Генерал, понервничав, взволнованно курил, а кэп долго и тщательно вытирал руки и, отбросив полотенце, потянул папку к себе. Он весело крутил головой, перекладывая лист за листом, а комбриг с командующим за ним хоть и украдкой, но внимательно наблюдали. Наконец кэп в последний раз крутнул головой, ни одного слова не произнеся, закрыл папку и положил её на место. Теперь за ней потянулся комбриг. Он читал долго. И с абсолютно непроницаемым лицом. Затем молча закрыл её и погрузился в размышления. Командующий не сводил с него глаз, но и не произносил ни звука. Наконец комбриг спросил… Как бы в пустоту:
- В случае подъёма… Или на грунте прям… АСС будет отчёт о причинах аварии представлять?
- Аварийно-спасательная служба, - торжественно начал командующий… и вдруг закончил довольно неожиданно, - жидко обосралась. Фактически операцию по спасению экипажа провели ваши люди, комбриг, - генерал посмотрел на командира корабля что называется, со значением, и продолжил, - И это будет отображено мной в отчётах буквально на всех уровнях. Конечно, провести операцию по исследованию лежащего на грунте вертолёта, а, тем более, по подъёму его вашей бригаде не под силу. Но, извините меня, никакого морского спасателя мы не дождались. Из ОВРы тоже никого так и не было. АСС – это что, «Ярославец» этот? В системе флота есть куда более компетентные специалисты, способные если и не провести операцию по подъёму, то хоть квалифицированно её подготовить…
- ПДСС? Диверсанты..?
- Почему бы и нет? Если к ним есть подходы… И у тех, и у других уровень подготовки куда выше, чем у рядовых водолазов-то..!
- Да, - всё ещё задумчиво проговорил комбриг, - Боевые пловцы – пацаны грамотные…
- Ну, так как? Это возможно? Привлечь-то их..? Наши специалисты их так проинструктируют - они вслепую неполадки найдут, - очевидная двусмысленность сказанного вызвала у всех присутствующих слегка смущённые, но понимающие улыбки…
- В принципе, да… - и с этого момента стало ясно, что сто двадцать восьмая бригада, выражаясь фигурально, «прикрытием с воздуха» обеспечена навечно.
Комбриг передал папку командиру корабля, буквально одними глазами дав понять, что завизировать стоит. Исполнение просьбы начальника и одновременно помощь ему в приобретении пока неизвестных, но, судя по всему, неоплатных услуг… Кэп набрал старпома и попросил прибыть во флагманскую каюту с корабельной печатью. А затем обратился к начальникам:
- Старпом необходим ещё и потому, что версия случившегося может быть только одна – правдивая, реальная версия произошедших событий. И только она одна имеет право на отражение и в книге приёма и сдачи дежурств, и в вахтенном журнале… Я его позже сам проинструктирую и посвящу в детали… гм-гм… событий… от его внимания… ускользнувших… А сейчас… Я думаю… Его можно было бы пригласить в наш тесный круг..?
Начальники молча согласились с убедительнейшими доводами командира. Но он сказал ещё не всё…
- И даже при наличии единственной и бесспорной версии, - продолжил кэп, - возможны её интерпретации… толкования разные… способные… извратить её … до неузнаваемости просто..! Поэтому я предлагаю сюда позвать и… замполита с особистом, - наконец выпалил он.
В последствии каждый из присутствующих мог чем угодно поклясться, что ни один из них и слова-то не вымолвил – рта не раскрыл даже..! Просто откуда-то с небес донеслись поистине космические голоса – комбрига и командующего - «что, могут застучать?!!». И в ответ им такой же небесный глас командира - «а то!!!»…
И снова побежали бедолаги-матлаки наперегонки с коком до баталеров сухой и «мокрой» провизии, а боцман припустился в сторону кокпита, приговаривая на бегу «хрен тебе, а не диван..! хрен тебе, а не диван..!»…
В низах, а точнее в посту энергетики и живучести корабля, жопой прямо на пульте управления энерго-силовой установкой сидел Гена ГАГ и пересказывал свои злоключения этой ночи. Он был возмущён до глубины души дважды нанесённым ему оскорблением со стороны командующего авиацией Балтийского флота. Последний раз оно было нанесено настолько зримо, что лоб Гены украшал крест на крест наклеенный пластырь, вокруг которого всё было заляпано зелёнкой. Автор сей композиции находился здесь же – спиной к переборке, на корточках сидел насмерть перепуганный начмед и курил «в кулачок». А напротив Гены корчился в конвульсиях на приборных стойках и являл миру совершенно невообразимые позы весь офицерский состав электро-механической боевой части пять – сами собой нашедшиеся трюмный с механиком и никуда не терявшиеся электрик и турбинист. Гена как раз излагал «бесспорную» версию падения вертолёта, и механики Бога благодарили, что при сём случился начмед - а то бы им всем хана… Гена же решил, что они, кому он так доверял, как своим боевым товарищам, просто решили посмеяться над его унижением и, обозвав их маслопупами и обложив последними словами, выскочил из ПЭЖа вон. Фантастический дурак – ругаться с офицерами БЧ-5 способен только человек, решивший отныне не зажигать света, не мыться и не оправлять естественные надобности..!
Механики же ещё не раз пересказывали эту историю в своём механическом кругу и заслужили устойчивую репутацию людей с исключительным чувством юмора, способных украсить любую компанию…
Командиру «Ярославца» как-то неожиданно и в одностороннем порядке прекратили контракт. Он начал докапываться до правды и, добравшись уже практически до истоков её, неожиданно для себя обнаружил по предъявленным ему документам, что, оказывается, в искомый период он вообще в море не ходил по причине серьёзной неисправности вверенной ему материальной части. Ну, и, соответственно, и привозить никого с этого самого моря не мог. Ну, насчёт привозить-то он вообще никогда и не настаивал, т.к. до швартовки к «Славному» помнил, а потом – нет…
Капитан же тогда совершенно охренел, увидев на пирсе «волгу» командира полка. Она его мигом домчала до Чкаловска и домой он явился довольно раненько… Короче, не ждали его там раненько-то так. Да, строго говоря, и вообще-то не ждали. Супруга была не одна… И капитан решил отомстить за чью-нибудь поруганную честь и потащил разлучника с супружеского ложа. Но по разным углам ведомственной квартиры оказался расквартирован весь дружный экипаж ТУ-22Р и контраргументов у бомбёров оказалось ровно в три раза больше. В госпиталь капитан не попал, но уже в санчасти выяснилось, что он сейчас, срочно, вот сию же секунду, уезжает в дальнюю и весьма длительную командировку. Потом командировки стали множиться, наслаиваться одна на другую, становиться всё длиннее и всё дальше… Капитан поначалу рапорта писал, пытался как-то связаться с командованием своего полка, но после неожиданного извещения о достаточно давно произошедшем разводе смирился и тихо запил. Дело закончилось окончательным переводом в какой-то заштатный и занюханный гарнизон…
Но супруга ведомственной квартиры не утеряла, т.к. довольно быстро окрутила какого-то мямлю-«бэкашника» ( то есть «без класса», значит) из свеженьких выпускников Ейского училища, навесив на него ещё и двух капитановых детей. Балбес-«бекашник» радовался, как ребёнок, что он ещё никто и звать никак, а уж при бабе, квартире и после полётов домашненькое жрёт. А уж бомбёры-то как радовались..!
Генерал Павловский, по своему обыкновению, согнал со всей кадровой роты штаба авиации «мастеров кисти и пера» (плакатного) из тех, кому весной до дому. Они ему склеили из листов ватмана почти пятиметровую простыню и размахали на ней схему падения МИ-восьмого из шести фаз. Так как у Павловского аварийных ситуаций в принципе не могло быть, то называлось это, как и всегда, «Предпосылки к созданию аварийной ситуации в воздухе…». И далее указывались конкретные участники создания этих самых предпосылок. Что тогда было для командующего настоящей аварийной ситуацией, не могли предположить даже самые смелые умы…
С такими простынями командующий разъезжал по своим войсковым частям и устраивал долгие разборы у схем с указкой, склоняя «конкретных участников» на все лады не менее года. На этой же простыне доморощенным живописцем отдельно выписан был и злополучный патрубок, напоминавший собой трохею, разорванную чудовищными клыками невиданных зверей. А в шестой фазе сам вертолёт уже утоп, а в суровых водах Балтики плескались три анатомических уродца в спасательных жилетах. Всё-таки три… О капитане же вообще нигде не вспоминалось, и даже в полку люди при упоминании о нём морщили лбы и лишь плечами пожимали. Да и схема-то эта (редкий случай!) и полгода не прожила и где-то к августу уже затерялась…
А капитан, между тем, будучи к началу 90-х уже спившимся майором, собрался, как и многие тогда, демобилизовываться. И начал выправлять себе документы по выслуге лет. И вдруг выяснилось, что совершенно не понятно, откуда он вообще взялся-то..! Ибо где-то в начале 80-х вылетел он в составе авиагруппы куда-то в Польшу, а в родную часть оттуда так и не вернулся.
Такой вот «поручик Киже»… Наоборот.
SSS®

http://perevodika.ru/articles/7358.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 23.02.2010, 03:59   #10
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию

Орально... Вербально?

Меня развели, как пацана: «А что мужчины думают о вопросах секса?». Филосовски-уклончивое «много, чего думают» никак не устраивало и вопрос задавался снова и снова в самых разных вариантах и в самых неожиданных ситуациях. Наконец, доведённый до белого каления, как-то раздражённо рявкнул: «Ещё как думают!» - и тут же напоролся на совершенно, с моей точки зрения, нелогичный вывод: «Так это же тема для публикации! Ведь одни ж бабы пишут…».
Правда, пишут. И много. И многие. И тяга к популяризации – фантастическая. Ну, пошептались там, и ладно. Так нет же – тираж подавай!
То, что женщины об этом говорят, и говорят с удовольствием, знал не понаслышке. Вернее, как раз понаслышке: пару-тройку раз в жизни был случайным свидетелем таких разговоров, сохраняя незримое присутствие. Подслушивал? Да. Стыдно? Что подслушивал – нет: жутко интересно! А вообще-то стыдно – мужики меж собой ТАК не разговаривают…
Братья по полу, они и мы совершенно по разному понимаем смысл слова «интим». Для большинства из нас это что-то вроде «строго конфиденциально». Для них – лёгкий экстрим, эдакий запретный плод, который, как известно, сладок. Хотя будем справедливы – они считают, что в определённых ситуациях его можно «не предлагать». Искренне, нет ли – чёрт их разберёт..? Но, следуя, как учила марксистская наука, от частного к общему, из услышанного сделал неутешительный вывод: ребята, ваши альковные подвиги, скорее всего, становятся достоянием общественности: подруг, соседки, коллег по работе… Ну и что, что жена? Жена как раз с большей степенью вероятности становится источником информации: надо ж как-то оправдать замужество в глазах подруг? Вот она и лепит из вас предмет гордости…
Говорят, что наш брат произносит в день пять тыщ слов, а «рёбрышки наши дорогие» - 25… В пять раз больше! Ну, первые пять тыщ, наверно, такие же, как наши – надо же как-то адекватно общаться. А про что ещё 20 тыщ? Ушлые пиарщики утверждают, что миром правят Ужас, Насилие и Секс.
«Я на секунду зашла… Ну, в той кофточке… с вырезом… Документы забрать… И в мини… А он, значит, из-за стола встаёт… Ну и юбчонка – та, клетчатая… На молнии… Ну расстёгивать! Как глянула – а та-а-ам…» - губы полуоткрыты, прерывистое дыхание, расширенные и чуть закатанные глаза – это про Ужас.
«Завалил, зараза, прямо на столе… Пикнуть боюсь – дверь-то в приемную не заперта! А там – народ!! И гарнитурчик… тот, в бабочках… порвёт, не дай бог!!!» - и всё то же самое, только бровки «домиком» - это про Насилие.
Далее следует описание процесса, поигрывая бровками, глазками и губками, с загибанием (или отгибанием) пальчиков и жестами рыбака – это про Секс.
Если всё это записать без ошибок – будет публикация.
Теперь берём пишущего мужика – прозаик, блин. Они, прозаики, делятся на две неравные части. Меньшинство – это «джеки-лондоны», т.е. те кто сам видел, участвовал и лично набедокурил. Большинство – «о’генри», т.е. кто внимательно слушал и затем талантливо записал рассказы сокамерников. Но писать хотят многие, а опыта и таланта отпущено строго по нормативным актам. Чё бы не написать про ЭТО? Знать тут особенно нечего, ибо со времён Кама Сутры человечество ничего принципиально нового не выдумало. Сюжетов мировая литература знает всего пять. А чувственную сторону проблемы подам умозрительно – на то я и прозаик!
Всё! Несостоявшиеся «лондоны» и «о’генри» моментально превращаются в «лукьяненков» и «бушковых» - чем больше стёклушки очков напоминают донышки бутылок, тем круче подвиги «бешеных» «пираний»; чем рыхлее тушка, тем прочнее биокомбинезоны и точнее огонь бластеров. Это – как закон физики, и не спасают никакие усы!
Я встречал таких популяризаторов сексуальных тем. Как-то мой корабль пошёл в завод на межпоходовый ремонт. Кое-кого из офицеров перебросили на корабли первой линии, но, неожиданно для всех, заменили и замполита. Вновь прибывший носил, вроде, такую же, как и мы, форму с шевронами плавсостава, но на поверку оказался сапог сапогом – услышав, что в кают-компании к столу подают вестовые, вечером припёр к ним в буфет своё грязное бельё – постирать. Как его потом драл кэп! За закрытыми дверями, понятно, но переборки вибрировали, как мембраны телефонов, когда кэп, на понятном ему языке, объяснял разницу между флотским вестовым и сухопутным денщиком.
То, что звучащие, как музыка, слова «иллюминатор», «обрез» и «трап» зам перекрестил в «окно», «тазик» и «лестницу», не угнетало. Как-то сразу стало ясно - с ним в море не ходить. Но это двуногое, при внешности, так сказать, ходячей виктимологии, полюбило предаваться воспоминаниям о своей бурной молодости. За приёмом пищи.
Начинал он, как и положено замполиту, со слов «было это ещё до женитьбы…», затем указывал свою должность и воинское звание на тот момент, точные координаты места действия, имя, фамилию, должность, семейное положение, а, нередко, и адрес потерпевшей. Дальше шли, с незначительными вариациями, до зубной боли однообразные подробности, изложенные… А, да чё там говорить! Все категории личного состава быстро пришли к выводу, что зам – животное, а его застольные беседы были прозваны «сеансами орального секса». Хотя он особенно-то и не орал…
И, что характерно, это всегда происходило после того, как откланяются кэп, особист и старпом. Первых двух он откровенно боялся, а старпом, будучи формально младше его по должности, по старой флотской традиции был старшим в кают-компании – не было при царе-батюшке замполитов, а традиция, вишь, осталась. Неровён час, не сдержится, замечание сделает… При лейтенантах-то!
И неизвестно, сколько бы мы ещё слушали эти сценарии немецких порнофильмов, если б не особист. Он на то и особист, чтоб знать всё, что происходит в его отсутствие. И как-то за обедом, на голубом глазу, рассказывает он анекдот про то, как политработники налево ходят (зам насторожился). Делают они это всю ночь напролёт (зам приосанился). Процесс занимает минут пять, а до утра он её уговаривает, чтоб никому не рассказывала… Вы видели когда-нибудь, чтоб губы в ниточку, а в глазах гомерический хохот? А я видел 23 таких рожи!
Трохательные истории как обрубило! Но особист, видимо, где-то ещё решил усилить эффект, и этого мастера ху…дожественного слова очень скоро списали в рембат (флотская разновидность стройбата).
А секс – это, как утверждают скучные словари, пол. Он бывает мужской и женский. И если по нему есть вопросы, то о них не думать – их задавать надо. Желательно, лицам противоположного пола. Точнее, получать на них ответы эмпирическим путем.
Невербально.

http://perevodika.ru/articles/8148.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 03.03.2010, 23:10   #11
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию

ЧВВМУ имени... НАХИМЕНКО?

В стародавние времена эпохи развитого социализма в стране было всё большое, и Военно-морской Флот, понятное дело, был Океанским. Служила там чёртова уйма народу, служила не чета нынешним – аж по три года, а управляли этой уймой, вот прям как сейчас, офицеры. Но нужно их было как тогда, т.е. много.

Кузниц офицерских кадров для ВМФ (на флотском «новоязе» - систем) было одиннадцать штук, а с потешными войсками Наркомпроса – Ленинградским Нахимовским училищем – ровно дюжина. В них поступали, в них учились и их заканчивали, не очень задумываясь над названиями абсолютного большинства из них, а так… Испытывали некоторое подсознательное неудобство и всё. Ну и что? В те поры вся страна испытывала такое же неудобство по самым разным причинам, а спроси почему, и затруднятся ответить. А задуматься, между тем, было о чём.

Ну, в самом деле, старейшее в стране Высшее Военно-морское училище в Ленинграде, ведущее по слухам, с которыми упрямо боролся Политотдел, свою историю от Морского кадетского корпуса Его Императорского величества, носило имя сомнительного со всех точек зрения флотоводца Михаила Васильевича Фрунзе. Моряки, лёгкие, в общем-то, люди, ограничились в обозначении этого учебного заведения только фамилией флотоводства с ударением на последнюю букву, и успокоились. Вытеснили, так сказать из сознания…

Как же, вытеснили. Наоборот, как раз в подсознание и загнали. Ведь их коллегам по образованию, получавшим его под державным шпилем аж самого Адмиралтейства, повезло еще меньше. Мало того, что их угораздило поступить в инженерное училище, обрекая себя на пожизненную борьбу с подчинёнными, так и норовящими к звучащему, как музыка, флотскому званию присовокупить малопочтенное на флоте слово «инженер». Оно у них ещё и имени Дзержинского! Ну, были бы «инженерами человеческих душ», было бы понятно. А то ведь нормальные же трюмные, электрики, турбинисты…

Ну и, наконец, апофеоз. В городе Ленинграде, колыбели трёх революций, не могли обойтись без имени их вождя, и ещё одному училищу, тоже, кстати, инженерному, присвоили имя Ленина! Двусмысленность ситуации, видимо, была очевидна на всех уровнях Командования и священное имя бедным маслопупам (см. слово «инженер») носить на бескозырках запретили. Ну, в самом деле, прёт гарнизонный патруль в комендатуру пьяного курсанта, а у него на лбу такое..! Но изящно выйти из ситуации не смогли: нет, чтоб написать на ленточке «ВВМИУ» и более внимания не обращать?! То то, что нет - написали «Ленинградск. Высш. Воен.-морск. инженерн. училище» и уверяли, что вождю мирового пролетариата просто места не хватило.

С истинными флотоводцами у них в Питере и дальше не складывалось. Не находилось никак лисянских с крузенштернами, бутаковых, сенявиных и проч. Высшее Военно-морское училище радиоэлектроники носило имя изобретателя радиосвязи по версии ЦК КПСС: ВВМУРЭ им. Попова. Говорят, вышеозначенный Попов путал балтийских штурманов, передавая команды флагмана по «беспроволочному телеграфу». Не оценив сих заслуг, моряки, люди ещё и остроумные, опустили одно «В» и быстро разаббревиатурили так: всесоюзное музыкальное училище работников эстрады имени Олега Попова.

Было, было там, правда, серьёзное во всех смыслах учебное заведение: Высшее Военно-морское училище подводного плавания. Но и оно – имени Ленинского Комсомола! Ленкомом, чтоб не путать с московским театром («фи, Москва - провинция!»), звать язык не повернулся. Нарекли Подплавом – самая суть и не обидно.

На бескрайних просторах Великой социалистической Родины было ещё два, казалось бы, приличных учебных заведения, про которых никто толком ничего не знал. К обоим, как к командным, относились, в общем-то, с уважением, но расположены они были в строго противоположных углах отечества: в Калининграде и во Владивостоке, т.е. отовсюду далеко. Калининградское было никого не имени, хотя сейчас, говорят, стало имени Фёдор-Фёдорыча Ушакова (слава Богу, конечно, хотя и загнали святого в анклав). Делали там артиллеристов и штурманов (ударение на вторую букву с конца), из которых первых Хрущёв изничтожал хуже, чем Сталин генетиков, а вторых ненавидит любой моряк со времен изобретения компаса (ударение на третью букву с того же конца). Во Владивостоке же, городе, который моряки всего мира на всех этого самого мира языках зовут исключительно Владик, все было безупречно – училище носило имя адмирала Степана Осиповича Макарова. Злые языки, правда, утверждают, что он больше учёный, чем бравый вояка, а стал-быть почти «штафирка» и «пиджак», и вообще из юнкеров флота и кадетского корпуса не кончал. Ну и что? Зато свой брат-моряк и с ударениями у него всё в порядке. Да и вообще, это так далеко, что наименее информированные оптимисты из выпускников полагали никогда в тех местах не бывать. Наивные… У каждого своя Цусима.

Сейчас все эти бурсы называются гражданским словом «институт» и, хотя обучающихся не перекрестили ни в «институток», ни даже в «студентов», а по-прежнему именуют курсантами, они у нас есть и, даст Бог, никуда не денутся. Позвольте,- скажет знакомый с азами математики читатель – а где же ещё четыре институ… то бишь училища? Увы, дорогой читатель, мы их потеряли. Безвозвратно ли, нет ли, но после беловежских бдений мы их потеряли.

Сразу оговорюсь, что Киевское Высшее (?!) Военно-морское политическое училище без имени любой моряк, включая распоследних маслопупов, был готов потерять с момента его основания. Да-да, оно готовило политработников для ВМФ! Вернее, их военно-учётная специальность в редакции мореманов звучала, как «политработник-минус-штурман», и никак иначе. Что они выделывали на навигационных картах, лихо бросая якоря в центре о.Мальта и строго посередине пересекая Италийский полуо.!!! Слава Богу, после того, как один из них, политрук Саблин чуть не спёр у державы большой противолодочный корабль «Сторожевой», намереваясь совершить на нем вояж в Швецию, им близко запретили подходить к штурманской прокладке и они твёрдо заняли по боевому расписанию место «у пульса матросских сердец». По боевой же готовности №2 они отравляли жизнь и всем прочим категориям личного состава. К тому же и офицерами они были не очень. В отличие от выпускников всех остальных, действительно Высших Военно-морских училищ, эти учились четыре года, а не пять, и потому этих гиен в лейтенантских погонах на всех четырёх флотах неофициально числили курсантами пятого курса… Так что с приобретением тебя, братская Украина!

А вот Каспийское ВВМУ жалко. Расположенное в городе Баку на берегу Каспийского озера, оно готовило штурманов и химиков. Прибытие его выпускников на флота вызывало на этих самых флотах неподдельное изумление и немой вопрос «зачем?». Правда, если в отношении штурманов он скорее звучал как «зачем ещё-то?» и, как правило, весь остаток службы оставался без ответа, то с химиками всё очень быстро разъяснялось: вместе с начмедом, особистом и замполитом химик обеспечивал перманентно готовый квартет для партии в «козла». Был у них там ещё один факультет. Для братьев по оружию. Немцев, румын, болгар… Поляков там… Поговаривали, что видели даже чехов со словаками, хотя, судя по карте, у них и моря-то никакого нет… А-а, вьетнамцы были… Кубинцы… Что там сейчас творится – неизвестно, но, по ощущениям, первые намылились по штральзундам-щецинам, а то и по анаполисам..! А вторые – вьетнамцы с кубинцами – кажется, вообще больше ничему не учатся… КВВМУ также носило имя практически неизвестного флотоводца Сергея Мироновича Кирова, но, во-первых, убили его всё-таки во флотском городе (расположенном на реке). А во-вторых, оно дало миру писателя-химика Александра Покровского, и не просто чисто поржать, а и погрустить над «72 метра». А фильм какой..!

А кому довелось побывать там на практике или спартакиаде, сохранит о КВВМУ без преувеличения восхитительные воспоминания – забор в забор с ним расположен Бакинский пивзавод! Нет, Каспийское – жалко.

И ещё два жалко. Находятся они в городе Русской морской славы Севастополе, расположенном на Чёрном море, после греческого Понта Евксинского долго именовавшимся Русским. Основан он русским адмиралом Клокачёвым, построен русским адмиралом Ушаковым, бившим оттуда турок и освобождавшим греков с итальянцами, там дрались русские матросы под командованием русских адмиралов Лазарева и Нахимова, Корнилова и Истомина, Колчака и Октябрьского. И стоит этот город на юго-западной оконечности украинского полуострова Крым. Что-то непонятно? Ничего не понятно? А никому не понятно.

Так вот об училищах. Вообще-то их было два: Севастопольское Высшее Военно-морское инженерное училище и Черноморское Высшее Военно-морское училище имени Павла Степановича Нахимова. А стало одно – Севастопольский Военно-морской институт им. П.С.Нахимова. На «ридной мови» не воспроизведу.

Первое лежит на Северной стороне города, на берегу маленькой и уютной бухты Голандия (именно так, через одно «л»), названной комендорами адмирала Ушакова, видимо, в честь учителей Великого Петра, так и не осуществившего своей мечты – выйти и к Чёрному морю тоже и идти дальше через Босфор, диктуя свою волю Средиземноморью. Откуда ж было знать верным комендорам, что такая маленькая Голландия пишется аж через два «л»?!! Вот Россия – другое дело…

Появилось оно, училище т.е., вопреки всякому смыслу и благодаря, в общем-то, капризу августейших лоботрясов. Один из великих князей бредил морем, но путь в Морской корпус ему был заказан по причине слабости лёгких. Ему вообще был опасен «чудесный» климат Петербурга. И всё бы так и ушло в несбывшееся, не озадачься своей судьбой царевич Алексей, тоже богатырским здоровьем отнюдь не отличавшийся. Оказали ли воздействие на Алёшины метания рассказы дядьки-матроса из Гвардейского экипажа, судить не возьмёмся, но, выбирая между продолжением карьерного роста в Преображенском полку и морской романтикой, цесаревич встретил жаркое понимание у родственника – болезного великого князька. Папа (ударение, как в слове «компас»), государь Николай Александрович, положа руку на сердце, вообще никакого образования не получил, т.к. в юности его домашним учителям строго-настрого было запрещено проверять усвоенность начитанного ему материала, а в заведения он не ходил. К флоту он, вполне вероятно, мог относиться с прохладцей, т.к. его ознакомление с флотской службой омрачалось воспоминанием о проломленной ему японским полицейским башке, когда во время учебного плаванья они с греческим принцем Джорджи вздумали дебоширить на улицах премилого городка Отсу. Видимо, под давлением этих воспоминаний он и кинется позже, очертя голову, воевать с Японией. У каждого своя Цусима…
Предубеждение предубеждением, но ведь дети хотят! А Николай Александрович, к чести его надо признать, своей судьбы ребёнку не желал и склонялся к систематизированному образованию в присутственном месте. Стало быть, нужен II Морской кадетский корпус. Где? О том, что такое воздух ЮБК (южный берег Крыма – прим. автора) для лёгочных больных, я вам рассказывать не буду. Поинтересуйтесь у специалистов. Название бухточки Романовых, видимо, очаровало – ай, как славно, и вполне во флотских традициях! Опять же дача у нас в Ливадии… В те поры было как-то не принято сдавать резиденции августейших особ под кутёж певичкам, так что догляд за чадами обеспечен. Начали строить… да в пятнадцатом году и забросили – надорвали пуп на фронтах Империалистической!

Но строили солидно, респектабельно, державно… Когда стоишь на безбрежном, прямо-таки павловском плацу СВВМИУ и смотришь на фасад их Главного корпуса, чувствуешь – Третьим Римом пахнет. А Второй вот он, два шага – и Босфор!

И стало там при Советах Военно-морское инженерное училище. Строго говоря, учились там, конечно маслопупы, но курсанты из ЧВВМУ им. П.С.Нахимова, речь о котором ниже, их так почти и не называли. Ну, разве что на шлюпочных гонках… А уважительно именовали «голандёрами».
А уважать было за что: готовило это училище специалистов высочайшего класса по эксплуатации энергосиловых установок всех без исключения типов подводных лодок, имевшихся и поступавших на вооружение Военно-морского Флота СССР – как дизельных, так и атомных.

Да вы сходите туда и сами посмотрите! Я понимаю, что воинская часть, но вы не бойтесь – там нет никого. Повезет, унитаз сопрёте. Или панцирную койку из курсантского кубрика. Хотя вряд ли – где хохол прошёл… Ну, можно оставшиеся стекла повыбивать. Или стены еще больше испачкать. Из хулиганских побуждений. Там, кстати, рядом Чёрная речка есть… Нет, это не та, где Пушкина убили. Это где корабли убили. Кладбище старых кораблей. Давно-о-о оно там. Так что в милой бухте Голандия сейчас всё очень органично.

Чё «заливаешь»? Говорят, что у независимой Республики Украина есть оборонительная доктрина. Так вот согласно ей у Украины нет подводного флота, а, стало быть, и подготовка специалистов для него ей не нужна. А куда делась матчасть учебной базы училища – да кто ж тебе скажет? Да какая матчасть – писсуары где?!!

К слову сказать, врут. Есть, есть у них в Южной бухте подлодка советской постройки. Ну, понятное дело, испортилась: время, ржа, туда-сюда… Поломались дизеля. Надо новые. Дорогу-у-ущие заказали. Чи в Англии, чи во Франции… В НАТО, в общем. Капиталисты – народ дисциплинчатый. Доставили. И надо же незадача – не лезут, по габаритам не лезут буржуйские дизеля в горловины советской подводной лодки! Резать горловины под новые дизеля - значит из подлодки делать просто лодку. А-а, хай так стоит. Она и стоит. Дизеля рядом, на причальной стенке. И старые – выгрузили же. И новые – не загрузишь же…

Вспоминается Черномырдин по телевизору. С высокой трибуны и с умным видом читает список объектов Краснознамённого Черноморского флота СССР, подлежащих разделу с ВМС Украины. Ну раз вид умный, чё рот-то разевать? Ветераны-черноморцы валокардин пьют, а он всё моноложит и моноложит… Откуда зрителю, сугубо гражданскому, а в большинстве своём совсем сухопутному человеку, знать, что скрывается за этими наименованиями географических объектов? Школу водолазов разделили: учебно-тренировочную базу им, а акваторию полигона – нам. И как их теперь учить? Как плавать на Руси – брось на глубину, глядишь, сам выплывет?

Элиту спецназа, боевых пловцов загнали в Константиновский ривелин, а он аккурат напротив городского пляжа. А у них там водолазное бельё – и то секретное! А ривелин низенький, при царе Горохе строили. И во дворике его эти самые «пираньи» целыми днями что-то рвут, аж на мысе Хрустальный слышно. А вокруг этого самого низенького ривелина весь день парят отдыхающие на «летающем крыле». Высоко-о-о парят. Отдыхающие они, чи шо? Как проверишь? И снайперу не поручишь – зона отдыха и вообще… независимое государство!

Были у этих ребят и дельфины. Дельфин – он, конечно, умный. Но, поверьте - учить его дольше, чем даже не очень умного матроса. И даже совсем не умного. А базы-то, как по уговору, все поотдавали! Ну и продали они наших дельфинов. В Турцию, да в Иран. В цирки. Но это тогда в цирки, а сейчас и не угадаешь уже, как там у Турции с Ираном повернётся…

Флагман у них есть. У флота ихнего – «гетман Сагайдачный». Не на ходу, хотя стоит, как взрослый, на 12-том причале в Северной бухте, где некогда стояли красавцы-корабли 30-ой дивизии надводных кораблей КЧФ СССР. Эскадренный миноносец начала 80-х годов типа «Современный», по советской классификации. Есть у него в Севастополе два прозвища. Первое – «столовка» (не «кают-компания» даже!), т.к. там харчится весь Главный штаб их ВМС. Второе – «собака», т.к. на надстройке намалёвана волчья голова. Так вот осадка у этой собаки такая, что кажется, что под верхней палубой у него вообще ни черта нет - всё повыносили! По слухам, гребных валов точно нет. А наши коробочки в полтора-два раза старше – а в море бегают!

А база 155-ой бригады подлодок в Балаклаве? Люди умирали, вырубая в сплошной скальной породе фарватеры, причальные стенки, ремонтные доки и оружейные арсеналы! Практически лодка могла в подводном положении придти в базу на предпоходовую подготовку, там отдоковаться, заправиться и принять боезапас, и снова уйти на боевую службу в подводном же положении! И ни один спутник-папарацци ничего усечь не мог. Да он здесь и не сёк – в «голову» не приходило! А теперь там музей милитаристской экспансии большевизма-коммунизма. Хотя какой там музей – «новодел» сплошной! Кабельтрасс-то по коридорным переборкам нету - батькивщине треба цветной металл …

Надавали им. Что не дали, то так хапают – газ, маяки, писсуары… Ведь не могут же переварить! Гниет всё, разваливается-разворовывается, сквозь пальцы уходит… Ни-и-и, шо не съив, то надкусив.
И ведь не всегда потому, что денег нет. Но как вложат..! Как говорил незабвенный Александр Иванович Лебедь, глупость – это не отсутствие ума, это такой ум. Последняя инициатива – ракетный полигон на мысе Тарханкут. Во-первых, если украинский солдат ещё раз возьмётся за ракетное оружие, израильские авиалинии точно поставят свои лайнеры под сопровождение «Кфиров», а тем есть шо пытать ещё с батьки Махно и прочих батек более поздних исторических периодов. Во-вторых…там же меловые скалы!!! Там же в подводных гротах газету читать можно! Рай для дайверов… У вас Крым – курорт, чи шо?

Но вернемся к СВМИ им. П.С.Нахимова. Одна его составляющая, а именно инженерное училище подводного плавания фактически перестала существовать, как боевая единица. А где же, собственно, и что же, собственно, СВМИ? А это расположенное много южнее самой, что ни на есть Южной бухты бывшее Черноморское Высшее Военно-морское училище имени Павла Степановича Нахимова, ковавшее командные кадры для Военно-морского Флота СССР. Его 44 гектара (тогда…) раскинулись на берегах двух бухт – Стрелецкой и Песочной, и шаловливые курсанты запросто ходили в самоход от мыса Фиолент до мыса Херсонес просто вплавь. К шоколадным девочкам. И из Москвы, между прочим, и из Киева… Мы не будем говорить ни о «биле мицне» из квасных бочек, ни о шашлыках на Максимовых дачах. Мы – об училище.

Основанное 1 апреля (да-да!) 1937 года, к началу войны училище произвело первый выпуск и имело полных четыре курса, включая и только что набранный - первый. Но немцы продвигались, не давая передохнуть, и курс, следующий за выпускным, был также произведён в командиры. Остальных свели в батальоны и влили в состав бригады морской пехоты. Училище, за четыре года только-только отстроенное руками этих пацанов, опустело, а мыс на стыке двух бухт заняла легендарная ныне 14-ая артиллерийская батарея береговой обороны.

Курсанты не попали ни под Одессу, ни под Севастополь, а ушли на переформирование и хоть какое-то обучение тактике полевого боя. Им ещё предстоит сказать своё слово… А вот один из только что произведённых командиров, Алексей Смаглий попал на Ленинградский фронт и принял на Пулковских высотах артиллерийскую батарею, составленную из орудий, снятых с кораблей. Батарею немцы взяли, Алексея привязали к орудию, облили бензином и подожгли. Сколько мог, он пел «Варяга»… Так училище обрело своего первого Героя Советского Союза среди выпускников.

А тут и курсанты кое-чему научились и с началом зимы, видимо, по недоразумению даже в полушубках, прибыли на фронт под Ростов. Тут им сразу «повезло» – на их участке обороны располагались бронетанковые части дивизии СС «Викинг», усиленные её же подразделениями моторизованной пехоты. Как и юнкера в Гражданскую, как-то в едином порыве рванули курсанты в контратаку. Без команды. Видимо, допекло. На ежи, опутанные колючей проволокой, побросали полушубки… В общем, к линии немецкой обороны добежали в тельниках и взяли её в штыки. Пришлось их потом поддерживать огнём, техникой, личным составом… В итоге отбросили немца почти на 30 километров. С тех пор у черноморцев так и пошло.

В 1949 году училище сделало свой первый послевоенный, а фактически лишь второй выпуск и сразу стало высшим. И тут на самом верху задумались над присвоением ему какого-нибудь имени. Было б оно постарше, уж давно было бы имени какого-нибудь Бонч-Бруевича, но называть всё и вся именами своих соратников Верховный после войны уже не спешил. А трибуцы-головко, да октябрьские с кузнецовыми, как назло, были ещё живы. Но ушаковых с суворовыми, вроде, недавно сам разрешил, а в Севастополе всё просто дышало Нахимовым! Одна загвоздка: есть уже в Ленинграде Нахимовское училище. Всерьёз стали рассматривать кандидатуру друга и соратника Нахимова адмирала Владимира Алексеевича Корнилова, но… он оказался тёзкой некоему Лавру Георгиевичу, а такой путаницы Иосиф Виссарионович допустить не мог. И с 1952 года ЧВВМУ всё же стало носить имя Павла Степановича Нахимова.

Второе рождение училище получило, как ни странно, при Хрущёве. Сергей Павлович Королёв, видимо, не нарочно, рассказал Никите Сергеевичу про ракеты. А тот от радости как пошёл артиллерийские крейсера на иголки резать! И ЧВВМУ с тех пор, да, пожалуй, и поныне остаётся единственным флотским сплошь ракетным учебным заведением. Вот только нет его теперь… Но ведь ничего другого тоже до сих пор нет!

Ракеты изучали все: крылатые, баллистические, ударные, зенитные, противолодочные… – все. Всех видов базирования. На III береговом факультете – даже воздушного и, понятно, берегового. На I корабельном и II противолодочном – надводного и подводного. «Рогатые»(I фак) и «сапоги»(понятно кто) изучали, конечно, и артиллерию, но так, не всерьёз. «Румыны» (противолодочники - минёры, в общем) тоже зубрили торпеды, мины и бомбы, но по-взрослому наваливались на противолодочные ракетные, ракето-торпедные и реактивные комплексы «х…реновой погоды»: «Вихрь», «Вьюга», «Гром», «Метель», «Пурга», «Смерч», «Шквал», «Шторм» и… «Тюльпан» - но это уже аппаратура предстартовой автоматики. На факультете даже завели позор командного училища – два инженерных класса, но маслопупами их звать язык не поворачивался. Они, конечно, крутили гайки, как какие-нибудь трюмные машинисты, но крутили они их, приворачивая спецбоеприпас ко всему выше перечисленному. СБП, в общем. Коротко и ясно.

Секретность была страшная, и едущие в училище курсанты на «колбасе» родной «шестёрочки» шипели на бедовых и черноглазых водительниц троллейбусов, в дни увольнений неизменно объявлявших «Следующая остановка – ЧМУ» вместо «…Стрелецкая бухта, конечная». Согласитесь, смешно: у входа в Лабораторный корпус №1 (ЛК-раз), просто нависающий над Песочной бухтой, стояли две, устремленные ввысь, зенитные ракеты. Но начальство, видимо, полагало, что их с пляжа не видно.

«Сапогов» не то, чтобы гнобили, нет. Просто в училище был фантастический культ моря и флота и они поневоле держались со своими «цветными» просветами на погонах как-то в тени. Всё, что не было «спецухой», отвергалось и презиралось: если от предмета тянуло ГСМ и инженерными «молотками», или он был исчадием кафедры марксизма-ленинизма, им занимались постольку поскольку, лишь бы не вышибли. Всё остальное - от морпрактики и кораблевождения до тактики и боевого применения – было «спецухой». Плохая учёба по «спецухе» - моветон. Между прочим, в училище был свой планетарий. Да-да! Даже далеко не каждый город мог похвастаться подобным учреждением, а курсанты имели возможность «просекать» навигацию, так сказать, в режиме «он-лайн». Кстати сказать, не раз и не два выпускники ЧВВМУ сажали в лужу «настоящих» штурманов уже на флотах. Да и других тренажёров хватало: применения оружия, боевого маневрирования… Чё вы хотите – кроме Учебного, три Лабораторных корпуса, набитые «спецухой» по самые крыши. Да судно для тренировок по борьбе за живучесть, да свой дивизион посыльно-оперативных катеров, да водолазный комплекс… Да-с!

Физподготовка или, на местном жаргоне, ФИЗО – это отдельная статья. Просто перечисление: футбольный стадион с беговой дорожкой, пляж, шлюпочная станция, эллинг с яхтами, три теннисных корта, две волейбольные площадки, одна баскетбольная, три спортивных городка с турниками и силовыми снарядами, полоса препятствий, стрельбище, две кроссовые дистанции и два спортивных зала – один с рингом, второй с борцовскими матами. Резюме – первые места на всех спартакиадах ВВМУЗ. На первенствах Вооруженных Сил, чего скрывать, были и просто призовые… Бедные, бедные питерские курсанты, нервно потягивающие «Беломор» фабрики Урицкого в тесных, подслеповатых, асфальтовых двориках под унылым дождиком северной столицы…

Всё вкупе, видимо, было не зря, и на флотах оценено: с 1975 года училище стало называться длинно – Черноморское Высшее Военно-морское ордена Красной Звезды училище имени П.С.Нахимова. Боевой орден, знаете ли… Но для краткости имело два прозвища. Для общесоюзного употребления – ЧМУПС, где хотя бы инициалы легендарного адмирала, но присутствовали обязательно. Для местного же, так сказать, использования – Стрелка, и севастопольским девушкам сразу становилось ясно, в какую бухту держать курс. А выпендрёжник-чмупарь в ушитой в обсос голландке, непомерных «сходных» клешах и шитой на заказ фуражке имел нос, как корабль клотик, самой высокой точкой своего тела… Элита флота! Белоподкладочник! Курсантов пятого курса разбирали, как горячие пирожки!

А что по вечерам в выходные творилось в училищном клубе! А на летней киноплощадке!.. Но это, вероятно, тема совсем другой публикации.
Всё было славно… до декабря 91-го. Личный состав построили, опечатав ружейные пирамиды учебных рот, и какой-то «пиджак», которого сопровождали незнакомые офицеры, прочитал с трибуны Начальника училища (!) полную, казалось бы, галиматью. Строй стоял, силясь проснуться. «Пиджак» воспрял духом, не поймав настроения масс, и тут же предложил желающим присягнуть чему-то невообразимому. Строй поколебался ещё мгновение и… рассыпался. На трибуне началась истерика с требованиями вернуться на места. Толпа – а это была уже толпа – ответила. Не стройно так, не по-военному, но - убедительно и самую суть. Истерика была перенесена на училищных офицеров. Те ответили примерно то же самое, и враг бежал, теряя листы обращения. Разошлись по ротам, а вечером, не сговариваясь, все вместе, все той же толпой, пошли в город. Без увольнительных билетов и нарушая форму одежды.

Потом, конечно, воровато забегали какие-то одинаково кругленькие, маленькие офицерики с бритыми затылками и усами подковкой. Нашлись и желающие присягнуть… Декабрьских событий на Сенатской площади не вышло, хотя и повод, на первый взгляд, похож. А позже, под душераздирающий вой, плач и стоны девушек, жён старшекурсников и матерей всех подряд сотни и сотни курсантов разных курсов и факультетов, закинув за спину вещмешки, потянулись в пешем строю к вокзалу. Они разъезжались. В Питер, во Владик, в Калининград. Многие, ой многие шли под упрёки родных в эгоизме, себялюбии и прочих грехах. Звучали просьбы и угрозы одновременно, кто-то огрызался, кто-то убеждал, кто-то шёл молча, играя желваками, кто - опустив голову. И в поезда сели не все. Не все. Но остались десятки, а уехали – сотни.

А что творилось на кораблях и в частях! Брошенные на два года под Военно-морским флагом СССР, люди семьями жили на кораблях, отключённые от береговых коммуникаций, без денег, без продуктов, без перспектив. Офицеров обхаживали «купцы», соблазняя внеочередными званиями, окладами, должностями. Тех из них, что отряжались в Москву за зарплатами на весь экипаж, грабили и калечили в поездах…

А тем временем сбежавший от суда военного трибунала Тихоокеанского флота новоиспечённый Командующий ВМС Украины Михаил Ежель затеял реконструкцию Военно-морских училищ Севастополя. По замыслу киевских «политтехнологов» объединённый Военно-морской институт должен был носить имя опять же гетмана Сагайдачного, раз уж, согласно глобусу Украины, именно запорожские казаки разбили и турок, и татар, и ещё чёрт-те знает кого… Какого гетмана? Где?! В Севастополе?!! Да они с ума посходили: в Севастополе Бога зовут Пал-Степанычем! Местные энтузиасты, раскатывающие туристов на своих еле дышащих джонках по многочисленным бухтам и бухточкам, на полном серьёзе уверяют, что именно Нахимов построил над Южной бухтой беседку, чтоб государыня императрица Екатерина II могла с комфортом любоваться парадом Черноморского флота. Один из них, узнав, что это был Потёмкин, живший почти на столетие раньше Нахимова, резонно спросил: «Ну и кому он нужен, если его никто не знает?»

Столкнувшись с фантастическим сопротивлением, причём не только севастопольцев, но и в среде своих же, «новообращенных» офицеров, в местных администрациях, и даже в некоторых киевских кругах, идею похоронили. Хорошо бы навсегда. Хотя в последние годы всё чаще звучит новая версия: Нахимов потому так любим и велик, потому что украинец! Нахименко его фамилия, а в николаевской России с малороссийской фамилией выбиться в люди было совершенно невозможно. Некоторые категории украинского народа (с проросшими мозгами в селедцы) горячо подхватили это известие. Многие верят. Так что возможны рецидивы…

Офицеры, закончившие противолодочный факультет ЧВВМУ им.П.С.Нахимова в 1979 году увидели своё училище через 25 лет. Среди них контр-адмирал – приятно. Но есть и старший лейтенант – что ж, бывает. Абсолютное большинство капитаны III ранга – не густо. Ещё больше уже в запасе – нормально. Никто не присягал дважды – а как иначе?

Что это был за выпуск – 1979 года? Уже был Афганистан, страна надрывалась и там, и на предолимпийских стройках. Обычный, вроде бы, выпуск в череде многих. Впереди – кому больше, кому меньше, а в среднем так - 25 лет службы, как бы в наследство оставленные Петром. Полсрока – двенадцать с половиной лет – карьера на самом взлёте. Кто уже командует кораблями III, II ранга, кто пока в старпомах, кто-то ждет вызова на классы, кто-то двинул по специальности во флагмана. Некоторые готовятся в академию, а кое-кто её уже и заканчивает. Полсрока – двенадцать с половиной лет – абсолютное большинство капитаны III ранга. 1991 год. И… всё.

Первая реакция: где абрикосы? Аллеи училища утопали в абрикосовых деревьях! Вырубили? Зачем? Снесли забор клуба… Может, и правильно. Демократично так: пришла девушка в гости, может прогуляться с курсантом по территории. Во всех курилках нет скамеек… Почему? А-а, урн тоже нет. Видимо, за здоровый образ жизни. Но скамейки можно было и оставить. Курсантское кафе «Фрегат»… Господи, что это с ним? На ремонт не похоже – полкрыши снято… Так есть кафе или нет?
Слышь, военный, а что это за зданьице с куполом? Как не знаешь?! Планетарий там должен быть! Что значит «будя брехать»?!! Та-а-ак… Пошли дальше.

Жилой корпус. А чё это они все с флягами? В Крыму всегда было не ахти с водой, но чтоб так! Нам фляги и на руки-то не выдавали… А это что за дети? Какой пионерский лагерь?!! Это ж воинская часть!!! А-а, пока большинство курсантов на практике и в отпусках… Офигеть!

Учебный корпус - фасады выкрашены, отштукатурены… Господи, а на тыл краски не хватило? Гляди, дранка довоенная торчит! А стекла, стекла! Ну хоть стекла-то можно было вставить?
А спортивный городок чем помешал? Да вижу я турники, а снаряды где?! Ну все равно ж пустырь пустырём, лопухами всё позаросло!!! Слушай, а забор ближе стал или мне кажется? Как на нашей территории?! Вот это была наша территория?!!

На бывшей территории училища, как раз на дорожке, где они, давясь соплями и отхаркиваясь, сдавали много лет назад с оружием и полной выкладкой дистанцию в 6 километров, стоят очаровательные, будто игрушечные, коттеджи новых украинцев. И пусть умирали они там за зачётное время, но может быть, если бы кто и вправду помер, не осквернили бы могилы ленточным фундаментом?

ЛК-раз, лабораторный корпус №1, объект повышенной секретности, где выдаваемый на руки пропуск позволял пройти только на необходимую тебе кафедру и в строго определённую аудиторию. Конечно, не пустят, но чё не подойти? Гляди, пустили… Ни дежурного, ни дневальных… Пошли, что ли? Пусто. Кое-где какой-то народ и далеко не все в форме. Закрытых и открытых дверей примерно 50 на 50, оборудования мало или совсем нет. Вообще судить трудно, из минёров в этих помещениях никто в жизни не бывал. Пошли на свою кафедру. М-да, шаром покати… Пошли отсюда.

Обойдя корпус, зашли во внутренний двор, сплошь заваленный ржавыми ящиками и какими-то металлоконструкциями с сильно облупившейся краской. Господи, «Тюльпан»… А вот «Дозор-1»! И «Титан-2»!! Да вот же оно, оборудование!!! Но почему здесь? Ведь у причалов стоят корабли и тех проектов, на которых это оборудование установлено. А раз эксплуатируется, должно изучаться…
- На шлюпочную станцию пойдём?

- Не, никуда не пойдём. Пошли отсюда на… совсем. Выпить надо.
А училищу, между тем, в 2007 году исполнилось 70 лет. И там, в Севастополе, эту дату никак не отметили. А ведь это теперь их учебное заведение. И оно имеет свою историю, свои традиции…
У Первого заместителя Командующего КЧФ России вице-адмирала Василия Георгиевича Кондакова, тоже выпускника ЧВВМУ 76-го года, слова «черноморец», «красавец» и «орёл» - синонимы. Он приложил весь свой авторитет, чтобы празднование этого юбилея на территории училища всё-таки произошло. Нет, не надо им. А, между тем, просматривая СМИ, создаётся полное впечатление, что все мало-мальски влиятельные должности на флоте заняты его выпускниками. Да и самые высшие – тоже. Нынешний Главком ВМФ адмирал Владимир Сергеевич Высоцкий также выпускник ЧВВМУ 76-го года. Да и предыдущий – адмирал Масорин - тоже. На флоте шутят, что в США есть семья Кеннеди, а на Российском флоте – Касатоновых. Все - выпускники ЧВВМУ во главе с в прошлом Первым заместителем Главкома ВМФ адмиралом запаса Игорем Владимировичем Касатоновым. Нынешний заместитель Начальника Главного штаба ВМФ вице-адмирал Владимир Викторович Пепеляев тоже вышел из его стен. Герой Советского Союза адмирал Сорокин, первым проведший советские атомные подводные лодки под паковыми льдами Арктики, тоже его выпускник. И, что уж совсем не присуще флотскому учебному заведению, министр обороны прошлых лет маршал Игорь Дмитриевич Сергеев – выпускник ЧВВМУ им. П.С. Нахимова 1960 года!

Выпускники училища, которого нет…
Нет, воля ваша, Украина – это не государство. Нет там государственного мышления ни на каком уровне! И не страна даже. Страна – от слова «сторона». А сторона эта наша, Российская, русская, исконно славянская. Это, наверное, окраина. В лучшем случае край. Всегда чей-нибудь край. Да они и сами это понимают, раз вынесли это понятие в название своего территориального образования.
И когда жена открывает перед тобой горшочек гетманского борща, а ты в одной руке держишь вилку со шматочком чесночного сала, а в другой – стопку горилки, как-то сразу понимаешь, что это за край. Это край великих гастрономических свершений: у них даже на гербе – вилка… Будьмо!
P.S. В этом году выпуску 79-го года – уже тридцать…
SSS®

http://perevodika.ru/articles/8729.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 06.03.2010, 18:00   #12
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Основной инстинкт

Года два-три назад я гулял с девчонками во дворе, а двор у нас хороший – детская площадка, эстрада-«ракушка», пруд с беседками и даже кафе-шашлычная со столиками под тентом на берегу. Надо сказать, что я люблю гулять с девчонками, потому что начинаем мы на площадке, а заканчиваем на берегу. Под тентом. Ко всеобщему удовольствию.

Отправив девчонок на штурм песочницы (на тот момент 2 года и 6 лет), я огляделся в поисках присесть. На лавочках сидела тьма мам и бабушек с колясками, велосипедами, куртками, кепками и без, но туда не хотелось. Во-первых, «ты-то что припёрся?». Во-вторых, «ну садись, раз пришел». И, наконец, в-третьих, «молчи и слушай – щас всему научим».

На противоположном углу площадки я заметил мужчину (правда, в обществе спутницы) и направился туда. Пока шел, хорошо их рассмотрел. Ухоженная, по всем признакам явно успешная пара. Ей чуть за двадцать, он постарше, но, видимо, пока тоже «комсомольского» возраста. Одеты изящно, со вкусом, вполне демократично, но так, что вполне органично смотрятся и на детской площадке, и так же смотрелись бы и на корпоративном пикнике, и на палубе собственной яхты. Потягивают пиво: он – «Грольш», она – легкий «Пауланер». Перед ними стоит пацан лет двух-двух с половиной, одетый, как с картинки, и... горько плачет. Родители потягивают пиво. Пацан, давясь и всхлипывая, спрашивает: «Ты меня любишь?» На вопрос, который каждый родитель готов выслушивать тысячи раз в день, и ответ на который, казалось бы, очевиден, красивый отец ответил одновременно и буднично, и брезгливо: «А за что тебя любить-то? За то, что ты ссышься-срёшься с утра до вечера?».

Небеса не разверзлись и жена не съездила ему по роже. Напротив, она старательно смотрела мимо, фотогенично сплетя ножки чуть вбок. Есть такая позиция: муж сыном занимается – у них свои, мужские «разборки». Потом глава семьи прикурил ей сигаретку и стал рассказывать что-то забавное. Родители оживились и отвлеклись...

У мальчугана тряслись плечи и он судорожно сглатывал... но, видимо, плакать в голос ему категорически запрещалось. Чего это ему стоило, говорили две вздутые жилки на шее, багровое лицо и побелевшие губы. Чего он ждал - любви? Да просто сочувствия! Но... никто не прижал его к груди и не сказал ему, что он самый лучший на свете. Из огромных, в пол-лица глаз непрерывно катились слёзы – это было Большое Горе Маленького Человека. Налицо очевидный факт: самые родные в жизни люди - его не любят!

Девчонок я забрал и мы ушли кормить уток, хотя это было не так интересно, как делать куличи из чужих формочек чужими же совками. А дома, заняв законное место отца (диван), задумался – почему таким козлам Господь дает детей?

Надо сказать, что в нежном возрасте улица меня вполне подготовила к процессу в практическом плане. Теорию же дал учебник анатомии для 8-го класса, как сейчас помню, параграф 63 – «Размножение человека». В период возмужания теория с практикой несколько разошлись – как-то не верилось, что из-за этого милого развлечения бывают дети. Нет, старшие ребята, конечно, рассказывали, что именно из-за этого, но мнилось, что для рождения ребёнка нужен ещё какой-то церемониал, вникать в который пока нет смысла. Эти самые, как уже сказал Жванецкий, «противники детей» решительно отвергались серьёзным аргументом – «не в кайф». Но Жванецкий тогда еще не написал «Одно неосторожное движение, и ты – отец!», и, когда одна из дочерей Евы сказала мне, что она на втором месяце, я был в шоке – у меня ж другие планы! Из ситуации я вышел. Не скажу, как – аудитория меня осудит, и будет права. Вышел – и всё.

Потом выпуск и – здравствуй, взрослая жизнь!
Ну, теперь-то я стал разумен и осмотрителен... Чёрта с два! Правда, такие ситуации обычным делом не стали, но перестали быть трагедиями. Девчонки, сейчас существует много обеспеченных и привилегированных социальных групп, принадлежность мужчины к которым делает его, как кажется, серьёзным, ответственным и способным составить счастье любой из вас. Во времена, о которых идёт речь, я принадлежал именно к такой из них: пожалуй, самой тогда высокооплачиваемой – к офицерскому корпусу. Увы, блеск эполет для многих из вас оказался обманчив...
Хотя с проблемами деторождения жизнь постоянно сталкивала меня в разных аспектах: на одной из «военных дорог» мне даже пришлось ассистировать нашему начмеду – роды принимали... Девки, скажу я вам, это – ужас!

Наконец, у меня родился сын. Свой. В браке. В прямом смысле слова, прямо с корабля я приехал в роддом. Аэрофлотом. С чемоданом.
Говорят, некоторые молодые отцы страдают от недостатка внимания к ним после рождения ребенка. Не мой случай – дней через пять жену увезли в больницу с тяжелейшим маститом и с пацаном мы остались один на один. Памперсов не было – не изобрели ещё. Стиральной машины тоже – не купили ещё. И молочных смесей тоже – уже завезли, но не всем... А пелёнки и подгузники надо гладить с обеих сторон, вот. Отпуск – врагу не пожелаешь!

Потом, когда жену выписали, по ночам я держал оборону у дверей комнаты сына, когда он орал, не давая брать его на руки и читая в страдальческие глаза супруги Спока (впоследствии разгромленного), где русским по белому написано, что десять минут ора для ребёнка – нормально...

Вы, видимо, подумали, что я ощутил себя отцом? Я тоже так подумал... Приезжая домой раз в год на месяц-полтора, центром мироздания всё-таки был я. Сына везде таскал с собой. Был так привязан? Не-а. Хвастался. В самых разных гостях я гордо показывал, как мой парень по команде раскрывает рот, с готовностью проглатывая очередную ложку. Парень из кожи вон лез, чтоб не расстроить отца, которого видит так редко, а я... Как-то, собирая его в садик и, как обычно, опаздывая, наорал на него и жену, почему ребёнок до сих пор не обучен застёгивать пуговицы – парню было года три... Однажды на прогулке далеко его от себя отпустил и он выехал на велосипеде на проезжую часть, чудом не попав под машину. Двое парней, которые его поймали, и водила автофургона меня чуть не прибили. Я усилил бдительность? Нет – я перестал с ним гулять.

Время шло, и всё кончилось – и страна, и служба, и брак... Девчонки, не верьте в воскресных пап – рано или поздно, он обязательно сообщит вам, что именно в воскресенье у него нарисовались неотложные дела. Объективно, мой сын вырос без моего участия.

Пришли 90-е... Вся страна поголовно занялась бизнесом. Каждый. Ну, хоть минут на 15, садясь за написание Устава будущей транснациональной корпорации. Ну и я, в стране, где слово «реклама» ассоциировалось разве что с плакатом в ЦПКиО, открыл рекламную фирму. Ни о браке, ни, тем более, о детях не думал – они, наверное, только б мешали в этой суете. Но женщины были, и все – видимо, пока на подсознательном уровне что-то стало просыпаться – с детьми. И все дети – мальчишки!
Самое интересное, со всеми из них у меня сразу, или почти сразу устанавливались отличные отношения: свои секреты, разговоры, дела... А вот с мамами..!

Моя военно-учетная специальность – минёр. Поэтому у нас дома всякие ракеты, петарды и прочая пиротехника – табу. Насмотрелся я на полигонах и не на полигонах... Бенгальский огонь в пяти метрах от ёлки и – хорош. Но женщины и дети могут позволить себе быть беспечными: одна из очередных спутниц жизни купила в переходе метро ракеты – порадовать чадо. Делать нечего, пошли запускать. Одна из шести ракет не сработала и чадо, низко склонившись над пусковой трубкой, вопросило во тьму: «А чё это она?». Разговаривать было некогда, а достать я его мог только ногой. Причём надо было так, чтоб он от ракеты отлетел. Пинок удался – парень перемахнул через трубку, и через долю секунды ракета красиво взвилась в ночное небо. Чадо орало, держась за копчик, а я узнавал от мамы много интересного о себе: что я козёл контуженный, что я по пояс деревянный и что у меня одна извилина, и та – от фуражки...

Ребята, не верьте в приёмных отцов – рано или поздно вам продемонстрируют табель о рангах, где ваш номер – шестнадцатый...
Но, так или иначе, я женился. И именно на женщине с ребенком. Целый год всё было ай, как славно, пока я не заикнулся о расширении семьи. Супруга, надо сказать, была в тот момент на перепутье: то ли продолжать заниматься медициной, то ли уходить в артистки, явно склоняясь к последнему. И я получил решительный отпор.

Фирма на последнем издыхании носилась в поисках рекламных заказов, по-тихому приторговывая газовыми револьверами – все ждали закона об оружии. Бизнес хирел. В марте 93-го закон вышел, но не в том виде, в каком ждали. Бизнес кончился, зато начались скандалы. А потом и брак кончился...
Но быт наладился и женщины пошли... Сплошь одинокие. Не поверите – все хотели детей! У меня же это просто в манию превратилось. Просыпался основной инстинкт – отцовский.

Но... то дай закончу образование, то давай год-два поживём для себя, то, прям по Жванецкому, подожди – вот встанем на ноги... Не, справедливо, конечно, но мне-то уже под сорок! Были и совсем экзотические предложения – надо сначала лечь на полное медицинское обследование и особенно заняться зубами (!). А я, как дурак, с цветами да кольцами...

Ну чё, срывался. Убегал к пацанам, пил ночи напролёт. И однажды, хорошо приняв, сказал пацанам: «Женщина, которая родит мне ребёнка, будет моей женой».
И вот... сюжетная петля – девушка Юля с приклеенной улыбкой и деланным безразличием проговорила: «Серёжа, я должна тебе что-то сказать...». Вот оно! Про свадьбу я как-то забыл – будущий ребёнок заслонил собой всё. Очень быстро Юльку положили на сохранение, а я целыми днями курил под окнами, как будто мне вот-вот вынесут ребёнка.

Первого февраля 1999 года я бросил курить. Десятого мая начал – у Юльки случился разрыв плаценты. К двум ночи определил её в какой-то супер-пупер центр матери и ребёнка, где только телевизор внизу и – никаких свиданий. Остаток ночи пропил с друзьями, пытаясь объяснить им причину переживаний, но... один не знал, что такое плацента, а второй не знал даже, что такое лифчик «на косточке»..!

С супер-пупер центром разругался вдрызг – один раз меня выпроводили с милицией за то, что тётки внизу не принимали для Юльки белужью икру. Икру нельзя..! Белужью! А что ж можно-то?!! В другой раз, без милиции, не взяли вишнёвый торт из мороженого. Разозлился, но забрал из принципа. До дома, понятно, не довёз. По дороге выбросил. В третий раз наотрез отказались сообщить результаты УЗИ. Я - на дыбы. Прорвался к главврачу. Она мне вкрадчиво так объяснила, что не состоящим в браке они не сообщают – мол, реакция отцов, особенно из южных республик, бывает непредсказуемой. Ага, думаю, стал-быть, девка... Но обида, что холостяков тут за второй сорт держат, осталась...
А в июле пошли рожать! Я носился по детским рынкам и специализированным магазинам, накупив причиндалов на взвод новорожденных. Кот был сослан на дачу на вечное поселение. Пёс скрылся где-то в недрах квартиры и ещё с полгода я его не видал. Квартиру выскоблил и продезинфицировал. Как-то на бегу резко остановился и спросил себя:

- А чё ты носишься, как подорванный? Тебе оно надо?
- Кажется, да...
- Ну, тогда беги дальше.
И побежал...

И родилась Варька! Дважды кошка, как и положено женщине – в год кота и Лев по Зодиаку.
Бедный ребёнок как-то закряхтел во сне, силясь освободиться от ненавистной пеленки, и я, с грохотом свалившись с кровати, заорал, перебудив весь дом: «Девочка моя, тебе нехорошо?!!». И по полночи на руках носил, и «столбиком» держал – не дай Бог, срыгнёт, и минимум Экватор с коляской намотал. И изобретателю памперсов хотел свечку ставить.

Позвольте, скажут ревнители нравственности, а любовь? Покрутитесь сутками напролёт вдвоём над самой обожаемой в мире крохой и будет вам любовь. Варька между нами заснёт, а мы полночи на неё с двух сторон пялимся. Потом осторожно переложим в кроватку и... приходит любовь. Огромная! И, поверьте, девочки – настоящая. Через год мы расписались. А ещё через три – родилась Настенька. И тоже львица – середина августа!

Им теперь 4 и 8. А скоро будет 5 и 9. Так что в моём прайде – всё в порядке.
Между нами, девочками, говоря, разница в возрасте с женой в пятнадцать лет – самый оптимальный вариант. Для себя он уже пожил, стало быть, перебесился. Образование уже получил, а если нет, то уж и не соберется. На ногах стоит, а нет, то нечего и огород городить. Со здоровьем тоже хорошо – ему не о новых вредных привычках думать, а впору старые бросать. И вообще... западный вариант, так сказать. Уж больно поздно он у нас, у мужиков, просыпается, этот самый основной инстинкт.
Отцовский...

SSS®

http://perevodika.ru/articles/8745.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 09.03.2010, 14:33   #13
Найтли
Сивилла
 
Аватар для Найтли
 
Регистрация: 28.08.2009
Сообщений: 1,808
Найтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личностьНайтли - просто великолепная личность
По умолчанию Re: Проза SSS®

Сергей СМИРНОВ

Я встал пораньше. Солнце день принёс.
Ну, удивлю на праздник я девчонок!
Весна, капель и… авитаминоз.
Салат!!! Знакомый всем с пелёнок.

Решил – не Новый Год для оливье-то.
Вкусно и быстро, без особенных хлопот.
Поваренная книга была где-то..?
А, вот она… Кто автор..? патриот.

И надо, чтоб закуска. Во всех смыслах.
Картошка, сельдь, огурчик… Нет-нет-нет!
Ведь не салат же… Но под водочку – не кисло.
Как «не салат»..? А сделай винегрет!!!

Полез в словарь – французским сильно тянет.
Как по-французски будет перевод?
Salad russe… Найду лучше едва ли:
Он – русский!!! Что тут думать, идиот?!!

Плеснув в лицо, завёл стального друга.
На рынок..! Срочно.!! Покупать ингредиент!!!
Составил список – знаю дело туго.
Тем более, я давний там клиент.

Правда, пошёл сейчас в ряды другие,
Хоть вегетарианцем не был я
(О..! Мясо ем с «вегетой»!!!). В овощные
Ряды направил я стопы своя.

Купил. Привёз. И разложился на террасе,
Задумавшись про этот странный день.
Нет, были женщины всегда. А тут вот… здрась-сь-сьте..!
СпецАльный день – ну, что за хренотень?

А тут ещё страннее жизнь настала:
Я прежних женщин помню и в лицо,
И… Щас же в internet вот засосало.
И как вам, дамы, виртуальное кольцо..?

Какое-то общенье «понарошку»…
А ведь бывает – сутками! Прикинь..!
Ну, ладно… Покурю сейчас немножко
И – в сторону все эти «янь» и «инь».

Всё вымыл. Что варить – в кастрюлю.
Что резать – на газетку, и – вперед!
Девчонки спят… И сам бы тоже в люлю.
Но подрядился… Дел – невпроворот!!!

Припёрся кот. Селёдку, видать, чует.
Нацелил глаз-прицел. Селёдка – в нём.
Ну, словно Таллерова: тоже всё воюет –
В кошачьей шкуре. И с больши-и-им ружьём!

Погна-а-ал..! Надеюсь, что за это
Эмансипэ ermita не осудит…
А вдруг придёт? Подброшу-ка монету:
Селёдку чистить будет? Иль не будет..?

Ещё ж картошка..! Всё уже сварилось:
Морковка, свёколка… Вот Leesa бы зашла!
Ведь обещала… Правда, к Буратино.
Вот странная… Что в нём она нашла..?

maria!!! Вот кто выручает..!
Как ободряет в мрачной тьме постов!
Правда, бодря, ещё и подгоняет…
Сейчас неплохо б было – столько ртов!!!

Она бы точно и YennEfer припахала.
А, может, YEnnefer? Иль вовсе YennefEr..?
Хотя-а-а… навряд ли. Та, когда читала,
Свою работу – нА …ер. Иль на …Ер..?

Строгаю лук… И слёзы – в три ручья!!!
Но, говорят – сплошные витамины.
В глаза полез рукою той же я…
Ух-х-х, продрало..! И вспомнилась Амина.

Вниманья, строгости, дотошности – вагон!
Горой за правду – редкость это ныне.
Неравнодушна к золоту погон…
Не заморачиваясь тем, что между ними.

Достал огурчики… Как будто бы патроны!
Любуюсь, хрумкаю… И вспомнилась МК.
Ну-у-у… 74. Постоянно,
Как вижу, так и слышится: «АК…».

И вспоминаешь скорострельность, безотказность…
И рукоятка переводчика огня
Стоит на «очередь», тая в себе опасность,
В единый миг пугая и маня…

Солнечное яблочко, (Ксения) mocva
Может, оливье сварганить всё же?
Нет, ну раз уж начал, дурья ты башка,
Доделывай… И к дню рожденья – тоже!

Открыл горошек. Чудо! Мозгово-о-ой..!
Чуть-чуть отпив «горошкиного» сока,
Кладу побольше – праздник-то двойной…
Так! Стоп!!! Куда набухал стока?!!

Чуть сбрызнуть постным маслом это, что ли?
Склонил бутылку… Господи..! Вандал!!!
filatova… Блондинка..! Поневоле
Поставил. И – оливковое взял.

Идёт она… в кремлёвских колоннадах,
Чуть поправляя локоны рукой,
Рассказывая что-то про Элладу…
И сказка кончилась – идёт-то не со мной..!

Осталось – тьфу! Ну, уксус, соль и перец.
Тот самый уксус, что названье блюду дал –
Vinaigre… Надо чуточку отмерить.
А то – всем нежелательный скандал…

Лена (chitatel)… Можете мне верить:
Заряд из пряностей, из специй, из приправ.
Их вам половником, скорей всего, отмерят,
Будь вы сто тысяч (или больше) раз и прав.

Так… Майонез. Ну, капельку-то можно:
Смягчит, пригасит… Где он? На столе…
Отвинчиваю крышку. Осторожно
Слизнул. Вкуснятина..! Ну, просто Лена (Ple)!!!

почётный Тормоз? Что ж, вполне возможно.
Но выпуклый военно-морской глаз
Сечёт – поверить в это сложно.
Ведь по нечётным Лена – полный газ!!!

Ну, вроде всё? Будить, что ли, и звать?
О… Марфа Парамоновна… О, Боже..!
Сергей, когда ты уже будешь сОбражать..?
Какой тут винегрет вообще быть может?!!

Здесь надо такт, приличья соблюдая,
Со вкусом что-нибудь для «бани» поднести…
А, может, кованные тапки..? Понимаю –
На рынок позже снова мне идти…

Ну-у-у… рюмку? Заслужи-и-ил… И бутербродик.
Мимозы в центре, водочка – в углу.
Эх-х-х, хорррошо пошла, родная..! Вроде,
Готово всё? Ну, девочки – к столу-у-у..!

SSS®
http://perevodika.ru/forum/index.php...29&#entry41229
__________________
- Скажите, вы ангел?
- Да!
- А рожки вам зачем?
- Чтоб нимбу было за что зацепиться
Найтли вне форума   Ответить с цитированием
Старый 12.03.2010, 21:37   #14
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Ироническая графика и карикатуры Сергея Смирнова (часть первая)

Бартер


Волшебное полено


''Вот тебе и нарисованный..!"


Все на выборы!


И не здоровается, гад!


"Изпиломатерьялов..."


Комиссары, лесорубы и плотники - два шага вперёд!


Лже-Дмитрий!


Мересьев


Молитва


Мы - одной крови...


Не каждую дверь стоит открывать....


Не трогай мать!


О пользе грамотности


Обнаружен снайпер противника!



http://perevodika.ru/articles/9650.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 14.03.2010, 14:21   #15
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Ироническая графика и карикатуры Сергея Смирнова (часть вторая)



Одноногий..


Оно не тонет...

Палисандр ищи, отец, палисандр...


Первичный капитал


Побег


Пристыдил....


Роден


Роксана

Рука мастера..


Секрет успеха


Синьор, всего-то пять золотых....


Столярный клей


Топливный кризис


Тренируется, гад


Трубы горят



Улыбка Мальвины



Что-нибудь на дятлов!




http://perevodika.ru/articles/11075.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 20.03.2010, 20:34   #16
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Ироническая графика и карикатуры Сергея Смирнова (часть третья)



А мой-то, мой...!

Артемончик, ко мне!

Всё! Будет жить с нами.


Полночь. Золушка

Сказка про белого бычка.


http://perevodika.ru/articles/11886.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 02.04.2010, 18:42   #17
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Рейд на Констанц

Глава первая

Андрей дрожал от холода и рассматривал свои ноги – пальцы разбухли от долгого пребывания в воде, как после еженедельной училищной бани. Только были они не розовые и распаренные, а белые-белые, с синюшными от холода ногтями и он их почти не чувствовал. Он сам уже не помнил, каким чудом избавился от кителя, стащив его с себя, не снимая спасательного жилета, а только тесёмки развязав... А вот тельник снять так и не смог, и он прилипал сейчас к телу на, казалось бы, тёплом июньском ветру, как лист ледяного кровельного железа. Зато с брюками ему повезло. «Повезло…», - невесело улыбнулся он собственным мыслям. Какое тут может быть везение..? Брюки просто на нём были не комсостава, а краснофлотские, курсантские ещё, и Андрей легко выплыл из них, расстегнув пуговицы клапана по бокам.

Деревянная палуба выглядела здесь странно и казалась совсем неуместной. Но была она привычно ровной, хотя и не широкой совсем - на ней едва-едва мог уместиться строй шеренги в три. Побортно вдоль палубы тянулся низенький леер, который предотвратить падение за борт никак не мог. Скорее, это было приспособление, спасающее уже свалившегося – держись, а то в море унесёт. Палуба, огибая с обеих сторон барбет носового орудия, уходила в нос и, так же огибая вздымающуюся над ней боевую рубку, куда-то в корму. Собственно, и настелена-то она была лишь для удобства швартовных команд, да чтоб орудийному расчёту сподручней было до орудия добежать. А сейчас Андрей стоял на узеньких, добела выскобленных досках палубного настила с черными проконопаченными пазами, и смотрел, как на них мгновенно высыхают тяжёлые капли, всё реже и реже падающие с него. По голым, мокрым ногам судорогой пробегала мгновенная дрожь: почти пять часов даже и в ласковом летнем море – не шутки. И нижние тесёмки злополучного жилета туго, до боли стягивали запястья рук за спиной…

Гауптштурмфюрер СС Ганс Лемтке был зол, как чёрт. Нет! Он был взбешен просто!!! Он сидел на правом сиденье служебного «хорьха», принадлежащего не ему даже, а местному отделению СД, открыв правую дверь и выставив наружу до блеска начищенный сапог. Водитель из комендантского взвода фельджандармерии СС, воспользовавшись паузой, немедленно полез под крышку капота, а гауптштурмфюрер курил турецкую сигарету, зло сплёвывал табачную крошку и с ненавистью смотрел белыми от ярости глазами на румынского часового на противоположном конце пирса. Не у шлагбаума при въезде на пирс, который должен быть всегда закрыт, но оказался почему-то задран к небесам, а на противоположном ему конце!!! Румын был без каски, а в своём дурацком кепи, бляха ремня с двумя подсумками по бокам её болталась чуть ли не на яйцах, а повязка в национальных цветах их дебильного флага сползла почти на обшлаг рукава. Конечно, он был в так бесивших гауптштурмфюрера обмотках, но не это выводило его из себя – за спиной часового болтался немецкий карабин 33/40 системы Маузера!!! Великий фюрер..! Видели бы в Берлине, каким уродам они доверили победоносное оружие Тысячелетнего Рейха. Союзнички…

Надо сказать, что румын не совсем безучастно прореагировал на проехавшую под шлагбаум машину. Он обозревал акваторию порта Констанц и при этом лузгал семечки. Услышав позади себя шум мотора, он обернулся, сплюнул лузгу и, не снимая карабина с плеча, стал приглядываться, кого это в таком бардаке сюда чёрт принёс. А разглядев чёрный мундир, понял, что это Лемтке – он тут один на весь Констанц в таком мундире – и, решив, что этого вполне достаточно, вернулся к прерванным занятиям… И вот в этот-то момент Лемтке и дёрнул из кобуры свой Люгер-Парабеллум 08, и даже передёрнул коленчатый рычаг затвора… Эсэсман от неожиданности дал по тормозам и это спасло часового от немедленного расстрела по законам военного времени: Лемтке с горечью вспомнил, что он здесь никто и звать никак, и с опозданием приказал водителю тут и остановиться – надо было успокоиться…

А был гауптштурмфюрер СС Ганс Лемтке официальным представителем Geheime Staatspolizei в Констанце, уже давно и в Рейхе, и в протекторатах для краткости именуемой гестапо. Но это ровным счётом ничего не значило – будь он таковым в том же Рейхе или на оккупированных территориях, значимость его должности была бы очевидна. Но Констанц хоть и рассматривался в Берлине, как возможная промежуточная база флота, но располагался он на территории союзного государства и под юрисдикцию Берлина никак не подпадал. И это выбивало из рук Лемтке абсолютно все козыри..!

Он прибыл в Констанц где-то в конце марта с очень небольшим штатом сотрудников представительства гестапо. Его сопровождала переводчик и по совместительству личный секретарь обершарфюрер СС Бригитта Зальцбург и два следователя, только недавно переведённые в гестапо из криминальной полиции. Оба имели офицерские звания унтерштурмфюрера, но ни один из них никогда не надевал мундира. К чему Лемтке относился с пониманием… Во–первых, офицеры гестапо, не имеющие приписки к частям Waffen SS, обмундирование приобретали за свой счёт. Да и то лишь в том случае, если являлись членами НСДАП. А потому очень многие его и не имели вовсе… А во-вторых ну, согласитесь, смешно видеть солидных седеющих мужчин за сорок в мундирах лейтенантов..! С тем большим затаённым превосходством к ним относился сам Лемтке, будучи в свои неполные двадцать семь лет уже капитаном, и не просто капитаном, а капитаном Waffen SS… И гауптштурмфюрером СС, естественно..! Эта командировка должна была, по расчётам Лемтке, дать новый толчок его и так довольно стремительной карьере. Хотя и несколько противоречила его прежним, скрываемым от всех планам…

Хотя Ганс всем и каждому рассказывал, что он из Дюссельдорфа, а с некоторых пор стал и в документах это указывать, родился он на самом деле в малюсеньком городишке Лёрик на левом берегу Рейна, в самой его излучине. Он был седьмым в семье мальчиком, и младше его были только две сестрёнки. Хотя были и ещё две постарше. Родился он через два месяца после ухода отца в рейхсвер, где он, судя по письмам, пребывал в отличном расположении духа где-то на западных фронтах Мировой... На Рождество пятнадцатого года всё в том же приподнятом настроении отец приехал на побывку. В семье и так было девять человек детей, а после его отъезда выяснилось, что ожидается и десятый…Однако с началом шестнадцатого года письма с фронта прекратились и, когда Гансу ещё и четырёх лет не сравнялось, откуда-то оттуда же, с запада, отец вернулся окончательно. И совсем в другом настроении - из плена вернулся… кормить одиннадцать ртов. Но чета Лемтке не пала духом, а открыла малюсенькую пекарню: в те годы в Германии без всего можно было прожить, но вот без куска хлеба – никак. Три года отец работал, как вол, проклиная и Версальский мир, и Веймарскую республику, и французов, и бельгийцев, и англичан, и даже своих соотечественников - немцев… А в двадцать первом, в неполные семь лет, Ганс получил самые яркие воспоминания своего детства, врезавшиеся в память на всю жизнь – в Северный Рейн-Вестфалию вошли французские и бельгийские солдаты. И потянулись в западную, заплывавшую жиром Европу, бесконечные железнодорожные составы с отборным рурским угольком…

Отец вступил в организацию ветеранов «Stahlhelm» - «стальной шлем» - и стал жить надеждой на «сильную руку», которая приведёт Германию к былой мощи. А старшие братья зачастили на какие-то сходки…

Но дружная семья Лемтке всё-таки вытащила себя из нужды – в самой настоящей уже пекарне работали все от мала до велика… И дела постепенно наладились. За Мартой родилась ещё одна девочка – Ингрид – а маленький Ганс даже в школу зачастую приходил со слегка припорошенными мукой чуть рыжеватыми от рождения волосами…

И вскоре такой человек, которому, по мнению отца, можно было верить, кажется, нашёлся. Он, правда, не был немцем – австриец из маленького городка под Линцем – но ветеран Мировой войны, и даже награждённый кайзеровским крестом за личное мужество. К тому же и пострадавшим уже от властей за свои убеждения. Ганс тоже был не из Дюссельдорфа, а из малюсенького посёлка под ним – и это, а ещё больше то, что говорил этот человек, пьянило, внушало гордую надежду на перемены к лучшему и даже как-то роднило с ним Ганса. Звали этого человека Адольф Гитлер…

И в шестнадцать лет Ганс вместе с тремя старшими братьями вступил в Sturm-Abteilung. Или СА – штурмовые отряды ближайшего друга и соратника Гитлера, тоже ветерана войны Эрнста Рёма. Ребята стали подолгу пропадать из дома, чтоб не мотаться каждый день через Рейн в Дюссельдорф и как-то само собой получилось, что все по одному так и переехали в дюссельдорфские казармы штурмовиков. Отец притворно ворчал, что семейное дело потеряло сразу четыре пары умелых рабочих рук, но втайне гордился своими сыновьями, приезжавшими домой в нарядной коричневой форме с завораживающей косой свастикой на рукаве. Тем более, что пекарня Лемтке уже могла позволить себе нанять и работников… Потом братья стали разъезжать по каким-то таинственным командировкам то в Нюрнберг, то в Мюнхен, а иногда и в Берлин, нередко возвращаясь в синяках и ссадинах. Отец снова притворно ворчал, и снова втайне ими гордился…

И однажды Ганс вернулся из Мюнхена в лихо заломленной чёрной фуражке с древней эмблемой вюльфингов «Totenkopf» - «мёртвая голова» - вместо кокарды. По верхнему краю левого манжета всё той же форменной коричневой рубахи была пришита полоска чёрной материи с готической надписью «Schutz-Staffen» - «охранные отряды». А в правом углу её отложного воротника на чёрном ромбе петлицы красовалась сдвоенная древнегерманская руна Siegrune, напоминающая собой и две молнии, и две буквы «s» одновременно. Цвет брюк и галстука тоже стал чёрным. И даже алая повязка со свастикой была обшита по краям чёрной тесьмой…

Братья дружно подняли Ганса на смех. Ещё бы..! Как гордо звучит «штурмовик», и как жалко какой-то «охранник»!!! Смеялся даже Иоахим, несмотря на то, что и на нём уже не было формы штурмовика – он был одет в какую-то полувоенную форму фендрика аэроклуба, созданного легендой и ассом Мировой войны, бывшим военным лётчиком Германом Герингом. Ганс, смущаясь, краснея и часто помаргивая – эта привычка осталась у него ещё со времен работы в пекарне – и как бы оправдываясь перед всеми братьями и отцом, уже вступившими в НСДАП… Да что там братья - даже его старшие сёстры Гретхен и Магда уже были национал-социалистками!!! Так вот Ганс рассказал, что эти отряды созданы уже давно, что возглавляет их близкий соратник Гитлера Генрих Гиммлер и что главная задача их - охрана самого фюрера..! Насмешки, в общем-то, прекратились. Вот только отец за ужином сказал, что слышал о Гиммлере много хорошего, но он в прошлом то ли учитель, то ли агроном какой-то, а такой человек никогда не проникнется несгибаемым тевтонским духом фатерлянда…

Ганс уехал из дома, мучимый сомнениями относительно своего выбора, но ему надо было спешить в Мюнхен – в сентябре ему сравняется восемнадцать и он получит, наконец, значок члена НСДАП..!

В тридцать третьем вся семья снова собралась в отчем доме на Рождество. Иоахим с приходом национал-социалистов к власти сразу же стал обер-лейтенантом вновь создаваемых Luftwaffe. Чуть голубоватый мундир с жёлтыми петлицами и орлами со вздыбленными крыльями очень ему шёл. Курт и Эрнст тоже были в офицерских мундирах штурмовиков. Ганс на фоне братьев явно проигрывал – он был всего лишь гауптшарфюрером СС… Но не это расстраивало его больше всего – братья щеголяли с личным оружием в новеньких скрипучих кобурах. И даже Генрих, самый старший из них, имел право на ношение оружия - он, оказывается, был руководителем местной ячейки НСДАП. Каким же Ганс был ещё, в сущности, мальчишкой..! Ведь на руке его матово поблескивало массивное кольцо, на которое обратили внимание все без исключения.

Это было Ehrenring SS – «почётное кольцо СС» - которое вручалось лично Гиммлером…

- И за что же такие привилегии..? – с доброй иронией осведомился Иоахим.
- За девятое марта… За Баварию… - смутился Ганс.
- О-о-о..! Да ты у нас творец новой государственности..! Революционер!!! – под смех братьев воскликнул Иоахим. Но его насмешливость была явно притворной – видно было, как он гордится маленьким Гансом. Ганс же, вконец покраснев, не знал, куда эту руку деть…

Йоган с Фрицем тоже смущённо прятали натруженные в пекарне руки и вместе с отцом и всей женской половиной семьи гордились молодцеватыми братьями. Правда, от матери не ускользнуло, что между Куртом, Эрнстом и Гансом наметился едва заметный холодок…

На Рождество тридцать четвертого, а затем и тридцать пятого года Ганс приехать домой не решился. Нет, конечно, были посланы поздравления и извинительные телеграммы, общий смысл которых сводился к нечеловеческой занятости во благо Великой Германии. Но… не решился.

А в тридцать шестом просто пришлось: капитан Luftwaffe Иоахим Лемтке вступил добровольцем в экспедиционный легион «Кондор» и буквально днями убывал в Испанию. Ганс тоже только что получил новое назначение и решил заехать домой, сделав изрядный крюк по пути к месту службы. Лучше бы он не приезжал… Семья уже переехала в собственный дом в Дюссельдорфе… Нет, на окраине тоже, аж в Хеллерхофе. Но уже на правом берегу Рейна..! И здорово разрослась: Гретхен давно была замужем за местным полицай-инспектором и у них подрастало уже трое ребятишек. Они с мужем жили отдельно. Новой пекарней в Дюссельдорфе фактически руководил уже Фриц, а отец был при нём бесценным советчиком и обожаемым дедом его близнецов. С ними же жила и красавица Ингрид, краснея от любого намёка на тот возраст, в который она вот-вот войдёт. Йоган управлялся в прежней пекарне в Лёрике, был отцом троих детей, а его жена и Магда со своим мужем занимались хлебными лавчонками и кафе-кондитерской, которые семья понаоткрывала не только в Лёрике, но и в Хеердте, и в Нидеркасселе, и в Оберкасселе. У Магды было двое детей, и даже юная Марта уже ждала своего первенца. А её муж, Диттер, проклинал на чём свет стоит дело семьи Лемтке – они открыли-таки хлебо-булочный магазин и в Хеллерхофе, и он вынужден был им заниматься, хотя у него в собственной автомастерской дел было невпроворот..! Ещё в семье был ставший важным партийным бонзой Генрих, добропорядочный член общества, достойный гражданин города, отец четверых детей и вообще образец для подражания всех истинных немцев. Он с семьёй также жил отдельно, в собственном доме на набережной. Он и муж Гретхен, как могли, опекали дело семьи Лемтке, и всё, в общем-то, шло совсем неплохо… Вот только о Курте и Эрнсте никто ничего не слышал. С самой Ночи Длинных Ножей...

Генрих, а особенно полицай-инспектор, чуть не лебезили перед унтерштурмфюрером СС Гансом Лемтке, предупреждая каждое его желание. И это было противно. Но ещё противнее было оттого, что все остальные члены семьи окружили его просто какой-то стеной молчания. Сёстры бледнели при его появлении и, не поднимая глаз, под любым предлогом выскальзывали из комнаты, избегая оставаться с ним наедине. Мать украдкой бросала на него тревожные и вопросительные взгляды, тут же отводя глаза, если он их случайно ловил. Йоган и Фриц не знали, куда девать руки после поспешного рукопожатия, а отец вообще не подал ему руки, а только тяжело кивнул. И только Иоахим решительно протянул Гансу руку для сухого и твёрдого рукопожатия. Ганс не выдержал его взгляда и по обыкновению заморгал…

Гансу отвели в новом доме просторную, светлую комнату, и он вот уже который час валялся на толстенной перине в нижней рубахе, в галифе, подтяжках и сапогах. Он курил. Курил одну сигарету за другой, и с каждой сигаретой всё больше приходил к мысли, что надо уезжать. Уезжать сегодня же, возможно ещё до конца семейного ужина… В дверь неожиданно постучали и она открылась – на пороге в расстёгнутом мундире стоял Иоахим:

- Можно к тебе?
- Валяй..! – как можно непринуждённее сказал Ганс.

Иоахим прошёл к окну и долго в него смотрел, засунув руки в карманы. Затем вдруг резко обернулся и, кивнув на валявшийся в кресле мундир Ганса, спросил:

- Ты уже лейтенант? В двадцать один-то год..?

Ганс не любил, когда его называли общевойсковым званием, но, помявшись, решил обратить всё в шутку:

- Ну-у-у, Иоахим..! Мы редко видимся - лейтенант я уже довольно давно… Два года уж. Если ты, конечно, не против удачной карьеры брата. И потом мне вот-вот стукнет двадцать два!!!

Но Иоахим не принял шутливого тона брата и спросил с явным нажимом:

- И почему же она так удачна?

Ганс уселся на кровати, спустив ноги, и некоторое время сосредоточенно курил…

- Послушай, Иоахим, - начал он, - Я знаю, что вы все хотите от меня узнать – причастен ли я к смерти Курта и Эрнста. Нет, говорю я вам, не причастен. Я даже не знаю, мертвы ли они… И если нет, то где они сейчас могут находиться, тоже не знаю. Предположить даже не могу… Я и понятия не имел, где они и в ту-то ночь находились..! Иначе… иначе нашёл бы возможность их предупредить… о… об… о грозящей опасности… Сказать, что я вообще непричастен к операции в Ночь Длинных Ножей, я тоже не могу… Это было бы неправдой… Я выполнял свой долг… Приказ, наконец..!
- Что такое долг и приказ, я не хуже тебя знаю, - оборвал его Иоахим, - Продолжай.
- Я всю ночь просидел в Мюнхене… На телефонах…
- В «Штадельхайме»? – выкрикнул Иоахим.
- Да нет, конечно!!! Насколько я знаю, в тюрьме вообще никого из СС не было… Кроме руководства, быть может… Не знаю… Иоахим..! Если ты об исполнении приговоров, то это всё рейхсвер..! Лично я был в казармах сапёров, на телефонах… Координируя… Координировал действия… Действия других… подразделений СС. Да просто связь обеспечивал! С Бад Висзее… Там находился фюрер. И Рём. Там его и… задержали… и… Я торчал там ещё четверо суток, Иоахим..! Я почти не спал!!! – вдруг запричитал Ганс, - Иоахим, очень тебя прошу, скажи отцу, что я не имею к этому никакого отношения..! Но, Иоахим, ты же офицер Рейха..! Ты же должен понимать, что это был заговор..! Бунт..! Мятеж штурмовиков.!! Они угрожали фюреру!!! Можешь ты это понять или нет?!! Фюреру!!! – уже кричал Ганс. И вдруг, резко сбавив тон, почти вкрадчиво, продолжил, - И я ничего не могу узнать об их судьбе… Неосторожные расспросы… Наведение справок… Могут иметь нежелательные последствия… Для меня… Для тебя… Для семьи, наконец…
- Для семьи…- как эхо, повторил Иоахим и, тяжело глядя в помаргивающие глаза брата, продолжил, - Семью и так почти полгода трясли – всех по одному перетаскали в гестапо. По нескольку раз..! Даже Генриха.!! Даже Ингрид!!! Слава Богу, дальше общих расспросов дело не дошло… - Иоахим перевёл взгляд на манжетную ленту на мундире Ганса с надписью «SS Totenkopfverbande» и медленно прочитал, - «Мёртвая голова»… Ты там служишь? В танково-гренадёрском батальоне..? – Иоахим был явно удивлён.
- Да…- машинально ответил Ганс. И спохватившись, затараторил, - Ой..! Ну нет, конечно же, Иоахим - это же всё очень условно..! Мы все числимся по подразделениям… Сначала это был… просто отряд… Ну, рота. Штурм… Затем его развернули в батальон…
- Знаю, - перебил Иоахим, - И знаю, что на танкиста ты мало похож. И вот ещё что я знаю – Курт и Эрнст были нашими братьями… Моими братьями. А за выполнение… приказа… я тебя не осуждаю. Отцу всё скажешь сам.

Иоахим резко развернулся на каблуках и, не вынимая рук из карманов, вышел из комнаты.

Ганс посидел ещё немного на постели, а затем начал растирать обеими ладонями лицо. Он тёр долго, всё с большим остервенением, до красноты… Потом резко встал и стал собираться.

Уже в дизель-электропоезде, несшем его на Дортмунд, Ганс начал вспоминать все подробности той ночи. Ему предстоял длинный путь через всю Германию от её западной границы и до восточной почти – в Лейпциг…Он действительно не знал тогда, где находились его братья. Эрнст сделал в СА блестящую по тем временам карьеру, и можно было только предполагать, что он где-то в ближайшем окружении своего тёзки Эрнста Рёма. Но всё тогда случившееся и для самого Ганса, штурмшарфюрера СС всего навсего, явилось полной неожиданностью. А события тогда развивались с такой быстротой, что думать ещё о чём-либо просто не было возможности..!

Вообще на бунт… Или на мятеж это было похоже мало. Потом уж выяснилось, что абсолютное большинство штурмовиков были в увольнениях и отпусках… И их, совершенно не готовых к такой тщательно спланированной акции, тащили из постелей в казармах, из частных домов и случайных квартир, вытаскивали из-за праздничных столов, от шлюх, из варьете и синематографов, казино, ресторанов и пивных. И даже из церквей… И тут же резали. Резали, как кур…

В ногах унтерштурмфюрера СС Ганса Лемтке стоял кожаный саквояж, на дне которого был заботливо уложен наградной кинжал СС с затейливой надписью по клинку: «Meine Ehre heist Treue» - «моя честь – верность». Вот он-то и был – за Ночь Длинных Ножей. В придачу к петлицам унтерштурмфюрера…

Другой был бы счастлив, оказавшись в городе книг и выставок в должности помощника следователя гестапо, и стал бы планы строить, как бы тут корни пустить. Но Лейпциг был не его городом - здесь практически всё вызывало в Гансе неприятие, непонимание и отвращение. Начнём с того, что его просто бесил местный саксонский выговор. Бесило благоговейное отношение горожан к Немецкой библиотеке и к местному уроженцу Гёте, книги которого в Нюрнберге, например, без сожаления жгли. Церковь св. Фомы, в которой, по слухам, творил Себастьян Бах, просто перестала для него существовать (как, впрочем, и остальные церкви тоже), после того, как он занялся расследованием деятельности протестантских пасторов Исповедальной Церкви, отказавшей в поддержке прогрессивным реформам фюрера. Он не понимал необходимости нахождения в городе Академии Визуальных Искусств… На что там смотреть, если Альбрехт Дюрер жил и творил в том же Нюрнберге?!! Против Баха он, правда, ничего не имел, и консерваторские вечера Высшей школы музыки и театра изредка посещал – там давали Орфа и Вагнера..! Особенно Вагнера – любимого композитора фюрера!!! Наряду с ними там звучали и произведения Бетховена и того же Баха, что Ганс ещё как-то мог себе объяснить. Но легкомысленные полечки-свистульки Моцарта? Листа?! Штрауса, наконец?!! С Австрией не заигрывать надо – её надо возвращать..!

А вот один из старейших в Европе Лейпцигский университет, напротив, привлёк его пристальное внимание. И не потому, что там учился в своё время бессмертный гений Ницше, а потому что там частенько выступал с лекциями доктор Кёнигсбергского университета и обер-бургомистр Лейпцига Карл-Фридрих Гёрделер, имевший обширные связи среди деятелей протестантской церкви. Все его контакты сомнений в их лояльности не вызывали – сам Гёрделер был более, чем подозрителен. А уж после того, как герр Гёрделер в тридцать седьмом сложил с себя обязанности бургомистра из-за сноса памятника еврею Мендельсону, Ганс понял, что запахло жареным…

Экс-бугомистр быстренько стал советником концерна «Bosch» и довольно резво рванул по командировкам. В Бельгию, в Голландию… Швейцарию, Францию, в США и… в Англию..! Причём в Лондон доктор Гёрделер подозрительно зачастил, каждый раз заезжая после поездки в Берлин. Коллеги из берлинского гестапо снисходительно сообщили провинциальному следователю, что во время своих визитов в столицу доктор Гёрделер имеет частые и нередко длительные контакты с высокопоставленным чиновником из ведомства внутренних дел Гансом-Берндом Гизевиусом, что, по их мнению, его, доктора, прекрасно характеризует. Однако, Ганс уже знал, что Гёрделер не из тех людей, что станут водить дружбу с полицейским, и настоял на своей командировке в Берлин. Упрямый провинциал работал там сутками напролёт, изнасиловав местных коллег, но круг постоянных контактов Гизевиуса был-таки установлен. Он практически совпадал с кругом общения доктора Гёрделера и был блестящ… что было нормально для экс-бургомистра, но крайне подозрительно для полицейского чинуши..! Среди выявленных лиц числился офицер абвера Ганс Остер – армейская разведка, знаете ли… И сотрудник МИДа барон Эрнст фон Вайцзеккер – аристократ на дипломатической службе..! Ещё же двое были вообще Гансу не по зубам – глава Рейхсбанка Яльмар Шахт (!) и Начальник Генерального штаба вермахта Людвиг Бек (!!!). Всем стало несколько не по себе – гестапо хоть и политическая, но всё же полиция, а отношение людей из круга перечисленных к полицейским вообще берлинским коллегам было хорошо известно. Ему было смущённо объяснено, что проверка этих людей потребует санкций руководства и повлечёт за собой никому ненужную огласку. А будучи вдруг безрезультатной – и оргвыводы… Характер которых сейчас никто не в силах предсказать.

Настаивать Ганс не стал. Он лишь попросил проверить контакты Гёрделера там, в Лондоне, если такая возможность вообще есть. С неохотой и со скрежетом зубовным этот шаг был признан целесообразным, а Ганс, тем временем, решил проверить ещё один факт из собранного им досье на герра Гизевиуса. Этот чиновник высшего полицейского ведомства Германии уделял явно больше внимания работе полиции земли Северный Рейн-Вестфалия, нежели всем прочим, а количество инспекторских проверок этого департамента, проведённых Гизевиусом лично, превышало всякие разумные пределы. Ганс внутренне готов был обнаружить там богато обставленное уютное гнёздышко с обворожительной блондинкой в качестве главного предмета обстановки, но что-то подсказывало ему, что, при желании, герр Гизевиус оборудовал бы его куда ближе…

А потому этим же вечером Ганс выехал в родной Дюссельдорф. В штатском. Остановившись в гостинице под вымышленным именем, он с утра подъехал к зданию полиции Луденберга, где и служил муж Гретхен, и из кафе напротив пригласил его по телефону на чашечку кофе. Тот пришёл крайне заинтригованным и сразу предложил сменить кафе, т.к. знал, мол, места, где кофе куда лучше… На новом месте Ганс продемонстрировал родственнику командировочное предписание, выправленное в берлинском отделении гестапо, и сходу наврал, что уже давно служит в Берлине в центральном аппарате Reichssicherheitshauptamp, ну, а уж если совсем начистоту, то просто в самом здании РСХА, то бишь Главного Управления Имперской безопасности. И сферой его интересов с недавних пор стал кадровый состав полицейских подразделений Рейха. Ладони родственника вспотели в предвкушении выгодного предложения с дальнейшим переводом в Берлин, но Ганс дал ему понять, что, хотя мыслит он и верно, но подобное предложение прежде нужно заслужить. И поинтересовался, с какой целью, по мнению родственника, герр Гизевиус так часто посещает те или иные полицейские управления земли Северный Рейн-Вестфалия, строго предупредив, что у гестапо на этот счёт есть своя версия, только подтверждающая верность герра Гизевиуса идеям национал-социализма и личную преданность фюреру, но и она требует проверки. Формальность, конечно, но порядок есть порядок. И вот тут-то родственник слегка испугался – он был много старше Ганса и формально выше его в звании. В звании хоть и на одну ступеньку всего, а выше. Но полиция в Рейхе напрямую подчинялась СС, а, к сожалению, не наоборот…

И он заблеял нечто невразумительное и на первый взгляд уму совершенно непостижимое. Сразу же объявив, что он человек маленький и, конечно же, с чиновниками такого ранга, как герр Гизевиус, никогда и не общался, но по чисто косвенным признакам может догадываться… Только догадываться, дорогой Ганс, только догадываться, что тут может вызывать такой пристальный интерес столичного чиновника… Постепенно успокаиваясь, он начал точнее подбирать слова и рассказываемое стало похоже на относительно стройное повествование. Во всяком случае, чувствовалось, что не врёт… Но Гансу потребовалось всё его самообладание, чтобы не выдать своего удивления: если родственник выжидающе затихал, то он лишь согласно прикрывал и так постоянно помаргивающие веки и чуть кивал подбородком – продолжай, мол…

На территории земель Северного Рейна-Вестфалии действует, оказывается, странная, стихийно создавшаяся организация неформальной молодёжи в основном пролетарского происхождения, существующая как бы в пику гитлерюгенду, и носящая громкое название «Edelweiβpiraten» - «пираты эдельвейса». Организация вполне легальная, устраивающая открытые сходки и собрания, и имеющая даже свой отличительный знак – цветок эдельвейса на лацкане пиджака, от недостатка воображения, видимо, вчистую слизанный у подразделений горных егерей. И будь эти молодые люди пусть и не так серьёзно, как гитлерюгенд, но хоть как-то организованы, то регулярное поступление достоверной информации о творящемся в их рядах можно было бы организовать довольно просто… Но они же даже строгой иерархии не имеют – очень разобщены и зачастую разные банды «эдельвейсов» конфликтуют между собой. Конечно, если б они только задирали юношей из гитлерюгенд и устраивали массовые драки, пусть и вплоть до поножовщины, в них не было бы никакой скрытой угрозы и никакого особого вреда. Но вот то то и беда, что, казалось бы, абсолютно легальная организация, давно и довольно плотно нашпигованная полицейской агентурой, до сих пор хранит в себе какую-то тайну – видимо, криминальная деятельность этих банд одной поножовщиной не исчерпывается… Сам он далёк от проблем «эдельвейсов», но то, что работа с осведомителями из их числа в дни приезда сюда герра Гизевиуса заметно активизируется – это точно. Да большего он знать бы и не хотел, т.к. и сейчас вынужден вести себя в семье крайне осмотрительно – разбитной парень… Герман, кажется… автомеханик из гаража Диттера, мужа Марты, судя по эмблемке – из их числа. Как «ну, и что?». А то, что он тайно и давно встречается с Ингрид. И, судя по всему, он ей не стихи читает… Уж Вы мне поверьте, герр унтерштурмфюрер – знаете, где работаю…

Ганс надолго прикрыл глаза… Молодые люди… Юноши… Возможно, мальчики ещё… Сбившиеся в уличные банды… Из малообеспеченных семей… Заброшенные и бесконтрольные… И на противоположной от Берлина оконечности Рейха… Бред какой-то..! Столичный полицейский чин Ганс-Бернд Гизевиус… любит мальчиков?!! Всё может быть. Но… Во-первых, слишком просто. Во-вторых, мог бы найти опять же и поближе. Хотя… Нет-нет..! После свободы нравов, царившей в казармах штурмовиков с лёгкой руки самого Рёма, теперь гомосексуальная связь в Рейхе если и не крах всей жизни, то, как и гетеросексуальная с представителем низшей расы, конец карьеры точно. Из досье в его, Ганса, отделении гестапо следовало, что некоторые фигуранты из числа вонючей лейпцигской интеллигенции совершают за подобными «развлечениями» целые турне по территориям сопредельных государств..! А то и не сопредельных даже!!! Как бы то ни было, всё это следует проверять… Сеть осведомителей – это, конечно, хорошо. И со временем надо будет вывести её из-под местной полиции. А пока займёмся созданием собственной…

И Ганс попросил родственника предоставить ему сюда же, к кафе оперативную машину с неброскими номерами и с ключом в зажигании. Они уже было тепло попрощались, как Ганс, не выпуская руки полицай-инспектора, проговорил, что если хоть одна душа, включая Гретхен, не то, чтобы о теме этого разговора узнает, а просто о факте его, Ганса, здесь пребывании, то Ганс ничего своему родственнику, кроме исправительно-трудового лагеря пообещать не сможет. Продолжая всё также широко улыбаться... И полицай-инспектор мог поклясться, что Ганс так ни разу и не моргнул внезапно совсем посветлевшими глазами.

Ингрид задумчиво шла по тротуару, только что распростившись на перекрестке с двумя подругами по гимназии. Надо было перехватить её перед поворотом в арку, и он почти побежал через дорогу наискосок.

- Ингрид, сестрёнка..!

Она испуганно вжалась в стену и подняла на него полные ужаса глаза.

- Ингрид..! Я приехал сюда без разрешения начальства, потому что ты сама не знаешь, в какую неприятную историю ты попала. Думал пойти прямо к отцу, но… Но решил всё-таки сначала переговорить с тобой. Хочешь, посидим где-нибудь..? Хочешь, в машине… Хочешь, прогуляемся просто… Ингрид, никто не должен знать, что я сейчас здесь нахожусь… Но если ты не захочешь меня выслушать… Понять… Я вынужден буду пойти к отцу и тем самым открыть, что был здесь… Ради тебя, Ингрид… Ради семьи.

Ингрид колебалась, стараясь не встречаться с ним глазами. И наконец нерешительно направилась к машине… Вскоре Ганс уже открывал перед ней двери знакомого кафе. Они взяли кофе и Ганс без предисловий начал:

- Послушай, Ингрид… Девочка моя дорогая… Ты встречаешься с Германом… Да? – и несмотря на вопросительную интонацию в голосе его звучала абсолютная убеждённость.

Ингрид резко повернулась к нему – её охватила тревога.

- И у меня есть все основания полагать, что не только…

Ингрид стремительно покраснела и закрыла лицо руками. «В точку, - пронеслось в голове у Ганса, - Не зря инспектор свой хлеб жрёт…», и он продолжил:

- А между тем существуют неопровержимые доказательства, что Герман состоит в преступной организации противников существующего порядка «пираты эдельвейса». И не просто состоит, а является одним из активистов, чуть ли не одним из её идейных лидеров даже… Ингрид, я не могу этого допустить..! Семья Лемтке всегда была оплотом национал-социализма!!! И подобная… гм-м… подобное… - Ганс даже несколько замялся, подыскивая нужное слово, - знакомство бросает тень… Да что там – подрывает доверие всех немцев к нам, к Лемтке..!

Ингрид уже явно плакала – её плечи мелко тряслись…

- Сестрёнка… Я, конечно, ничего не буду предпринимать для ухудшения его судьбы… Но поверь мне, моя девочка – он уже ходит по краю… И случись что, я не сумею ему помочь… Тут тебя… Тебя, Ингрид, спасать придётся..!
- Да это глупость..! Глупость, глупость и глупость!!! Мальчишеская глупость и позёрство!!! – заговорила сквозь всхлипывания сестра, - Я говорила ему тысячи раз, что его выходки не доведут до добра..! Ну, задирают они мальчиков из гитлерюгенд… Ганс, но это же элементарная зависть ребятни из низов – у тех и форма… и… барабаны всякие… Знамёна… А «эдельвейсы» - обычная городская шпана. Здесь нет никакой политики!!! И никакой у них Герман не лидер..! Да, он у них пользуется авторитетом… Это видно… Даже мне. Но ведь это же естественно – он чуть старше их, а уже сам зарабатывает свой хлеб..! И не угольные баржи разгружает – чинит автомобили!!!
- Но его поведение – это дорога в лагерь..! Или под гласный надзор полиции, по меньшей мере…
- Ганс...! Я поговорю с ним… Я его уговорю!!! Он порвёт с «эдельвейсами»… Если он попадёт в полицию, Диттер немедленно выгонит его вон!!! И мы… и я… мы не сможем… Ганс, я люблю его!!! – сотрясаясь от рыданий выкрикнула она.

На них стали оглядываться, и Ганс успокаивающе взял её за руки.

- Что ВЫ не сможете? – испытующе спросил он сестру.
- Герман много работает… Он очень способный..! Берёт много заказов и Диттер им, кажется, доволен. А Герман… Герман… работает для нас… Мы… мы поженимся… Вернее, хотим пожениться… Ну, когда я стану совершеннолетней… Но ты же знаешь папу – он всё сделает, чтобы не допустить этого… Герман – работник его же зятя. Папа давно стал косо глядеть на рабочий люд… А Генрих – он вообще может погубить Германа..! А он… работает… Он много работает… И откладывает… Чтобы в их глазах у нас с ним была сносная жизнь…
- И ты ради него пойдёшь против воли отца?
- Я люблю его, Ганс, - обречённо сказала она, - Очень люблю… А он – хороший. Вы же все даже не представляете себе, какой он хороший…
- Но… ваши отношения… - Ганс старался говорить, как можно проникновеннее, чтоб не испугать её - Твой возраст… Ведь если всё это всплывёт… Формально - это же растление малолетней, Ингрид..! Это – тюрьма… Каторга даже!!!
- Но что же делать?!! – она вскинула полные слёз растерянные глаза.
- Ингрид, Ингрид..! Маленькая моя сестрёнка… - Ганс по-доброму улыбнулся ей и слегка потрепал по подбородку, - Какая же ты, в сущности, ещё девочка, хоть и несёшься сломя голову стать женщиной… - Ганс чуть замялся смущённо, и продолжил, выкрутившись, - Женой… Я помогу вам… Попробую помочь… Поговорю с отцом и, мне кажется… вам не придётся с Германом мыкаться по мебелирашкам..!
- Как..? Как ты намереваешься сделать это?!! Это же невозможно, Ганс!!!
- Глупая… Глупая моя маленькая сестрёнка. Хотя и уже такая взрослая… - Ганс снова замялся, - девушка..! Больше всего на свете отец боится скандала… Позора. А клин клином вышибают! Отец, конечно же, предпочтёт позору на весь Дюссельдорф работящего зятя, который и так уже давно крутится в семейном деле, если… - Ганс загадочно улыбнулся, но Ингрид смотрела на него широко распахнутыми, ничего непонимающими глазами, - если… Если выяснится, что у вас будет ребёнок..! Могла бы и сама догадаться, глупенькая!!! Ты посмотри на него, какой он сумасшедший дед..!

И тут до неё стало доходить… В глазах сначала появилось удивленное недоверие, потом Ингрид чуть порозовела. И вот она уже искоса смотрела на Ганса с чисто женской хитрецой…

- Га-а-нс… - выдохнула она, - Ой, Га-а-анс… - и теперь в её взгляде читался восторг и безграничная любовь к брату. Она порывисто подалась к нему и стала целовать. Щёки, нос, лоб, глаза… На них снова оглядывались, но ей было совершенно всё равно. Ведь перед ней опять сидел её любимый рыжеволосый братик, крепко держащий её, тогда совсем ещё кроху, за руку и деловито высматривающий лихачей-извозчиков, когда переводил её из скверика через дорогу..! Что там плетут про него сёстры по углам? Почему так угрюмо замолкает отец, лишь только упоминается его имя?!! Нет, нет и нет – они совсем не знают его!!! Он – милый, добрый, замечательный и любящий их всех прежний Ганс…
- И помни, - дурачась, заговорил Ганс тоном заговорщика, - это наш с тобой большой секрет. Пока – ни гу-гу. И как только это случится… А это должно случиться, - он хитро подмигнул сестре, - Первым, кому ты об этом скажешь, должен быть я. Мы с Германом решим тогда, что нам всем делать дальше, и я всё устрою – будь уверена..!

Вечером того же дня тот же дизель уносил Ганса из Дюссельдорфа и он подытоживал результаты поездки. Как только Ингрид забеременеет, вполне обоснованное, но пока всего лишь предположение в растлении его малолетней сестры немедленно превратится в неопровержимый факт. Ингрид… да и Германа её заодно, семья не оставит на произвол судьбы… Но к этому времени все «Edelweiβpiraten» будут уже у Ганса в кармане. Вместе с заглотившим наживку полицай-инспектором. А там, глядишь, дело дойдёт и до столичного выскочки герра Гизевиуса…

В Берлине весь штат местного отдела гестапо встретил помощника следователя из провинции круглыми от удивления глазами. Выяснилось, что в Лондоне бывший бургомистр Лейпцига герр Гёрделер имел неоднократные встречи с двумя немецкими аристократами, отставными офицерами рейхсвера фон Шмецином и фон Тегельбахом. Оба покинули Германию из-за своих крайне оппозиционных национал-социализму взглядов. Ганс, в отличие от коллег, наоборот сосредоточенно заморгал и выехал в Лейпциг.

В Лейпциге он два дня не выходил из кабинета, составляя отчёт о проделанной работе. Правда, в части, касающейся «Edelweiβpiraten», Ганс малость приврал, что им уже произведена молниеносная вербовка одного из функционеров организации, именуемого отныне негласным агентом по кличке «механик». Оперативная работа Ганса была мастерски вплетена в сухую информацию о берлинском круге знакомств как Гёрделера, так и Гизевиуса, и отчёт стал вызывать нехорошее чувство тревоги. Затем Ганс лично его засекретил и, вызвав к себе писаря секретного делопроизводства, зарегистрировал – теперь от этой бумаги отмахнуться было не так-то просто..! И, дав писарю распоряжение представить отчёт начальнику своего отдела с утренним докладом, убыл спать.

Утром Ганс был вызван к Начальнику Управления гестапо, где тот ожидал его вместе со следователем, непосредственным его, Ганса, начальником, ещё двумя старшими следователями и начальником отдела, в котором Ганс служил. Все были с глазами, круглыми от удивления. Где-то с полтора часа Гансу задавались осторожные уточняющие вопросы, затем ему же было дано распоряжение к концу дня составить к отчёту сопроводительную записку за подписью Начальника Управления, а начальнику его отдела – подготовить копию отчёта в архив. На утро следующего дня был заказан фельд-егерь. С этого момента коллеги по работе стали провожать Ганса в коридорах странными взглядами, а он вернулся к повседневной рутине и с головой окунулся в подготовку к приближающемуся Рождеству.

Домой он решил не ездить – надо было здесь кое что решить… Ганс шестым чувством понимал, что стоит на пороге каких-то перемен в своей судьбе, и пришёл к выводу, что, возможно, уже пора, чтобы перемен этих стало на одну больше…

Продолжение следует

SSS®
http://perevodika.ru/articles/11682.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 06.04.2010, 17:06   #18
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Рейд на Констанц (глава вторая)

Глава вторая

С Эльзой фон Штюлингер он познакомился случайно на одном из концертов Высшей школы музыки и театра, студенткой которой она и была. Во втором отделении давали как раз ненавистного Штрауса, и Ганс совсем уж было решил, что вечер пропал, как он получил неожиданное продолжение. В фойе Ганс уже натягивал свой кожаный плащ, выбирая между шнапсом в скучной холостяцкой квартире и шнапсом в гнезде порока и греха, как его окликнули… Блестящий капитан Luftwaffe, Йозеф, однокашник Иоахима ещё по аэроклубу раскрыл Гансу свои объятья. Всё второе отделение они просидели в буфете, накачиваясь коньяком. Йозеф только что вернулся из России с группой курсантов-стажёров и рассказывал о невообразимой убогости славянского Липецка, так схожего названием с очаровательным Лейпцигом. Выяснилось, что он ожидает свою новую знакомую, пиликающую сейчас на сцене, и был бы счастлив представить ей друга детства и земляка. Знакомая явилась с довольно многочисленной компанией разношёрстной молодёжи, с которой они и рванули по кабачкам ночного Лейпцига.

В компании явно выделялась молодая аристократка Эльза фон Штюлингер, расположения которой искали все. Она держалась вовсе незаносчиво, просто даже. Но иногда, чтобы у переходящего грань шутника мгновенно прилип язык к гортани, ей достаточно было просто посмотреть на него, чуть приподняв бровь. Вообще чувствовалось, что ей глубоко неинтересны все эти из кожи вон лезущие шутники – на лице её вечно красовалась приклеенная улыбка, а над нею – пустые и безразличные зелёные глаза. Другое дело – Ганс..! Это было интересно, это завораживало. Чёрный мундир, весь в зловещих эмблемах, скрипящие ремни, не менее зловещий перстень – это так сексуально..! И потом все эти леденящие душу легенды о тайной жизни паладинов фюрера!!! Её влекло к нему, как необъяснимо тянет к себе порок.

Они стали довольно часто видеться. Сначала в общих компаниях, где он, парень из простой работящей семьи, чувствовал себя не очень уютно – там все музицировали, читали стихи… К тому же их разговоры… Гансу часто казалось, что они вот-вот перейдут грань… И переходили, наверное. В его отсутствие-то... А Эльза быстро его раскусила и вовсю пользовалась и его недостаточной начитанностью, и абсолютно несветскими манерами, и неуклюжестью в беседах и в поведении. Ей очень захотелось сделать из этого «фюрика» тайных спецслужб верную и преданную собачонку, способную ради неё мгновенно превращаться в свирепого пса. И, кажется, ей это стало удаваться… Во всяком случае из их компании она единственная вовсе перестала его бояться, зная, что в любой момент сможет поставить его на место…

Постепенно они стали встречаться и вдвоём. Это не были романтические встречи – просто Эльзу всё время надо было куда-то сопровождать, куда она ездила абсолютно по своим делам, или встречать откуда-то… Он стал всеми правдами и неправдами выбивать себе служебную машину, а для дальних поездок за город… Например, в клуб, где Эльза занималась верховой ездой – даже с водителем, стройным и молчаливым роттенфюрером, которому платил аж по три рейхсмарки за вояж. Он подолгу сидел и на скамейке у кортов, где Эльза в коротенькой юбчонке совершенно бездарно играла в лаун-теннис, исподволь любуясь её стройными и крепенькими ножками. И всё это ей очень нравилось. Вообще, она была хороша… Там, в загородном клубе, всё в конце концов и произошло.

Дома Ганс внимательно прислушался к испытанным им ощущениям, и они показались ему куда острее, чем те, что он испытывал с фабричными девчонками, которых стадами загоняли в свои казармы штурмовики. И мюнхенские проститутки не шли ни в какое сравнение с этой саксонской аристократкой. Взвесив все «за» и «против», Ганс решил, что, видимо, влюблён…

А Эльза, сидя перед зеркалом в спальне и снимая дневной макияж, сделала вывод, что этот ломовой жеребец из пекарни куда занятнее очкарика Вилли с его дурацким альтом…

И Ганс начал у них бывать. Штюлингеры проживали в трёхэтажном старинном особняке, который вначале показался ему роскошным. Перед домом был небольшой палисадник, отделённый от уличного тротуара лишь невысокой кованой решёткой-оградой, а в гараже – великолепный «даймлер». Отец Эльзы всячески демонстрировал свои либеральные взгляды, ёрничая над всем и вся, держался очень просто, во всяком случае, никак не проявляя ни аристократической снисходительности к простолюдину, ни аристократической же брезгливости к полицейскому. Он весело предрекал, что бесконечные факельные шествия в Нюрнберге рано или поздно закончатся грандиозным пожаром наподобие пожара в Рейхстаге тридцать третьего года, и это пойдёт только на пользу разжиревшим лентяям из пожарной полиции. Или с лукавой улыбкой выспренне говорил о гении германского канцлера, неожиданно вставляя, что имел ввиду, конечно же, Бисмарка, ибо гении в Германии, к сожалению, рождаются не так часто, как хотелось бы. Или вдруг с лёгкой иронией начинал восхищаться помпезной роскошью парадов вермахта, прибавляя, что у них на Александер-плац получается не хуже даже, чем в своё время у рейхсвера… на дорогах всей Европы. Ганс не спорил и не бросался на защиту нового порядка. Но и веселья хозяина не разделял – он молча бродил вдоль книжных шкафов библиотеки Штюлингеров, сплошь уставленных книгами в кожаных тиснёных переплётах, то и дело натыкаясь на фамилии авторов, труды которых, как ему казалось, давно уничтожены на бесчисленных площадях Рейха. За порядком в доме следили, как и положено, седой представительный дворецкий и пожилая опрятная экономка – его жена. Их сын, долговязый невыразительный парень в форменной куртке и фуражке, целыми днями мыл и до блеска полировал роскошный «даймлер». Он же его и водил.

Правда, Гансу буквально в первую же встречу было сообщено, что Штюлингеры принадлежат к одной из ветвей древнейшего рода саксонских ланд-графов, ведущих, по слухам, свою родословную аж от курфюста Саксонии Людвига Доброго. А это не шутки – XII век всё-таки. Не по прямой линии, дорогой Ганс… Конечно же, не по прямой… Сообщено было опять же с лёгкой самоиронией и вполне доброжелательно. К чему это он..? То ли наметил всё-таки границу между ними и Гансом? То ли… И Ганс скоро понял, что уже давно и сообщать-то просто некому стало. При ближайшем рассмотрении резиденция семейства Штюлингеров оказалась ветхим и неухоженным строением, а дворецкий был уже настолько дряхл, что силы его иссякали после ежеутреннего облачения во фрак. Всё остальное время до отхода ко сну он проводил в глубоком кресле каминного зала. Жена его была не только экономкой, но и кухаркой, и прачкой, и горничной, и наперсницей хозяйки дома, которая сама ничего не делала и ей не давала. На мальчишке-шофёре лежали ещё и обязанности садовника, поэтому дорожки палисадника содержались в безобразном состоянии, а сам палисадник пребывал в совершеннейшем запустении…

Как-то само собой выяснилось, что начало этому процессу руинизации положила внезапная и глупая смерть среднего брата Эльзы в двадцать третьем году. Будучи ещё совсем мальчишкой, он оказался в Мюнхене и, как любой бы мальчишка на его месте, попёрся смотреть «марш национал-социалистов на Берлин». Полиция тогда открыла огонь, и шальной пулей какого-то шуцмана парень был убит наповал. Ланд-граф, рассказывая об этом, назвал марш «пивным путчем», как окрестили его тогда паршивые либеральные газетёнки. И угрюмо добавил, что пуля, сразившая его мальчика, видимо, предназначалась кому-то другому… Но даже это Ганс предпочёл снести молча, потому что ланд-граф говорил, вопреки обыкновению, без тени улыбки. И Ганс решил, что уже неплохо хотя бы то, что ланд-граф, вроде бы, никак не ассоциирует его с той полицией – полицией Веймарской республики…

И с того момента Штюлингеры заточили себя в доме. Многочисленная некогда прислуга постепенно рассчиталась, дом ветшал, но чета ланд-графов только безучастно наблюдала за этим. Старший брат Эльзы, с которым у них была просто чудовищная разница в возрасте – он ещё и на фронтах Мировой успел побывать – уехал из родного гнезда и бывал здесь крайне редко. Сейчас он также вернулся в армию и командовал драгунским кавалерийским полком. А Штюлингеры сосредоточили всю свою родительскую любовь на младшей Эльзе, которая, главным образом, выражалась в потакании ей во всём, отсутствии каких-либо запретов и абсолютном невмешательстве в её личные дела. Очень скоро, соблюдая хотя бы видимость приличий, когда Ганс решительно вставал в гостиной из кресла и откланивался, Эльза также поднималась его провожать… и провожала к себе в спальню. Комизм ситуации заключался ещё и в том, что гостиная находилась во втором этаже, а спальня – этажом выше…

Так или иначе, Ганс вскоре окрестил для себя дом Штюлингеров «приютом бездельников» и как-то, в который раз уже наблюдая за процессом полировки единственной стоящей вещи (кроме Эльзы, конечно… Кроме Эльзы), оставшейся в доме – роскошного чёрного «даймлера» с откидным верхом, с хромированными фарами, решёткой радиатора, колёсными спицами и раструбом клаксона, с отделанным дорогим деревом салоном, с кремовыми крыльями, дверями, кожаными диванами и даже скатами колёс – подумал, что жена-аристократка никак не повредит в будущем блестящей карьере офицера СС. Строго говоря, жениться он пока и не мог, да и не собирался – до установленного Рейхсфюрером минимального возраста для вступления в брак офицеров СС было ещё почти два года. Но Ганс справедливо решил, что факт помолвки с родовитой немецкой аристократкой должен быть благоприятно расценен командованием.

Рождественские праздники они с Эльзой провели замечательно. Вся её компания молча согласилась с ролью «оруженосца», выполняемой при ней Гансом, и он, по-своему это истолковав, был вполне доволен. В компании же просто решили, что, видимо, подошла его очередь на доступ к аристократическому телу, и следует подождать своей. Причём так решили не только парни …

И вот, в начале января следующего, тридцать восьмого года Ганс заказал ювелиру массивное золотое кольцо с готической надписью «Es ist bis zu der Sarg richtig» - «верна до гроба». Причём все четыре точки над «i» должны были быть выложены совсем маленькими брильянтиками, а между концом и началом надписи – бриллиант покрупнее. Если носить кольцо крупным камнем вверх, получалось очень красиво – камень побольше в обрамлении двух пар камней помельче. Ювелир похвалил изысканный вкус «герра офицера» и, заломив цену чуть не в две трети жалованья Ганса, обещал через две недели выполнить заказ.

В назначенный срок Ганс в своей квартире бережно положил на стол маленькую сафьяновую коробочку и завалился на диван с томиком Гейне. Ненавистного, но не так чтобы уж - земляк всё-таки…

А утром, в парадной форме и с наградным кинжалом у пояса, он уже был в доме Штюлингеров. Эльза встретила его растрёпанная, в пеньюаре, с огромными синячищами под глазами и со следами вчерашнего макияжа на лице. И, тем не менее, допустила к себе. В спальне Ганс прошёл к окну и замер, а Эльза с тупым безразличием стала рассматривать себя в зеркале трюмо. Неожиданно Ганс проговорил:

- Я ведь с Рейна, ты знаешь...
- Да, - безразлично согласилась она, - Знаю…

И Ганс вдруг, запинаясь и помаргивая, стал читать:

- Не знаю, что стало со мною,
Печалью душа смущена.
Мне всё не даёт покою
Старинная сказка одна…

Эльза развернулась к нему и удивлённо продолжила:

- На воздухе зябко. Темнеет,
И Рейн засыпает во мгле.
Последним лучом пламенеет
Закат на прибрежной скале…

Но он остановил её ладонью и продолжил, всё более воодушевляясь:

- Там девушка, песнь распевая,
Сидит на вершине крутой.
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке – золотой.
И кос её золото вьётся…

Эльза пересела, плюхнувшись в кресло, и расставила ноги так, что стали видны подвязки чулок:

- Ну, хватит, Ганс… - она широко развела руки для аплодисментов, но он опять остановил её, декламируя дальше уже совсем окрепшим голосом и даже закрыв от волнения глаза:

- И чешет их гребнем она,
И песня волшебная льётся,
Неведомой силы полна.
Охвачен безумной тоскою,
Гребец не глядит на волну,
Не видит скалы пред собою,
Он смотрит туда, в вышину.
Я знаю, река свирепея,
Навеки сомкнётся над ним,
И это всё Лорелея
Сделала пеньем своим.*

Ганс замолк, будто переводя дыхание. В комнате повисла пауза… Эльза, слегка удивлённо на него поглядывая, закурила папиросу с длинным мундштуком и, пустив дым в потолок, проговорила:

- Браво, Ганс..! И что же у нас случилось? Фюрер стал кайзером..?

Ганс порывисто встал перед ней на одно колено и протянул раскрытую сафьяновую коробочку…

- Бо-о-оже, Ганс..! – протянула Эльза, но на губах её уже блуждала улыбка, а в глазах загорелись весёлые огоньки, - Кажется, Рождество уже прошло..? И что за глупость тут написана?!! – она кокетливо подняла плечики, хитро на него глядя. Внезапно она посерьёзнела и глаза её сузились – она начала кое-что понимать:

- Что всё это значит?
- Эльза, я прошу тебя стать моей женой. И я увезу тебя… Когда-нибудь я увезу тебя на берега Рейна. И ты будешь счастлива, Эльза…
- Что-о-о?!!...- Эльза сдвинула брови и смотрела на него потемневшими глазами и с открытым ртом, будто позабыв закрыть его…

Ганс растерянно вскочил.

- Жен-о-о-ой..! – на скулах Эльзы проступил почти чахоточный румянец, - Чьей?!! – истерически выкрикнула она, - Твое-е-ей?!!

И вдруг она закинула голову на спинку кресла и вульгарно, грязно, омерзительно расхохоталась, широко раскрывая рот и демонстрируя Гансу серебряные коронки коренных зубов. Она хохотала, как сумасшедшая, билась в истерике и выглядела пьяной, ничего не соображающей бульварной девкой… Внезапно Эльза вскочила и швырнула в Ганса кольцо. В глазах её плясало бешенство.

- Я-а-а-а..?!! Твое-е-ей?!! Жено-о-ой?!! Тесто месить некому?!! Ты кто?!! Пекарь-рь-рь… - она перешла на шёпот и тут же снова заорала, срываясь на визг, - Быдло..! Ищейка.!! Лавошник!!! – так и сказала – «лавошник», - Лавошник..! Лавошник.!! Лавошник!!! Во-о-он..!!!

Ганс медленно наклонился и подобрал кольцо и коробочку. Затем выпрямился, чётко повернулся, щёлкнув каблуками, и твёрдо пошёл к дверям. Глаза его не моргали – они были узкими и очень, очень светлыми. Безобразная полуодетая Эльза выскочила на парадную лестницу и продолжала, уже задыхаясь, хрипло выкрикивать ему в спину бесконечное «лавошник», пока Ганс не скрылся за входными дверями…

С неделю он жил, как в сомнамбулическом сне – подолгу застывал в одной позе и сверлил пространство бессмысленным немигающим взглядом. Даже помпезные торжества по поводу пятилетия назначения фюрера рейхсканцлером не вывели его из этого состояния – он был словно автомат… Эльза, конечно, не появлялась и не телефонировала. Да, собственно, он и не ждал ничего иного – он обдумывал…

А прибыв в понедельник на службу, решительно положил перед собой чистый лист бумаги. Ганс не решил ещё, на чьё именно имя он будет писать. А потому, солидно отступив от верхнего края листа, обмакнул перо и старательно вывел посередине строки – «Рапорт». Дальше пошло, как по маслу:

«Настоящим докладываю, что я, СС унтерштурмфюрер Ганс Рихард Лемтке, помощник следователя вверенного Вам подразделения гестапо города Лейпциг, 23-ёх лет, холост, ранее в браке не состоял, имею намерение войти в семью ланд-графов земли Саксония фон Штюлингер на правах мужа и зятя, и, в соответствии с установленным порядком, испрашиваю на то разрешения. Моей избранницей является Эльза фон Штюлингер, девица 19-ти лет и единственная дочь ланд-графа герра Фридриха Ференца фон Штюлингера, незамужняя и в браке ранее не состоявшая.»

Ганс закурил и задумался. После чего вновь взялся за перо…

«Однако, будучи убеждённым национал-социалистом, истинным арийцем и верным солдатом фюрера, я должен быть абсолютно уверен в правильности своего выбора, дабы не совершить поступка, за который мне в будущем может быть стыдно перед нацией, несмотря на высокое аристократическое происхождение всех членов семьи фон Штюлингер.

Вопросы крови всех домочадцев ланд-графа не вызывают у меня ни малейшего сомнения – они истинные арийцы в седьмом колене и даже, смею Вас в этом заверить, куда значительнее – их род существует более семи веков. Но, будучи уже принят в доме ланд-графа, несколько раз я становился свидетелем разговоров, смысл которых может быть истолкован весьма двояко, о чём и считаю своим долгом доложить.»

Ганс заварил себе контрабандного бразильского кофе, которое кому, как не гестапо, перепадало во время бесконечных ночных обысков и облав, и, закурив вполне легальную турецкую сигарету, начал скрупулёзно, день за днём, восстанавливать в памяти вечера, проведённые в доме Штюлингеров. На бумагу легли и иронические комментарии трагедии нации – чудовищного по своему цинизму поджога Рейхстага. И сравнительные характеристики Бисмарка и фюрера, общий смысл которых складывался явно не в пользу последнего. И плохо скрытые намёки на абсолютную беспомощность и опереточность вновь рождающегося могучего вермахта. И даже, с извинительной припиской «можно по-человечески понять всё горе этой семьи», история гибели их среднего сына, рассказанная с явным намёком на то, что полиции «вонючей демократии» Веймарской республики следовало бы стрелять лучше… И уж совсем дополняя картину, Ганс упомянул, что одному из членов семьи, в которой царят подобные настроения, доверено – и, быть может, весьма заслуженно – командовать славными кавалеристами вермахта, столь блестяще показавшими себя на фронтах Мировой войны. И, хотя Ганс в данном пассаже всячески избегал упоминания имени самой Эльзы, он всё-таки, предварив сообщение обтекаемой фразой «в доме бытует уверенность», написал, что там прозвучала мысль, будто бы фюрер, вождь Национал-социалистической рабочей партии Германии, вполне способен объявить себя кайзером…

Прихлёбывая кофе и истребив уже почти полпачки сигарет, Ганс упомянул ещё кое какие мелочи из бытового уклада Штюлингеров, их вкусы и пристрастия в самых разных жанрах искусств, и перешёл к заключению:

«Исходя из вышеизложенного, я вынужден просить у старших, умудрённых опытом товарищей по борьбе жизненно важного совета – как мне поступить. Или это безвредные по сути своей причуды аристократа, или же – нечто большее, куда более серьёзное, что может склонить меня к изменению своего решения.

Как офицер Рейха и верный солдат фюрера, я стойко перенесу любые рекомендации и решения Командования, выполню любой его приказ и буду рад выслушать любой совет товарищей по партии.

Хайль Гитлер!

СС унтерштурмфюрер Г.Р.Лемтке»

Ганс задумчиво опустил документ в нижний ящик стола, думая, что за ночь решение должно созреть окончательно – что-то, возможно, придётся подправить, что-то он, возможно, упустил…

А утром всё разрешилось само собой – не успел он придти на службу, как немедленно был вызван к Начальнику лейпцигского Управления гестапо. «Ну, вот, - подумал Ганс, - «вверенное подразделение» определилось само собой…». В верхней незаполненной части листа, в правом его углу он вывел «Начальнику Управления гестапо города Лейпциг СС оберштурмбанфюреру…» - ну, и так далее… Ганс промокнул написанное тяжёлым пресс-папье и, бегло пробежав документ глазами, сунул его в папку «К докладу» - он спешил к руководству.

С самого начала аудиенции Ганс взял инициативу на себя – сразу же после приветствия он попросил разрешения обратиться к оберштурмбанфюреру с глубоко личной просьбой.

- А в чём дело..? – поинтересовался тот, указывая Гансу на стул.
- Мой фюрер, я хотел бы получить Ваше разрешение на свадьбу…
- Ну-у-у, дорогой Ганс… Похвально, что столь молодой офицер, как Вы, с такой щепетильностью относится к вопросам субординации… И прислушивается к мнению вышестоящих начальников даже во внеслужебных вопросах. Кое-кому и постарше стоило бы поучиться.
- Но, мой фюрер, я ещё не достиг двадцатипятилетия, и поэтому вынужден просить Вас о разрешении хотя бы на помолвку…
- Избранница беременна? – как о само собой разумеющимся спросил шеф.
- Никак нет… Но я отдаю себе отчёт в серьёзности наших отношений, а то положение, которое она занимает в обществе, не даёт мне права… Не даёт мне права легкомысленно отнестись к предстоящему шагу…
- Ганс, ведь это же формальность, в конце концов..! Рейхсфюрер лично дал недавно понять, что не видит никаких препятствий к более ранним бракам своих офицеров, тем более, если с вопросом чистоты крови всё обстоит надлежащим образом. Надеюсь, Вы же не сделаете опрометчивого шага? - и шеф буквально на секунду бросил на Ганса пристальный взгляд, - И кто же она, эта счастливица?
- Фройлен Эльза фон Штюлингер, дочь ланд…
- О! – воскликнул, выпрямившись, шеф гестапо, - Знаю-знаю… А как же… После предоставления фройлен фон Штюлингер соответствующих документов, я уверен, никаких препятствий к вашему бракосочетанию не будет… - шеф помолчал, по-новому оценивая этого простоватого на вид парня, и добавил, - Поздравляю - прекрасный выбор, Ганс...! И – блестящая партия.

Ганс вскочил и, щёлкнув каблуками, с кивком головы вручил шефу рапорт. Тот вновь жестом пригласил Ганса сесть и, не глядя в документ, продолжил:

- Но столь приятными хлопотами, дорогой Ганс, Вы займётесь по возвращению из Берлина, - и шеф положил рапорт в лежащую на углу стола папку. Затем тяжело опёрся обеими руками на стол и посмотрел на Ганса серьёзно и с холодным прищуром, - Я не знаю, к чему там привела проверка Вашего отчёта… - он замолчал, подбирая слова. И задумчиво проговорил, - И дай нам Бог вернуться оттуда в прежнем качестве… - Спохватившись, он дернул подбородком, как бы стряхивая с себя оцепенение, и, поймав вопросительный взгляд Ганса, заговорил тоном отрывистым и нетерпящим возражений, - Да, унтерштурмфюрер, мы едем вместе. Поэтому сейчас отправляйтесь-ка домой, приводите себя в порядок и к двадцати-ноль-ноль жду Вас у ворот Управления. Билеты уже заказаны. Хайль Гитлер..!

Ганс торопливо шёл по коридору, не в силах унять улыбки, растягивающей губы. Но если с ней он ещё как-то мог совладать, то с глазами ничего поделать было невозможно – он был доволен и не мог этого скрыть. Всё устроилось как нельзя лучше – шеф, конечно же, сейчас передаст дела своему заместителю и сам уедет готовиться к отъезду. Завтра зам откроет папку и натолкнётся на рапорт. Ганс головой мог ручаться, что тот землю рыть будет в отсутствие шефа и даст ход проверке приведённым в нём фактам. А Ганс будет уже далеко…

На третий день после отъезда Ганса к мрачному подъезду Лейпцигского Управления гестапо подкатил роскошный чёрно-кремовый «даймлер»-кабриолет с кремовыми же скатами колёс и поднятым верхом. Мальчишка-шофёр в униформе почтительно открыл заднюю дверцу и на тротуар вступил поджарый седовласый господин в элегантном пальто, опираясь на дорогую старинную трость. Он был в монокле, подбородок надменно выдвинут вперёд, а уголки губ под аккуратно подстриженными седыми усами опущены вниз. Сей господин молча остановился на верхней ступени площадки лестницы, ожидая, что ему откроют дверь, но застывшие по обе её стороны эсэсманы даже не шелохнулись. Наконец мальчишка-шофёр догадался помочь своему пассажиру и тот скрылся в дверях Управления.

Через шесть часов, когда водитель уже основательно промёрз, несмотря на неоднократные рейды в кафе на углу, а также после его неоднократных же и безуспешных попыток расспросить уже третью пару часовых, из дверей Управления появился… согбенный старик. Трясущимися подагрическими пальцами он никак не мог удержать в руках трость, и водителю пришлось её принять. Глаза ланд-графа – а это был он – затравленно озирались вокруг, а отвисшая нижняя челюсть время от времени так же слегка подрагивала…

Роскошный «даймлер» снова и снова стал появляться у подъезда гестапо, по нескольку раз свозя сюда обитателей дома Штюлингеров, включая и мальчишку-шофёра. А вскоре и сотрудники гестапо многочисленными компаниями стали наносить им ответные визиты.

В доме ланд-графа Штюлингера повисло тяжёлое слово «отъезд». И только Эльза, неожиданно для себя оказавшаяся в полной изоляции и регулярно в связи с этим напивавшаяся, произнесла вслух то, что все и так вкладывали в это слово – «бегство». Нет, среди прежних знакомых были и те, кто не прочь был продолжить с ней общение… Но они резко изменили сам тон его и впрямую стали называть причину, по которой они, собственно, и не прочь. После очередной пощёчины, на которую ей весьма неожиданно, но вполне полновесно ответили, Эльза стала напиваться дома.

Куда ехать, вопрос не стоял. Ланд-граф, правда, сразу же отринул Швейцарию из-за её традиционной дороговизны. Но и без неё он перечислил домочадцам много надёжных мест в Европе, куда, по его мнению, рука германских властей не дотянется никогда – Дания, Голландия, Бельгия, Франция… Греция, наконец..! Но вот на что-о-о ехать… Это был вопрос. Отъезд оборачивался бегством ещё и потому, что всем было слишком хорошо известно, на каких условиях заключаются сделки по продаже недвижимости с покидающими Рейх. К тому же все прекрасно понимали также, что их отъезд при создавшихся обстоятельствах - это неминуемый конец карьеры блестящего кавалериста, драгуна Фредерика фон Штюлингера. И, возможно, не её одной…

Ганс, держась на полшага позади своего начальника, шёл по февральской позёмке вдоль фасада Имперского Управления безопасности. Оба были несколько удивлены, но не расстроены, нет. Наоборот, оберштурмбанфюрер выглядел куда спокойнее, чем по дороге сюда.

Прибыв в Главный секретариат, Ганс и его шеф вручили для отметки командировочные предписания, предъявив копию телеграммы вызова, и потянулись долгие часы ожидания. Штурмбанфюрер с усталыми, невыспавшимися глазами, который ими занялся, немедленно начал куда-то звонить, но его несколько раз перенаправляли в другие инстанции. Он звонил туда, там просили или обождать, или перезвонить, или заверяли, что перезвонят сами… Штурмбанфюрер перепоручал звонки подчинённым, которые и так непрерывно говорили по непрерывно звонящим телефонам, параллельно решал кучу проблем, поминутно извинительно разводил руками, но чувствовалось, что он находится в состоянии какого-то внутреннего подъёма. В таком же радостном возбуждении находились и все влетающие в приёмную и выбегающие из трёх постоянно хлопающих дверей позади штурмбанфюрера сотрудники. Чувствовалось, что в недрах РСХА что-то готовится, и что прибывшие из Лейпцига сейчас явно не ко двору. Им разрешили курить, и делать более ничего не оставалось, как наблюдать весь этот таинственный ажиотаж…

Наконец усталый, но возбуждённый штурмбанфюрер объявил, что аудиенция состоится здесь же, скорее всего в апартаментах Sicherheitspolizei – т.е. зипо - в следующую пятницу, в семь-ноль-ноль утра. Несколько удивившись назначенному времени, Ганс и его шеф поднялись. Оберштурмбанфюрер протянул руку для рукопожатия и с улыбкой произнёс:

- Дружище, спасибо за содействие. Осталось только решить, куда себя деть в оставшиеся два дня…

Штурмбанфюрер ответил на рукопожатие, но протестующее поднял левую руку:

- Боюсь, Вы меня неправильно поняли, оберштурмбанфюрер… Аудиенция запланирована на пятницу следующей недели. Если точно – в семь-ноль-ноль одиннадцатого февраля.
- Помилуйте, дружище..! Это же девять дней ожидания!!!
- Ничем не могу помочь. Ваш визит числится за зипо, они же и подтвердили ваш вызов. Время аудиенции определено секретариатом СС группенфюрера Гейдриха. Вот всё, что мне известно…
- Но, может быть, мы могли бы вернуться на это время в Лейпциг?
- Ни в коем случае! Вы же видите, какой у нас здесь… - штурмбанфюрер с едва заметной улыбкой поискал подходящее слово и, промокнув пальцами усталые глаза, продолжил, - … муравейник. Всё может измениться в любой момент и вам надлежит быть в пределах досягаемости. Кстати, где вы остановились?
- Ну-у-у… - оберштурмбанфюрер слегка замялся, - пока, собственно, нигде… Вещи только оставили… В Грюневальде…
- В Шлоссотеле, - вставил Ганс и оберштурмбанфюрер слегка дёрнул щекой.
- Ну-у-у, господа, - штурмбанфюрер рассмеялся и во взгляде его промелькнуло нечто иронично-покровительственное к провинциалам, решившим шикануть в столице, - на девять дней в Шлоссотеле никаких командировочных не хватит..! Присядьте-ка ещё на пару минут…

И штурмбанфюрер снова потянулся к телефонам. Через некоторое время ему были принесены два продовольственных аттестата «для господ офицеров из Лейпцига», которые он и передал Гансу и его шефу вместе с командировочными предписаниями. На командировочных стояло по одному дополнительному штампу с размашистой резолюцией «Разместить!». Согласно этим документам им следовало поселиться в ведомственной гостинице РСХА и там же встать на довольствие в офицерской столовой.

- Но, может быть, - сделал последнюю попытку прояснить ситуацию оберштурмбанфюрер, - мы могли бы в эти дни быть чем-то полезны Управлению?
- На этот счёт никаких распоряжений не поступало, - отрезал штурмбанфюрер, - Хайль Гитлер!

Гостиница находилась здесь же, на Принц-Альбрехтштрассе, и вопрос с явкой к семи утра решался сам собой. Они шли по заснеженному тротуару, обдумывая сложившуюся ситуацию, как вдруг Ганс спросил:

- Мой фюрер, но почему всё-таки зипо?
- Мой милый Ганс, - шеф остановился, резко повернувшись к нему, и заговорил веско, медленно и пристально глядя в глаза, - Вы иногда меня просто поражаете..! Вы пишете блестящие по глубине анализа чисто умозрительные отчёты о ситуациях в Вестфалии и Берлине, не вылезая из служебного кабинета в Саксонии… А иногда лепите чёрт-те что в секретариате Рейхсфюрера!!!

Ганс моргал, стараясь не встречаться с шефом глазами. А тот также резко повернулся и решительным шагом направился к гостинице. Там они довольно быстро получили ключ от номера и талоны на питание в столовой – визит был предварён звонком из секретариата и их ждали. Номер находился в третьем этаже и состоял из гостиной с необъятным диваном и спальни с широкой кроватью на две персоны. И был телефонизирован. Ещё бы! Номер сдавался не лейтенанту – он числился за подполковником..! И, тем не менее, он ни в какое сравнение не шёл с самым скромным (по словам оберштурмбанфюрера) номером, который шеф снял для Ганса в Шлоссотеле. Тот был действительно куда скромнее размерами, но обста-а-авле-е-ен..! К тому же он был отдельным…

Шеф прошёл в гостиную и, не раздеваясь, расположился на диване перед кофейным столиком. Кивнув Гансу на кресло, он, не торопясь, начал:

- Почему зипо, мой дорогой Ганс..? Мы можем только гадать… Понятнее было бы, если бы нас приняли исключительно в своём ведомстве. В гестапо… По сути же – то же самое. Формально зипо даже чуть солиднее. Видимо… Подчёркиваю – видимо! Видимо, проверка Вашего отчёта не выявила никакой политической составляющей в действиях перечисленных там фигурантов. А вот криминальную, напротив, скорее всего подтвердила… Отсюда и – зипо! За девять суток предоставленного нам безделья я попытаюсь выяснить суть вопроса. По своим каналам… А Вы… Вот, пожалуйста – владейте! – и шеф бросил на столик ключ от номера, - Я как-нибудь найду себе пристанище в этом городе. Правда, тоже не в Шлоссотеле… С Вашей лёгкой руки, - шеф бросил на Ганса быстрый взгляд, - Так что располагайтесь, отдыхайте и ешьте от пуза – у Вас по два талона на каждый приём пищи!!! Я сейчас съезжу в отель, сдам наши номера и пришлю сюда Ваши вещи с рассыльным – благо, не распаковались ещё… А Вас попрошу ежедневно в семь утра… Раз уж в Берлине так заведено - находиться здесь, у телефона…- Шеф хитро улыбнулся и подмигнул Гансу, - Вам это сейчас и просто, и полезно – Вы ведь теперь жених..! – Кровь бросилась Гансу в лицо и шеф притворно смутился – Ну-ну-ну, Ганс… Ну, хорошо – в восемь. Это необходимо, - снова посерьёзнел шеф, - И в случае поступления какой-либо информации, касающейся нас с Вами. И в случае, если что-то прояснится в этой их малопонятной суете. Знать бы, что они все так засуетились..? - закончил шеф задумчивым вопросом в никуда.

Ганс был глубоко уязвлён – с неба свалившиеся, казалось бы, абсолютно свободные девять дней, оказались отнюдь не свободными..! Они не были ни отпуском, ни накопившимися за ночные бдения выходными – эта служебная командировка выдалась таковой. И надо ж было ей таковой выдаться под бдительным оком не то, что непосредственного – самого высшего в лейпцигском Управлении гестапо начальства!!! И вот теперь его, в абсолютном соответствии с субординацией, сажают на цепь у телефона…

Шеф наблюдал за Гансом, угадывая каждую его мысль вплоть до интонаций. А оставлять за спиной врага было не в его правилах. Да и потом, чёрт его знает, как придётся выстраивать взаимоотношения с этим молокососом по возвращении домой..? Шеф как бы вернулся из задумчивости и продолжил, устало потирая виски:

- Вот что, унтерштурмфюрер… От нашей с вами поездки я ничего плохого не жду. Ну-у-у… В смысле, по-настоящему плохого… Вы меня понимаете? Длительное ожидание – это не более, чем наша обычная неразбериха и несогласованность ведомств. Подождём… И запомните на будущее – плохие известия приходят сразу. А тут… Видимо, вызов вызовом, но, пока суть да дело, ситуация изменилась. И изменилась коренным образом – не до нас стало… И не тяготитесь Вы вынужденным дежурством у телефона – раз на аудиенцию вызвали, без аудиенции не оставят. Найдёте, чем себя занять – занимайте. Оставьте только внизу информацию, как Вас можно найти. Ну и… Раз уж мы здесь на полном обеспечении Рейха… - оберштурмбанфюрер приберёг самый главный аргумент под занавес, - Командировочные – тратьте! Тратьте-тратье..! Изменившиеся обстоятельства, незапланированное увеличение сроков, вынужденный рост расходов… И так далее… В Лейпциге найдём выход.

Для Ганса наступивший четверг начался телефонным звонком шефа, но никаких новостей не принёс. Пока он ещё валялся в постели, пришла горничная. И никак Ганса не впечатлила – она и себя-то, видимо, уже давно не впечатляла. Обнаружив в спальне «герра офицера», та выскользнула в гостиную, не тронув вентилей отопления, и завозилась там с уборкой. Затем погремела в ванной и, не найдя несвежего белья, покинула номер. Ганс встал, привёл себя в порядок и после неизысканного, но плотного завтрака, накупил в фойе газет – делать всё равно было больше нечего. Порадовал буфет офицерской столовой – там обнаружился коньяк. Ганс удивил всех присутствующих, купив три пузатые бутылки «Герцога Альба», смущённо обронив, что на перспективу, мол… К коньяку были присовокуплены испанский же вяленый окорок, баварские колбаски и настоящий финский салями. Далее запас турецких сигарет, и жирная патриотическая точка – коробка немецкого шоколада…

- У Вас блестящие перспективы, унтерштурмфюрер, - весело бросил какой-то гауптштурмфюрер в сером общевойсковом мундире со знаками различия СС.
- К несчастью, ретроспективы скорее… - смутился Ганс.
- Ностальгия по Андалусии? – гауптштурмфюрер заинтересованно прищурился.
- По Каталонии, - растерянно проговорил Ганс и поспешно вышёл…

Из саквояжа был извлечён бразильский кофе, а из багажа – парадный мундир, белая сорочка и сорочка с матовым серебристым отливом. Кроме того, роскошный серый шерстяной костюм в полоску, пальто бежевого драпа и щегольский, с широкими полями, фетр. Затем в номер была вызвана горничная, коей было поручено положить мясо в лёд, а к вечеру воскресенья привести в порядок не только парадный мундир и белую сорочку, но и «гражданский» гардероб. Да! Кофе подавать в номер каждые два часа – и не в кофейных «напёрстках», а в кружке. После чего Ганс откупорил бутылку и погрузился в чтение газет. Ко второй кружке кофе стало понятно, что пресса ситуацию в Управлении не прояснит. Зато коньяк существенно прояснил ситуацию в мозгах и Ганс набрал номер районного отдела гестапо, с помощью которого устанавливались берлинские контакты экс-бургомистра Гёрделера. Трубку взял Гюнтер – он то и отправлял запросы в Лондон.

- Господи Бож… - драматически-притворно воскликнул Гюнтер, как только понял с кем говорит. Но тут же осёкся и продолжил в том же всевдо-патетическом тоне, - Великий фюрер! Га-а-анс..! Это Вы… Если могло случиться что-либо ещё более ужасное, чем происходящее здесь у нас, так это Ваше появление из небытия!!! Что случилось? Вы приступили к написанию следующего тома Вашего легендарного отчёта? Какой ещё международный заговор Вы раскрыли из Лепцига..? Ганс, дорогой, даже если очередное удовлетворение Вашего любопытства грозит мне командировкой в Ниццу, сейчас всё равно не до Вас. Телефонируйте через неделю… Да какой через неделю – дней через десять, не раньше!!!
- Гюнтер, дорогой, дайте хоть слово вставить… Я здесь, в Берлине…
- То, что Вы здесь, дела совершенно не меняет..! Ганс, я действительно рад Вас слышать! И увидеть был бы рад!!! Но вот сегодня, например, я не только не представляю себе, когда выйду отсюда – я не представляю, когда нормально поесть доведётся..!
- Гюнтер, я здесь как раз по поводу той свистопляски, которую вы тут…- Ганс сделал паузу и прищурился – он отчаянно рисковал, - Которую вы тут затеяли. И вполне мог бы разделить с Вами хлопоты насчёт «нормально поесть»…

Трубка замолчала и пауза явно затягивалась. Затем Гюнтер слегка осуждающе и недоверчиво проговорил:

- Ну, положим, не мы затеяли эту «свистопляску», как Вы изволили выразиться…
- Конечно-конечно, - торопливо проговорил Ганс, проклиная себя за то, что чуть не провалил дело, о котором ещё толком ничего и не узнал, - Просто я, видимо, не совсем удачно выразился…
- Тем более, что и затеять-то следовало уже давно, - сменила «трубка» гнев на милость, - А Вы где?
- На Принц-Альбрехтштрассе…
- Уже-е-е..?!! – казалось, Гюнтер задохнулся от неожиданности.
- В командировке, Гюнтер, только в командировке, - Ганса позабавила та неприкрытая зависть, которая прозвучала в восклицании Гюнтера, и он добавил, напустив ещё больше туману, - Пока…
- А-а-а… надолго?
- К сожалению, да.
- Дней десять? Месяц? Сколько?
- Всё разрешится в пятницу… В следующую пятницу, - осторожно ответил Ганс.
- Это одиннадцатого? Одиннадцатого, да..?!! – громоподобным заговорщицким шёпотом переспросил Гюнтер.
- Да.
- Ганс, дружище, меня всегда восхищала твоя способность вскочить на ступеньку последнего трамвая..! – Гюнтер заговорил бодро. Весело даже, видимо, на что-то решившись, и сходу и «незаметно» перейдя на «ты», - Всё это совершенно меняет дело, и увидеться нам просто необходимо!!! Но – не сегодня. Сегодня – никак, хоть я и помчался бы сейчас к тебе навстречу сломя голову..! Но до вечера субботы тоже откладывать не хочу, тем более, что он тоже может выдаться поздним. Завтра вечером ты бы смог..? Совсем вечером?

Ганс ликовал. Не он, помощник следователя из провинции, умолял «столичную штучку» уделить ему время – тот сам настаивал на встрече.

- Гюнтер, дружище… Честное слово, не знаю. График такой напряжённый..!
- Я понимаю… Давай договоримся так: как только твои… Наши с тобой дела дадут возможность вырваться, встретимся в ресторанчике на Унтер-дер-Линден-аллее. Это очень милое место, где мы сможем поговорить совершенно свободно… - «Видимо, из тех же мест, «где кофе куда лучше», - с улыбкой подумал Ганс, - Найти его очень просто – он прямо напротив перекрёстка с Фридрихштрассе. Тем более, что он там один…

Далее Гюнтер начал подробно рассказывать, на какой стороне Унтер-дер-Линден находится ресторанчик, раза три повторив, что на той же, что и Рейхстаг, не забыв упомянуть, что со стороны тыла Рейхстага, а отнюдь не с фасада… Потом начал рассказывать, какой это по счёту перекрёсток от Бранденбургских ворот, а для верности высчитал, каким он будет и от Александер-плац… А Ганс не слушал его, в который раз удивляясь спесивости берлинцев, назначавших ему свидание именно на Унтер-дер-Линден, как какому-то туристу из фольксдойче. Причём именно на перекрёстке с Фридрихштрассе, на которой столько лет находилась ставка его, Ганса, непосредственного командования по резервным войскам СС…

- Ганс, дорогой, я всеми силами буду стремиться быть там к двадцати часам… Но я буду точно! Подожди меня, если что – там очень уютно..! Сам же можешь вообще никуда не спешить. Я понимаю, ты – в командировке… А мы, столичные свиньи, любим нагрузить собственными заботами настоящих парней, разгребающих дерьмо по всему Рейху..! Я дождусь тебя, во сколько бы ты ни освободился…

«Ну, что ж…» - подумал Ганс, - «Завтра я узнаю, что за ажиотаж царит в Управлении, и имеет ли он какое-нибудь отношение к моему вызову в зипо… Или не узнаю…». Следующую кружку кофе горничная унесла обратно – коньяк сделал своё дело и Ганс крепко заснул.

Продолжение следует…
http://perevodika.ru/articles/11884.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 20.04.2010, 19:57   #19
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Рейд на Констанц. Глава третья

Утро следующего дня началось звонком педантичного шефа, который снова никакой ясности не принёс. День до обеда также ничего не принёс. А, наоборот, унёс – унёс уже вторую бутылку коньяка. Пополнение его запасов в буфете офицерской столовой произвело ещё больший фурор, чем вчера, но Ганс знал, что сегодня коньяк может стать необходим, как никогда… Совсем измучившись от безделья, он ни с того ни с сего заказал разговор с домом и, на его счастье, Ингрид уже вернулась из гимназии. Они мило поболтали, не касаясь её отношений с Германом, а расспрашивать Ганс не решился. Тем более, что Ингрид несколько раз переходила на подчёркнуто сухой тон - кто-то из домочадцев, видимо, оказывался рядом. Да и намекнула бы она, если б что… Ганс дал ей свой телефонный номер, важно обронив, что это его берлинский номер, но пристанище, к сожалению временное. И, после наигранной нерешительной паузы сразил её наповал, сказав, что по делам службы вынужден некоторое время находиться на конспиративной квартире…

Позвонил он так же и полицай-инспектору, поставив его этим в совершеннейший тупик. Для начала он сходу предложил записать зятю свой новый берлинский номер – «на случай экстренной необходимости». Какой необходимости..? Со времени последней встречи в прошлом году они даже ни разу не разговаривали, а уж тем более ни о чём и не договаривались..! Ганс тут же добавил, что пробудет здесь недолго, ещё больше озадачив полицай-инспектора. И с тоской добавил, что в свете ожидаемых событий (?) вынужден торчать на «кукушке», совершенно изнывая от скуки… И неожиданно закруглил разговор.
Абсолютно сбитый с толку полицай-инспектор положил в далёком Дюссельдорфе трубку и задумался. Ничего не поняв даже после длительных размышлений, он, тем не менее, ухватился за профессиональный жаргон и за таинственные «события», и где-то в глубине сознания почему-то снова возникла надежда на скорый перевод в Берлин. Не в гестапо, упаси Бог..! И не в полицию порядка… А на скромную должность куда-нибудь в крипо, которой в Рейхе делать стало практически нечего. Он и не подозревал, что поговорил только что не столько с Гансом, сколько минимум с бутылкой отличного испанского коньяка…

А вот Ганс, напротив, понял это очень хорошо, а потому, затребовав себе дополнительную чашку кофе сверх установленной нормы, отправился в душ…

Ресторанчик он нашёл без труда. Просмотрев весь зал через чуть тронутые морозными разводами окна с обеих сторон перекрёстка, Гюнтера он не нашёл. И решил пройтись, пока холод не загонит вовнутрь. Снова перейдя Унтер-дер-Линден, он остановился и закурил. Подсвеченные Бранденбургские ворота величественно смотрелись отсюда, а выглядывающий справа тёмный короб Рейхстага как бы говорил сам за себя, что время болтовни ушло безвозвратно… В который раз за последнее время Ганс поймал себя на излишней сентиментальности и углубился под липы сквера, тянущегося вдоль аллеи – надо было настроиться на беседу, в которой нельзя проиграть…

Гюнтер почти бежал по противоположной стороне улицы, потирая уши. Как только он скрылся в дверях, Ганс закурил следующую сигарету, терпеливо и не торопясь выкурил её до конца, и твёрдой поступью направился к ресторану.
После двух-трёх рюмок за встречу и весёлых сплетен о сослуживцах Гюнтера, которых Ганс почти всех знал, Гюнтер снова налил и, многозначительно помолчав, строго спросил:
- Итак, Ганс… Могу я тебе задать вопрос?
- Да, конечно же, Гюнтер..! – Ганс улыбнулся как можно дружелюбнее и внутренне весь подобрался.
- Что у тебя должно решиться одиннадцатого числа?
- Дружище, я понятия не имею, что там должно решиться… Я знаю, что на одиннадцатое число мне назначена аудиенция…
- У кого?
- И этого я не знаю. Знаю только, что назначена она через секретариат Гейдриха…
- СД...- всё решил за Ганса Гюнтер и, склонив голову к плечу, посмотрел на него с благоговейным восторгом, - Последний, заключительный, итоговый… И окончательный инструктаж – ведь это же очевидно!!!

Ганс протестующее поднял было руку, но Гюнтер отмахнулся и продолжил:
- Инструктаж, инструктаж, дорогой Ганс!!! И нечего ходить вокруг да около – мы все свои люди… И хотя этот исторический для Рейха момент мы все, честные немцы, как могли, приближали, твой вклад обещает быть одним из самых весомых, - Гюнтер неожиданно перешёл на напыщенный тон. И вдруг тихо, в полголоса спросил, - И когда в Берхтесгаден?

- Гюнтер, дорогой… - Ганс несколько растерялся, - Все детали, видимо, и выяснятся там… на инструктаже…
- Да какие детали..! Двенадцатого, в субботу, фюрер уже будет там!!! И эта свинья Шушниг тоже – фюрер вызвал его в ультимативном порядке. И уж поверь мне, дорогой Ганс, фюрер даст ему настоящий бой..! От одних приготовлений к нему нас неделю трясёт, как в лихорадке…
Ганс слушал его молча, низко склонившись над тарелкой и стараясь ничем не выдать своего волнения. «Вот оно..! – промелькнуло у него в мозгу, - Anschluβ.!! Австрия воссоединяется с Рейхом!!!». А Гюнтер, тем временем продолжал разглагольствовать:

- С Австрией будет покончено! Ostmark… - мечтательно проговорил Гюнтер и, поймав, вопросительный взгляд Ганса, с жаром продолжил, - Нет никакой Австрии!!! Österreich..! Нет никакого Восточного рейха – Рейх один..! А будут его восточные территории
– Ostmark..! Всё!!! И я завидую тебе, Ганс – тебе суждено принять в этом самое непосредственное участие… Выпьем!

Гюнтер сдвинул рюмки и стал наполнять бокалы. Ганс запротестовал было, но тот поднял палец, собираясь сообщить нечто важное, и торжественно произнёс:
- И герои из восемьдесят девятого штандарта СС, раздавившие эту гадину Дольфуса, удостоятся ежегодного упоминания на партийных торжествах в Нюрнберге. За соратников по борьбе, Ганс… Хайль Гитлер!
Гюнтер лихо опрокинул бокал. Видно было, что он начинал пьянеть…
- Канцлер Дольфус… Канцлер Шушниг… Ка-а-анцлеры..! Фигляры.!! Опереточные дешёвки!!! – И вдруг, пьяно прищурившись, Гюнтер спросил с многозначительной улыбкой на губах, - А не повторятся ли в Берхтесгадене летние события тридцать четвёртого года? А, Ганс? Не повторятся..?

Ганс поднял на Гюнтера тяжёлый взгляд немигающих глаз и чётко и раздельно произнёс:
- Со штурмовиками покончено. Покончено раз и навсегда. И хватит об этом!
- Да какие штурмовики, Ганс! – Гюнтер снова наливал, проливая при этом на скатерть, - Штурмовики давно превратились в ручных тварей… Прозит! – он выпил, тяжело выдохнул, округлив глаза, и продолжил, - Штурмовики… Штурмовики – это заводные солдатики для факельных шествий… Я про двадцать пятое июля… - Ганс уже понял, что только что допустил непростительную оплошность, которую Гюнтер, к счастью, не заметил. А тот продолжал, - Я про Вену… Тогда, в Вене, выстрел в Дольфуса, говорят, был случайным… Не подкорректировать ли историю, мой дорогой Ганс, ты едешь в Берхтесгаден..? Чтоб уж с Шушнигом всё прошло вполне закономерно…

- Помилуй, Гюнтер! Там же будет сам фюрер..!
- Ну, и что? – Гюнтер безуспешно ловил по тарелке палочку спаржи, одновременно снова наливая бокалы, - Фюрер был и в «Ханзельбауэре»…
Это было уже слишком! Ганса мгновенно охватило бешенство. Его бешенство – кровь к лицу, белые глаза при абсолютном внешнем спокойствии. И он начал. Тихо. Но с угрозой в голосе:
- Ты что же, совал свой нос в моё личное дело?
- Га-а-анс..! – пьяно расхохотался Гюнтер, - Чего ты так всполошился-то..? Да после твоего отъезда нам тут всем пришлось вплотную с тобой знакомиться!!! – Ганс резко подался вперёд, - Нет-нет-нет..! – Гюнтер замахал руками в воздухе и продолжил, хоть и похохатывая, но уже в примирительном тоне, - Твоего личного дела я, конечно, не видел. Наверху… - и он многозначительно поднял к потолку палец, - его затребовать не решились… Даже выписку из него… чтоб не создавать излишней нервозности там у вас… в Лейпциге. Вот мы тут и устанавливали весь твой послужной список… день за днём, год за годом…

Шаг за шагом, так сказать. По всем доступным нам каналам… А что? Очень даже неплохой послужной список… Позавидовать можно..! Короче, уехал ты, и наш ворчун написал наверх рапорт. Так, рядовой рапортишко… С перечнем проделанной работы в интересах лейпцигского гестапо. Очень скупо так… Не растекаясь. Об этом… Как его? Об этом самом… Ну, о бургомистре вашем… А! О Гёрделере. Вот. О нём – подробно. И о Гизевиусе, как о достоверно установленной связи. Связь от связи, по традиции, не бралась… Ну, и отправил шеф рапорт-то… Какое-то время была тишина. А потом его наверх самого вызывают. Приехал – красный, как рак..! Орёт, слюной брызжет..! Всех, кто с тобой работал… Ну, и меня в том числе… Задним числом свёл в следственную группу и приказал поднять и… это… сисм… систм… систи… О! Сис-те-ма-ти-зи-ро-вать… Да – систематизировать! Все рабочие материалы по твоей командировке. А потом на нас свалилась ещё одна следственная группа..! С Принц-Альбрехтштрассе… Все – в штатском. Морды-ы-ы..! Старший, с золотым партийным значком – с твоим отчётом. Знакомили под расписку… С неделю у нас на головах сидели… Чуть не срать с нами ходили..! Ганс… Честно тебе скажу, когда я всё, тобой понаписанное, воедино связал – у меня волосы зашевелились..! Все документы по разработке берлинских контактов изъяли… По мусорным корзинам рылись!!! Но ты лихо в Вестфалии сработал..! Тут за Гизевиуса и взялись. Плотно. Там, оказывается, по всему Рейну… И не только..! По железным дорогам тоже!!! Так во-о-от… А, да… Прорва краж… И грабежей..! Даже с убийствами!!! И полицейских, и солдат резервной армии. Ну-у-у, из охраны и сопровождения грузов… Стратегических даже!!! Грузов… И Гизевиус этот замыслил операцию по выявлению и ликвидации этих… Кого этих-то..? Чёрт его знает, кого этих, Ганс… Ну, кто грабит… Анализировал он! Систему вычислял!!!

И контактировал только с местной транспортной полицией… Всё – под себя..! Всё под себя… Ни слова ни в полиции порядка, ни в крипо… А у тех тоже были данные… Разрозненные… По отдельным преступлениям. Но эта свинья ведь самую суть ухватил!!! Всю картину видел..! Можно было спланировать совместную операцию, а он..! Только силами транспортной полиции собирался!!! Со всеми лаврами… Полгода анализировал. А тут ты со своими «эдельвейсами»..! Это ж уголовная армия!!! А их в расчёт никто не брал… Дети, мол! В Полицейском Управлении все на голову встали..! Нет – лихо, Ганс! Лихо… Ещё и вербовка эта… Уж не знаю, на чем ты его взял, но это – высший пилотаж! Верх оперативной работы!!! – Гюнтер со звоном бросил вилку и, не попадая ладонью о ладонь, зааплодировал. Потом вдруг пьяно прищурился, наводя на Ганса резкость, - Слушай, дружище… Тебе же лет двадцать пять, да?

- Двадцать три, - удивился Ганс, - А что?
- А то-о-о… Я же и говорю – блестящий послужной список..! Мне вон… Как тому еврею, которому руки прибили… - Гюнтер громко заржал своей шутке, крутя головой из стороны в сторону, - Тридцать три… Разница в десять лет. А в звании – оберштурмфюрер… Одна ступень всего..! Ты, Ганс, в мои годы, поверь, будешь гаупт… Не-е-е… Штурмбанфюрером будешь..!

Они шли уже под липами сквера, окаймляющего Унтер-дер-Линден-аллею, и Ганс поминутно подхватывал Гюнтера под локоть. Тот вызвался его проводить и Ганс не возражал – это вполне совпадало с его планами. Ему надо было выжать из этого пьяного идиота всё, что возможно. Конечно, это можно было сделать и в ресторане, но Гюнтер уже вёл себя настолько развязно, что на них стали обращать внимание… Того, что Гюнтер протрезвеет на морозном воздухе, Ганс не боялся – ему было, чем вернуть его в прежнее состояние. А вот самому Гансу освежиться отнюдь не повредит. Они дошли уже до поворота на Вильгельмштрассе, и двинулись по ней по направлению к Принц-Альбрехтштрассе – к гостинице…

- Ганс… Ой! – Гюнтер очередной раз подскользнулся и, удержавшись на ногах, продолжил, - А чем ты занят всё это время? Ведь за неделю ж приехал..!
- За девять дней, Гюнтер… За девять дней.
- Девять дне-е-ей..! Девять дней покоя! А мы тут чуть не сутками…
- Да как сказать, Гюнтер..? Может, и не до поздней ночи, но… - Ганс отчаянно рисковал, но понимал уже, что после одиннадцатого числа это не будет иметь ровным счётом никакого значения, - Целыми днями всё консультации какие-то… Беседы… Или, как ты выразился, инструктажи. В первую очередь по нашему ведомству, конечно. В следующую пятницу, ты знаешь, в СД. Под занавес. Но не только…
- Да? И по каким же ещё..?
- Да чуть ли не по всем управлениям ..! И не только здесь… у нас, - походя обронил Ганс, небрежно указав подбородком на мрачное здание РСХА.
- Господи Боже!!! – спьяну напрочь забыв Ницше, буквально взвыл в берлинское небо Гюнтер, - Это какие же могут быть полномочия..!

И вдруг он щелкнул каблуками и, выкинув руку в партийном приветствии в сторону главного входа в здание РСХА, оглушительно заорал «Хайль Гитлер!». Часовые у входа даже не шелохнулись, но за тяжёлыми воротами во внутренний двор мелькнула фуражка дежурного офицера. И Ганс спешно потащил этого идиота прочь…

Войдя в номер, Гюнтер сбросил плащ на диван и отправился обозревать «резиденцию Ганса», а тот принялся за инструктаж дежурной горничной. Гюнтер обстоятельно обошёл все помещения и когда, одобрительно цокая языком, пошатываясь, вылез, наконец, из ванной, горничная вплыла в номер с сообщением, что «колбаски вот-вот подогреются», и водрузила на стол уставленный поднос. На подносе пыхтел полный кофейник великолепного кофе, стояли заправленная до краёв маслёнка, блюдечко припорошенного сахарной пудрой лимона, корзинка с тёплыми булочками и огромное блюдо нарезанного «со слезой» солями по краям и сочным куском тёмно-коричневого, чёрного почти, испанского окорока в центре.

- О-о-о…- восторженно потянул Гюнтер, - Хамо-о-он..! Чёрт побери, Ганс, даже если это всё, чем каналья Франко собирается расплачиваться с нами за кровь наших ребят из «Кондора», с ним стоит иметь дело…- Гюнтер осёкся, слегка пролив кофе, и после паузы серьёзно продолжил, - Ведь у тебя, кажется, там воевал брат?

- Да… Воевал, - коротко ответил Ганс, - Но это отнюдь не всё, за что мы сейчас будем благодарить верного друга фюрера старину каудильо. К хамону он любезно присовокупил и это, - и Ганс поставил на стол пузатую бутылку «Герцога Альба» и две не менее пузатые коньячные рюмки.
Коньяку Гюнтер, конечно, обрадовался, но был слегка смущён собственной болтливостью, и, осмотрев долгим взглядом потолочный фриз, попытался скрыть свою досаду за грубоватой шуткой:
- Ты прав, Ганс – видимо, в этой гостинице безнаказанно можно только храпеть и… пердеть… Выпьем..? Прозит..! – и, выпив, не дожидаясь Ганса, начал безуспешно кромсать хамон ножом для масла.
«Не хватало только, чтобы этот идиот замкнулся… Надо его расшевелить», - подумал Ганс, роясь в буфете в поисках более подходящего ножа. И вдруг вспомнил о саквояже…
- На вот… Не мучайся, - и Ганс протянул Гюнтеру наградной кинжал.

Тот вскинул недоумевающий взгляд и снова ляпнул:
- Это… за «Штадельхайм»? – он тут же испуганно взглянул на потолочный фриз, но Ганс не напрягся даже – он успокоился.
- Почему именно за «Штадельхайм»? Это – за события тридцатого июня вообще…- «Ты так и будешь – пробалтываться и осекаться, осекаться и пробалтываться», - подумал Ганс.
- Я в курсе… Случайно… Горя твоей семьи… - осторожно начал было Гюнтер.
- Я уже понял, что ты достаточно информированное лицо, - перебил его Ганс весьма двусмысленным комплиментом, двусмысленность которого Гюнтеру никак не могла быть понятна, и поднял наполненную рюмку, - Прозит..!

И действительно коньяк сделал своё дело – некоторое время Гюнтер после каждого произнесённого им слова, в котором, по его мнению, содержалась конфиденциальная информация, поёживался, бросая настороженные взгляды то на потолок, то на электрические розетки, то на телефонный аппарат. Но после того, как Ганс рассоединил штекер телефона, окончательно успокоился и заговорил совершенно свободно. Говорил он много, путано, отчаянно жестикулируя и пьяно коверкая слова, но Ганс мягко направлял его наводящими вопросами, и ему удалось многое из этого месива почерпнуть.

Начнём с того, что вся эта лихорадка пока затронула лишь СД и ведомство Риббентропа… Да-да, дорогой Ганс, напыщенный дутышка Иоахим - с сегодняшнего дня министр иностранных дел Рейха..! Но вся дипломатическая возня именно двенадцатого и закончится: их дело – только свести эту свинью Шушнига с фюрером в Берхтесгадене. В успехе предпринимаемых фюрером шагов никто и сейчас не сомневается!!! В ближайшем будущем Рейх прирастёт территорией этого осколка империи Габсбургов – Ostmark’ом..! А вот СД – совсем другое дело. Гейдрих занят будущим Ostmark’а. Подготовлена прорва мероприятий для создания в этом краю вальсов и лугов нового порядка. Нашего порядка. Немецкого порядка… Этот слюнтяй Шушниг уже давно сломлен не только гением фюрера, но и настроениями самих австрийцев – там ждут вермахт..! И ультиматум фюрера будет принят!!! Более того, уже готовы списки будущего правительства Ostmark’а! Ну-у-у… «Правительства» - это громко сказано. Шушнигу будет рекомендовано ввести в действующий кабинет министров верных нам людей. На самые ключевые посты..! За безопасность будет отвечать Кальтенбруннер, настоящий солдат фюрера, имевший прямое отношение к подвигу героев 89-го штандарта СС в июле 34-го. Пост министра внутренних дел и начальника сыскной полиции займёт фюрер австрийских национал-социалистов Зейсс-Инкварт – всё, порядок обеспечен! Со смехом было сообщено, что Рейхсмаршал впихнул-таки в новое правительство министром юстиции и своего родственника – собственного зятя Гюбера. Что ж, дорогой Ганс, со времён создания гестапо так до сих пор и непонятно, что больше занимает старину Геринга – полиция или Luftwaffe… Да и в Рейхстаге он был главой фракции НСДАП, а так как австрийская национал-социалистическая партия, согласно ультиматуму фюрера, должна будет немедленно войти в Патриотический фронт Рейха, то можно быть уверенным, что писклявые голосишки коммунистов и демократов всех мастей будут очень скоро задушены в зародыше… И ведь это только начало, Ганс! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что и сама Австрия в ближайшем обозримом будущем из страны с и так уже призрачным суверенитетом превратится в просто Ostmark..! И не более того, Ганс, не более того…

И вот тогда наступит наше время… Твоё время, Ганс (многозначительный взгляд верного до гроба соратника). Если с местной полицией всё ясно – её нужно просто переподчинить зипо и реорганизовать, чем пусть и занимается Зейсс-Инкварт. Но вот что касается ядра зипо – гестапо… Что касается того же СД… Эти службы там надо создавать с нуля..! Чем уже и занимается Гейдрих… Чем займётся и Кальтенбруннер. Чем займутся и те верные соратники, которым эта великая миссия будет поручена (снова многозначительный взгляд). И я думаю, Ганс, что это отнюдь не случайно, что твой заключительный инструктаж на пороге этих великих событий произойдёт именно в кабинете самого Гейдриха..! – уж совсем пафосно закончил Гюнтер.

На этих словах закончился и сам Гюнтер – он спал. На столе уже давно красовались практически нетронутые Гюнтером баварские колбаски. Не только аппетитно нешкворчавшие уже, но и давно остывшие. А среди разорённых тарелок с прочей снедью возвышалась уже вторая бутылка коньяка, волшебного напитка в которой осталось не больше трети… Ганс с горничной совместными усилиями сняли с Гюнтера китель и сорочку, а горничной удалось даже стащить с него сапоги. После чего решено было оставить его так, на диване…

Проснулся Гюнтер рано и шумно. Собственно, он и спал шумно, но после того, как он больше, чем на час заперся в ванной, номер наполнился такой какофонией звуков, будто там, в ванной, его с пристрастием допрашивали. Поневоле выбрался из постели и Ганс. Не зная, чем себя занять, он непривычно рано заказал две кружки кофе, чуточку сдобрил его коньяком и ломтиками лимона. Гюнтер появился уже в восьмом часу с мокрыми, расчёсанными в идеальный пробор волосами, но с красными, в полопавшихся сосудах глазами, и с красными же пятнами на скулах. И когда он чуть подрагивающими пальцами принял кружку, Ганс послал за кофе ещё раз и отправился, наконец, в ванную.

Около восьми Гюнтер вдруг отчаянно заторопился на службу, но Гансу очень хотелось доиграть спектакль до конца. Зачем? Он и сам не знал, зачем… Под разными предлогами он задерживал Гюнтера в номере, пока ровно в восемь не зазвонил телефон. Ганс довольно лениво снял трубку, но тут же вскочил, поправив галстук, и гаркнул в ответ «Да, мой фюрер!». Дальнейший разговор, проходивший под внимательным взглядом Гюнтера, был до крайности однообразен и состоял из сплошных «Есть, мой фюрер!», «Так точно, мой фюрер!» и «Никак нет, мой фюрер!». Но на Гюнтера он впечатление произвёл. Наконец Ганс очередной раз гаркнул «Я уже выхожу, мой фюрер!» и, быстро положив трубку, потащил Гюнтера в столовую, чтоб уж окончательно добить его той степенью заботы, которой окружили в столице провинциального помощника следователя…

А оберштурмбанфюрер, шеф лейпцигского гестапо, положил трубку на рычаг и задал себе вопрос «Куда он там выходит..? И перед кем там этот молокосос устраивает весь этот балаган?».
Ганс с Гюнтером почти бежали по Принц-Альбрехтштрассе и вскоре оказались перед Главным входом в РСХА. Гюнтер очень спешил, и прощание обещало быть недолгим, но вдруг остановился и мечтательно произнёс:

- Ostmark..! Край вальсов и альпийских лугов… Ганс! Перед тобой сейчас открываются невиданные возможности. И ты должен знать, что у тебя есть настоящие друзья, на которых ты всегда можешь положиться… в своей… в своей работе… В своей борьбе… Ты понимаешь меня, Ганс?
- Да, дружище, - Ганс стянул перчатку и протянул ему руку, - Я понимаю тебя. И думаю, что к этому разговору мы ещё вернёмся…

Гюнтер отбежал уже шагов на двадцать, но, когда Ганс уже был на ступенях входной лестницы, вдруг остановился, принял строевую стойку, чуть расставив в стороны локти и прижав кулаки к бёдрам, и неожиданно выкинул руку в партийном приветствии. И тут Ганс позволил себе многое. Даже слишком... На приветствие он ответил. Ответил, стоя к Гюнтеру вполоборота… Ответил, стоя на разных по высоте ступенях лестницы… Ответил, медленно и вальяжно подняв согнутую в локте правую руку – ответил в духе высших партийных бонз… И извиняло его лишь то, что в руке этой была зажата перчатка… А затем быстро и суетливо рванул вовнутрь, на ходу доставая командировочное предписание.

Он шёл в Главный секретариат, отлично зная, что услышит в ответ. И действительно, тот же самый усталый штурмбанфюрер несколько раздражённо ответил ему, что о них помнят, знают и в случае непредвиденном обязательно вызовут сами… И незачем сюда ходить – наслаждайтесь берлинской жизнью, унтершрурмфюрер, раз уж представилась возможность. И Ганс отправился в гостиницу. Спать. Спектакль… Или только первый акт его..? С успехом сыгран – имел полное право…

Он отлично выспался, плотно поел и стал ломать голову над тем, что ему делать дальше, да ещё в преддверии выходного дня. И тут в 17.30 зазвонил телефон. Ганс предположил, что это Гюнтер. А даже если и нет, то позвонят в администрацию гостиницы, выяснят, что он в номере… В общем, найдут, как связаться – и не стал брать трубку. Но телефон зазвонил и в 18.00, и далее каждые полчаса. В 19.00 Ганс был совершенно уверен, что это именно Гюнтер, а к 20.00 уже с раздражением думал, что в его жизни этого столичного оберштурмфюрера становится слишком много...

В 20.30 он трубку всё-таки снял – это был Гюнтер. Гюнтер с уважением отозвался о степени занятости Ганса даже в субботний вечер и предложил провести воскресенье на загородной лыжной прогулке. «Почему бы и нет?» - подумал Ганс, тем более, что в его вещах был отличный зимний спортивный костюм из английской фланели, который вполне мог сойти и за лыжный. Ботинки и лыжи, как оказалось, можно было раздобыть на месте, но предложение Гюнтера заехать за ним к девяти он решительно отверг. Хоть он и надеялся, что шеф не позвонит ему хотя бы в воскресенье… Но если позвонит, важнее было бы переговорить именно с ним по поводу полученной информации. А вдруг тот захочет сделать это немедленно? И Ганс с извинениями сказал Гюнтеру, что будет знать свои планы на воскресенье не ранее восьми-тридцати утра и они вполне могут оказаться таковыми, что прогулку вообще придётся отложить, чем, кстати, заслужил в глазах Гюнтера ещё большее уважение. Но Гюнтер выложил-таки последний козырь, сказав, что будет с женой, а та, в свою очередь – с подругой… Ганс оказался неумолим – созваниваемся в 8.30…

Ганс надеялся зря – старая гвардия верна своим привычкам и телефон в восемь утра всё-таки зазвонил:
- Что за балаган Вы вчера устроили, унтерштурмфюрер? По телефону..?
- Так…- замялся Ганс, - Оперативная необходимость… Мой фюрер, я располагаю важной информацией, объясняющей, по меньшей мере, весь тот… рабочий подъём… который царит в Управлении. Возможно, касающейся и нашей командировки.

- Информация достоверная?
- Выглядит вполне…
- Подтверждена?
- Мой фюрер, информация такого рода… В общем… она может быть подтверждена… лишь… лишь в утренних газетах… тринадцатого февраля.
- Сколько источников?
- К сожалению, один…

Возникла пауза… Ганс отлично понимал, что шефа так и подмывает спросить, что это за источник, но старый полицейский волк никогда такого вопроса не задаст. И не только по телефону…
- Маловато… Маловато и поздновато, - задумчиво проговорил шеф. И тут же быстро спросил, - И что это нам даст утром одиннадцатого?
- Если информация достоверна, то готовность к неожиданным вопросам, если таковые будут заданы… Мой фюрер, до аудиенции ещё полных пять суток… И Вы… Вы вполне можете найти ещё два подтверждающих её источника по своим каналам. Гораздо проще подтверждать информацию, уже располагая ею, чем добывать её заново… А я… Я сделал всё, что смог…
- Согласен. Буду у Вас завтра к десяти часам утра, - «Ага..! – злорадно подумал Ганс, - Видимо, воскресный день у старика уже тоже весьма удачно распланирован…», но вслух мягко возразил:
- Мой фюрер, информация такова… В общем, лучше обсудить это не здесь… Не в гостинице… Давайте встретимся завтра чуть позже. Скажем, в двенадцать..? Что будет удобнее со всех точек зрения… Я знаю в Берлине одно место, где мы сможем поговорить совершенно свободно.

«Ишь ты..!» - с иронией подумал шеф, - «Мальчишка уже обзавёлся в Берлине собственными явками», но адрес ресторанчика, где Ганс встречался с Гюнтером в пятницу вечером, записал и дал отбой. А Ганс свалил в бак повседневные рубашки и несвежее бельё, бросил на кровать неделю ношенный мундир с запиской, и стал облачаться в спортивный костюм…

Гюнтер с дамами подъехал на довольно раздолбанном авто, почему, видимо, и остановился чёрт-те где, почти на перекрёстке с Вильгельмштрассе. Колымага была с номерами СС, что, наверное, было задумано для отпугивания шуцманов из дорожных патрулей, но внеслужебная поездка всё равно была очевидна – на крыше её были пристроены три пары лыж. Судя по всему, компания одним катанием на них ограничиваться не собиралась, о чём красноречиво свидетельствовал сидящий за рулём угрюмый тип. Несмотря на то, что тип был одет в спортивного покроя куртку, бриджи и толстенные, скандинавского узора, вязанные гетры, впоследствии он оказался унтершарфюрером СС и штатным водителем этой колымаги.

Одна из дам, Гретта, была женой Гюнтера. Но и подруга – давняя её подруга, как выразилась Гретта - оказалась чьей-то женой: фрау Агнесс Зальрих была замужем, и, как было с гордостью сообщено, замужем за офицером СС. Служил он, однако, по дипломатическому ведомству - вероятно, из «общих», из Allgemeine SS, но разницы она себе в принципе не представляла..! А сейчас он находился в длительной командировке в Турции. Правда, не настолько в длительной, чтобы и Агнесс туда ехать – она скучала здесь… Ганс абсолютно без подтекста высказался по поводу пьянящих турецких табачных ароматов, но Агнесс это расценила по-своему, сходу начав ему строить глазки. Кроме того, Ганс оказался на узеньком заднем диванчике авто, крепко зажатый с обеих сторон тугими бедрами женщин, и они всю дорогу ёрзали, борясь с теснотой. Причём Гретта ёрзала, стараясь от Ганса отодвинуться, а Агнесс преследовала цели прямо противоположные…

Ехали порядочно, но дорога, на удивление, не утомила. Сначала держали на Фюрстенвальде, но, запетляв, свернули – видимо, ездили уже не раз, и угрюмый унтершарфюрер уверенно привёл свою колымагу в живописное место на берегу Шпрее. Берег был абсолютно пустынным, поднимаясь к невысокому холму, полукольцом охватывавшему эту пустошь. Тут-то и копошились сотни лыжников, то стремительно съезжая со всех сторон холма к её центру, то неуклюже взбираясь на него обратно. На его вогнутом склоне то тут, то там попадались редкие стройные ёлочки, которые, чем выше, тем становились всё больше, а попадались всё чаще, и на полукружье вершины лес уже стоял стеной. И вот там-то, на самой его опушке и по всей вершине холма было разбросано с десяток уютных домиков, кажущихся снизу просто игрушечными.

Унтершарфюрер смело направил машину в обход холма в лес, и там оказалась совершенно незаметная с берега, но, тем не менее, сносная и основательно укатанная дорога. Следуя за её причудливыми изгибами и натужно ревя на постоянном подъёме, колымага выскочила-таки к одному из домиков на вершине холма, открытая веранда которого была уставлена частоколом лыж и завалена санками – от низких нарт до финских, со «стульчиками». Унтершарфюрер заглушил двигатель и будто испарился, буквально бросив машину, как попало, среди прочих авто, точно так же как попало брошенных.

Гюнтер отбился от навязчивых услуг молодых людей, наперебой предлагавших и помощь в подборе лыж, и самих себя в качестве «опытнейших инструкторов во всей округе», и потащил Ганса внутрь. Лыжная база по совместительству оказалась очень милым пивным ресторанчиком, и сам хозяин его, солидный тучный мужчина в длиннющем, до пола, кожаном фартуке, вышел с ними на веранду выбирать для Ганса лыжи. Денег за их прокат он не взял, зато взял с них честное слово, что, накатавшись, его заведение они посетят обязательно. Да, собственно, Гансу почти сразу стало ясно, что основным пунктом «загородной лыжной прогулки» было посещение именно ресторанчика, а отнюдь не лыжи – как только Гюнтер открыл было рот с предложением пройти хотя бы километров пять по лесной лыжне, вся женская половина компании яростно этому воспротивилась. А затем женщины, с охами и ахами, и заранее всего боясь, мелкими и неуклюжими шажками отправились к склону холма.

Спускаться было здо-о-орово-о-о..!
Ганс поехал за умело лавировавшей по склону Греттой, не упуская её из виду, и довольно сносно спустился, устояв на ногах. С торможением, правда, вышло не так гладко, но его ловко подхватил лихо подкативший Гюнтер, и увлёк «на дугу». И тут по склону заскользила Агнесс…

Ганс был уверен, что окажется наименее подготовленным лыжником из всей компании… но что вытворяла Агнесс!!! Она спускалась практически на прямых и широко расставленных ногах, попеременно поднимая к небесам то одну, то другую лыжу, «разбрасывала» высоко поднятыми руками широко в стороны палки, и откидывалась назад чуть ли не всем корпусом..! Всё это сопровождалось непрерывным визгом, а в её широко раскрытых глазах застыл неподдельный ужас. Народ в лёгкой панике уходил с её, полного опасностей, пути… Но – она так и не упала. Упала она в самом низу, с разгона врезавшись в Ганса.

Ганс был тут же поднят на ноги с помощью Гюнтера и сам принялся поднимать Агнесс. Тут процесс затянулся… В конце концов, непрерывно хохоча, и после многократных падений то в одиночку, то вместе с Гансом, Агнесс поднялась-таки на ноги, опираясь у него на всё, на что у него можно было опереться. Судя по всему, всё это было спектаклем - на лице Гретты застыла гримаса, которую, при известном воображении, можно было посчитать и за улыбку, а выражение глаз стало, как у добродетельной супруги, в присутствии своего мужа наблюдающей за, пусть даже и совсем невинным, флиртом подруги, присутствием её собственного мужа отнюдь не отягощённой. Но более всего Гретту раздражало, что Гюнтер, её муж, офицер берлинского гестапо, чуть не стелется перед этим лейтенантиком из Лейпцига..! Сухо убедившись, что всё, по-видимому, в порядке, Гретта приставными шагами отправилась наверх. Гюнтер, ловко и V-образно переставляя лыжи, отправился за ней.

А Ганс и Агнесс начали «тяжёлый подъём к вершине»… Спектакль? Что ж – Ганс и сам обожал театральность..! Агнесс падала и падала, увлекая его за собой, а затем милостиво разрешала себя спасать, с хохотом отдаваясь во власть своего спасителя – интенсивность тактильного общения была такова, что очень скоро Ганс довольно точно представлял себе все изгибы её тела. Тела, надо сказать, весьма и весьма привлекательного… Раза два, или три уже, мимо них проносились Гретта и Гюнтер: Гретта, старательно их объезжая и сосредоточенно сжав губы в ниточку, а Гюнтер – с ободряющими воплями и обдавая их снежной крупой…

Надо сказать, что вообще-то для Ганса женщины старше его в принципе не существовали – он и к ровесницам-то относился с предубеждением..! А Агнесс, будучи давней, как выразилась сама Гретта, её подругой, была, скорее всего, одного с ней возраста, а, значит, где-то около тридцати… Но он не находил в ней той вульгарной и циничной развязности, которой почему-то ожидал от женщин на пороге тридцатилетия. Впрочем, опыта в делах альковных у него было маловато. Иначе рассмотрел бы, что в той же Эльзе нечто подобного более, чем достаточно… А Агнесс казалась ему забавной. А потому – симпатичной.

«Давняя подруга, - подумал Ганс, - Метко подмечено – во всех смыслах «давняя»…», - и расхохотался своим мыслям, в который раз уже стоя коленями на снегу и склонившись от хохота к коленям Агнесс. Та в притворном возмущении лупила его ладошкой по спине, восклицая «Это Вы про меня, про меня что-то подумали..! Я на Вас обижусь сейчас!!!», и была, как ни странно, абсолютно права, что веселило Ганса ещё больше. И тут Ганс почувствовал, что второй рукой она крепко удерживает его голову у своих колен. И вдруг – отпустила… Буквально за мгновение, когда это могло бы стать уже неприличным.

И всё-таки они добрались до вершины..! И даже нашли в себе силы съехать вниз! Потом ещё раз!!! Потом ещё и ещё - «училась» Агнесс просто молниеносно! Да она и не скрывала, что притворялась неумехой, и на лице её не было ни капельки досады за то, что разоблачена. Наоборот, на её разрумянившемся от мороза лице было написано «Ну и что, что притворялась? Кому от этого плохо?! Тебе?!! По-моему, всем от этого только хорошо…».

Несколько раз компания в полном составе воссоединялась то у подножия, то на вершине холма, и Гюнтер пускал по кругу тоненькую плоскую фляжечку с коньяком. Но даже с этим ободряющим средством часа через два катания - или, вернее, «скатывания» - дамы объявили, что их «ноги не держат», и, взвалив свои лыжи на плечи мужчин, целенаправленно отправились к ресторанчику…

Вообще-то, это было местечко, где всем залом, размахивая пивными кружками, хором песни горланят, и Гюнтер сказал, что к вечеру так и будет, но пока ещё слишком светло - ведь посетители-то почти поголовно приехали на лыжах покататься, и их высокая ротация не позволяет им успевать упиваться до необходимого состояния. Но в зале, тем не менее, было довольно шумно, пиво разносили подносами просто, а под потолком густыми слоями висел табачный дым, смешиваясь с такими ароматами с кухни..! Короче, все четверо немедленно ощутили зверский аппетит. На их столик тут же было доставлено – для затравки – восемь кружек пива и орешки, и они уткнулись в меню.

Видимо, не нарочно, просто излишне громко, Гюнтер произнёс слово «айс-бан», тыча пальцем в меню. Дамы немедленно завозражали, оглаживая свои прелести, за стройность которых они якобы всерьёз опасались. Но слово было произнесено и за соседними столиками к ним стали оборачиваться, ободряюще поднимая кружки и показывая большие пальцы. Гюнтер решил ещё больше усилить впечатление и громко выкрикнул «Четыре порции!!!». По залу прокатился хохот и тут уж Агнесс с Греттой воспротивились не на шутку. Но нестройные выкрики «айс-бан» в разных концах стали крепнуть и упорядочиваться, а вскоре уже весь зал скандировал «Айс-бан-айс-бан-айс-бан..!». Гюнтер встал и, картинно раскланявшись, сделал обеими руками примиряющий жест. И, когда голоса выжидающе стихли, громогласно объявил хозяину у стойки:

- Айс-бан..! Две порции!!!
Зал тут же разразился счастливым смехом и криками «ура». И после двух-трёх перемен пива из кухни торжественно были вынесены два огромных блюда… На каждом из них, истончая такие запахи, от которых можно было запросто слюной захлебнуться, возлежало по одной - подрумяненной, тщательно пропечённой и слегка сдобренной чесночком, в хрустящей от горчички золотистой корочке, чуть присыпанной крупного помола перцем, с веточками розмарина во множестве кругообразных надрезов в ней… Возлежало по одной чудовищных размеров свиной коленке..! Зал взорвался аплодисментами!!!
К свиным ножкам подали две тарелки тушёной с тмином и ягодами можжевельника капусты: одна с белокочанной, вторая – с красной. И одно общее блюдо горячего салата, где угадывались малюсенькие горячие луковки, целиком сваренные морковки с мизинчик и такие же маленькие, едва завязавшиеся початки кукурузки... Да чего там только ещё не было..!

Первым делом все попарно отправились освободить от пива место под всю эту вкуснятину, а потом взялись за ножи. Но если Гретта предоставила право разделки мяса мужу, да и ела-то, по-женски жеманясь и привередничая, то с Агнесс приходилось сражаться за каждый кусок..! Степень «скученности» Агнесс и Ганса над единственным на двоих блюдом была так велика, что грозила вот-вот перерасти в диффузию: Агнесс делала под столом неоднократные попытки взобраться к нему на колени, чему он противился изо всех сил - и не потому, что ему это было неприятно. Просто он был почти уверен, что из-за её спины ему вообще ничего не достанется!!! Короче, они жрали и ржали, ничего не замечая вокруг…

А у Гюнтера с Греттой опять что-то было не так - в самом начале трапезы Гюнтер поинтересовался, какую капусту предпочитают на противоположном конце стола, и Ганс выбрал красную, видимо, угадав затаённое желание его супруги. Настроение её тотчас же испортилось, и она с неудовольствием косилась на мужа, из кожи вон лезшего, предупреждая каждое желание этого мальчишки. Но пиво продолжали подносить. Значит, и из-за стола надо было время от времени выходить… И Гюнтер ринулся наперерез супруге, когда та в очередной раз возвращалась в зал, и оттащил её к стойке. Там он несколько минут очень напористо ей что-то говорил, после чего они вернулись. С двумя бокалами зеленовато-жёлтого абсента с кусочками сахара в ложечках - для дам. И двумя рюмками коньяка – мужчинам. Будто за этим и отлучались…

Вернувшись, Гретта уставилась на Ганса, чуть склонив голову набок, и в глазах её отчётливо стало читаться «надо же…». На губах тоже заиграло нечто новое, куда более похожее на улыбку, чем раньше – причём нечто это было и восторженным, и недоверчивым одновременно. Так она и просидела весь остаток вечера – видимо, Гретта испытывала в своей жизни очень малое количество эмоций и они, чтоб уж как-то компенсировать этот пробел, овладевали ею очень надолго…

Крепкие напитки пока стояли нетронутыми, но уже становилось ясно, что Гюнтер сделал на них серьёзнейшую «стойку» - он и до этого-то с каждой переменой пива заказывал себе сорта всё темнее и темнее. И когда мало по малу все присутствующие ощутили, что желудок уже явно давит на глаза, и мужчины закурили и расслабились, он и уговорил-таки всех выпить за его «чудесного и настоящего друга Ганса». Крепчайший абсент сделал своё дело, и Агнесс стала клянчить у Ганса турецкую сигарету, весьма неудачно объяснив своё желание тем, что хочет покурить с ним «в память о муже». Гюнтер начал экспериментировать с коньяками, ища поддержки опять же у Ганса, но обнаружив в наличии невесть как там оказавшиеся «Hennessy» и «Bisquit», чуть было не устроил хозяину форменный скандал, возмущаясь тем, что тот держит у себя «пойло самой вонючей из европейских демократий», а столь любимый им с другом «Герцог Альба» приобрести не удосужился..! Причём скандалил он, это «пойло» и попивая. Короче, начал вести себя, как обычно. И компания засобиралась домой…

На крыше колымаги, как по волшебству, оказались три пары привезённых с собой лыж, а за рулём – будто из воздуха материализовавшийся угрюмый унтершарфюрер. Гюнтер настоятельно попросил его погудеть «всем этим свиньям напоследок» и, наконец, тронулись.

Странно, но именно дорога вывела всех из начавшегося было полусонного состояния. Пока ехали лесной дорогой, смехом и выкриками встречали каждого увиденного по пути лыжника, которые в заметно сгустившихся сумерках попадались всё реже и реже. Потом Гюнтер всю дорогу начинал рассказывать что-то смешное, а Гретта, пытаясь ему помочь, абсолютно невпопад вставляла свои подсказки. В итоге они постоянно переругивались, что веселило Агнесс и Ганса куда больше, чем сами рассказы Гюнтера. Агнесс уютно пристроилась справа от Ганса и, завладев его рукой, поигрывала массивным перстнем. Да и слева всякое ёрзанье прекратилось…

И беседа, в которой Ганс практически не принимал участия, как-то совершенно незаметно приобрела характер обсуждения, как они сейчас мило и весело продолжат столь замечательно сложившийся день… у Агнесс дома. Ни о чём подобном, вроде бы, заранее и не договаривались. Так… сам собой разумеющийся факт. И вот, когда за окнами замелькали уже пригороды Берлина, Ганс откашлялся и твёрдо объявил, что, как ни жаль, но он вынужден откланяться – дела…

- Га-а-анс..! Да какие сейчас могут быть дела?!! – Гюнтер резко обернулся к нему, готовый расхохотаться – он был уверен, что это начало розыгрыша и сейчас последует всё объясняющая шутка. Агнесс тоже обернулась к нему с улыбкой, но улыбкой отнюдь не уверенной, и комментарий вставила куда более прозорливый:

- Мне кажется, Ганс, Вы ещё недостаточно выпили, чтобы приступать к серьёзным делам…
Но Ганс ответил абсолютно серьёзно, и именно Гюнтеру:
- Те самые, дорогой Гюнтер, которые могли сделать нашу чудесную прогулку вообще невозможной. Отменить их совсем не удалось
– удалось только отложить ближе к вечеру…
Гюнтер был обескуражен – это чувствовалось. Но, тем не менее, именно Гюнтер, борясь с собственным раздражением, довольно резко ответил начавшей было капризничать Агнесс:
- Дела, которыми занят в Берлине Ганс, действительно по-настоящему важны. Да и уезжает он не завтра… Ведь правда, Ганс? Мы ещё найдем время пообщаться во внеслужебной обстановке..?
- Конечно, Гюнтер… Обязательно найдём.
- Тебя к гостинице?
- Да… Но прежде завезём даму…
«Дама» небрежно отбросила руку Ганса и «надула губки». Потом завозилась, и, выудив откуда-то помаду с зеркальцем, стала эти губки подводить. В кромешной тьме и тягостном молчании, повисшем в салоне, - даже Гретта была недовольна, что такой вечер и так неожиданно закончился… не удержавшись, правда, от пары ехидных взглядов в сторону подруги. И лишь с водительского кресла Гансу почудился едва слышный вздох облегчения…

В том же молчании подъехали к дому Агнесс и она, вступив на тротуар, наклонилась и салонно чмокнула Ганса в щёку. Затем, послюнявив пальчик, вытерла скорее воображаемый след от помады и язвительно проворковала:
- Вы такой милый мальчик, Ганс… Очень приятно было с Вами познакомиться.
А Гюнтер с Греттой, как раз в тот момент, когда Ганс внимательно осматривал вычищенный и выглаженный парадный мундир в своём гостиничном номере, лаялись в супружеской спальне. Гюнтер – видимо, от расстройства только – в который раз уже грел в руках пузатую рюмку с коньяком и убеждённо говорил, что только такая непроходимая дура, как она, Гретта, могла пригласить на столь важное для него, Гюнтера, мероприятие такую непроходимую дуру, как Агнесс. На что Гретта с чисто женской непоследовательностью выдвинула контраргумент, что в таком случае не надо было напиваться, как свинья. И хлопнув дверью, скрылась в ванной…

Продолжение следует…
SSS®
http://perevodika.ru/articles/12037.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Старый 04.05.2010, 22:34   #20
Таллерова
Упрямейшая из оптимисток
 
Аватар для Таллерова
 
Регистрация: 27.08.2009
Сообщений: 6,565
Таллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордитсяТаллерова за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для Таллерова с помощью ICQ Отправить сообщение для Таллерова с помощью Skype™
По умолчанию Re: Проза SSS®

Рейд на Констанц. Глава четвёртая

Ганс, бегло осмотрев «гражданский» гардероб, и, в целом, оставшись им доволен, с сомнением уселся напротив парадного кителя. Он действительно не знал, к кому попадёт в пятницу на аудиенцию, но чем выше будет её уровень, тем меньше вероятности, что его допустят на неё с кинжалом… Пусть даже и наградным. А кроме партийного значка, он мог украсить свой мундир только нагрудным знаком за четыре года безупречной службы в СС. Четыре года! Знак почетный, конечно, и, будь он у него в тридцать пятом, он бы им очень гордился. А сейчас, прослужив в СС почти семь лет, и, по праву, считая себя ветераном Schutz-Staffen, он рассматривал его почти с сожалением… Ведь до следующего - за восемь лет службы - осталось всего-то чуть больше года..! По примеру Гюнтера, Ганс призвал в советчики с ним же недопитый коньяк и задумался… Надеть все кольца СС..? Бесспорно, вполне заслуженные… Но выглядеть при этом перед лицом своего высшего руководства, как унизанный кольцами хиромант над хрустальным шаром – глупо. Глупо одевать кольцо подразделений «Мёртвая голова» при и так всё объясняющей манжетной ленте мундира. Глупо одевать «Totenkopfring der SS» за три года службы в СС офицером – оно, хоть и отражало действительное положение вещей, но срок службы, пусть и офицерский только, показывало даже меньший, чем знак… Нет, Ehrenring SS от Рейхсфюрера – и вполне достаточно. Чёрт!!! Не достаточно..! Не достаточно.!! Совсем не достаточно!!! И Ганс снова и снова возвращался взглядом к наградному кинжалу СС. А при взгляде на него всё чаще и чаще возвращался к мыслям о 89-ом штандарте австрийских СС…

Так и не найдя решения, он выставил за дверь форменные сапоги и, тоже чёрные, тёплые гражданские полуботинки, и… продолжил маяться. Сон не шёл. Собственный педантизм изводил его - по его же мнению, он не в полной мере был готов к столь важной для него же аудиенции! А беда была в том, что, несмотря на то, что до неё было ещё почти четверо суток, Ганс опасался, что позже времени на подготовку может и не представиться. С этими мыслями он в конце концов и уснул…
В восемь утра оказалось, что в аппарате гестапо встречаются и куда большие педанты, чем Ганс – он по обыкновению был разбужен звонком собственного шефа и мгновенно взбесился. Но, поднеся трубку к уху, совладал с собой:

- Да, мой фюрер!
- Доброе утро, Ганс. Наши вчерашние договорённости остаются в силе?
- Так точно, мой фюрер!
- Прекрасно… Я буду ровно в двенадцать. Хайль Гитлер!
Чёрт знает что такое..! Ну, вот зачем он меня разбудил? Ведь обо всём же договорились. Собирался послать к чёрту завтрак и проспать часов до десяти… Теперь уже не уснёшь. И не позавтракаешь - к завтраку и спуститься-то не в чем..! Не идти же в штатском. Парадный мундир? Не думай даже… Ганс умылся и спросил кофе. Обувь была вычищена, но повседневное обмундирование принесли только к десяти часам, т.е. точно ко времени окончания завтрака, и Ганс в изрядном раздражении направился на Унтер-дер-Линден, надеясь хотя бы слегка перекусить до прибытия шефа. И правильно сделал. Он уже заканчивал свой поздний, оказавшийся очень плотным, завтрак не то третьей, не то четвёртой чашкой кофе, как на противоположной стороне улицы остановилась длинная, чёрная, хищного вида автомашина с занавешенными окнами. Водитель в штатском открыл заднюю дверь, и из неё появился, что почему-то совсем не удивило Ганса, шеф лейпцигского Управления гестапо.

Ганс стоя встретил оберштурмбанфюрера, и тот всем своим видом дал понять, что рассиживаться не намерен. Позволив Гансу сесть и увидев на столе чашку кофе, заказал и себе, уселся поудобнее и предложил сразу перейти к делу. Ганс заговорил…

Говорил он сухо, скупо – самую суть. Правда, не упуская и деталей – перечислив пункты ультиматума фюрера, он пробежался по персоналиям планируемых назначений, а по поводу Кальтенбруннера позволил себе и небольшой экскурс в историю венских событий тридцать четвёртого года. Никаких выводов, а тем более прогнозов он себе не позволил, а под занавес сообщил, что был в Главном секретариате в субботу, и приврал, что и сегодня тоже, и оба раза был отправлен восвояси всё с той же информацией – аудиенция 11-го в семь утра, и точка. Закончил он так же высокопарно, как и Гюнтер. Хотя и с, насколько это было возможно, нейтральной интонацией:

- И это только начало, герр оберштурмбанфюрер. Это только начало…
Шеф слушал внимательно, не перебивая и пристально глядя Гансу в глаза. Но взгляд его постепенно стал рассеянным и он как бы ушёл в себя. Похлопав себя по карманам, достал очки, надел их… Снял… Долго и тщательно протирал стекла. Снова зачем-то надел, хотя смотрел уже не на Ганса, а в стол. Снова начал хлопать себя по карманам в поисках сигарет, но оказалось, что забыл в машине. Ганс предложил свои, и ему тут же пришлось протестующе поднять руки, потому что шеф, суетливо доставая из карманов мелочь, начал совать за сигарету какие-то пфенинги. Казалось, шеф совсем не слушает его, думая о чём-то своём – он задумчиво курил, то усаживаясь к Гансу вполоборота и попеременно подпирая щёки то одной, то другой рукой, то обхватывал лоб широко раскрытой ладонью, упираясь локтями в стол… Когда Ганс закончил, шеф сидел, оперевшись лбом в сцепленные кисти рук. Некоторое время он молчал. Потом поднял голову, опершись на руки уже подбородком и… Ганс увидел его глаза – по-стариковски влажные и растерянные глаза..! Может, ему и показалось из-за сползших на нос и абсолютно бесполезных сейчас шефу очков. А потому в голове Ганса пронеслось – «Ого! Браво, Ганс – похоже, ты сейчас сбросил старику на голову мешок муки…».

- Вы правы, унтерштурмфюрер… Это – только начало, - эхом повторил шеф.
Но что-то неуловимое появилось в глубине его глаз, и вскоре взгляд шефа стал прежним – пронзительным и острым.
- Молодчина, Ганс..! Действительно молодчина, - твёрдо и раздельно произнёс шеф, - Вот пример блестящей оперативной работы. Абсолютно самостоятельной… И вполне достойной опытного следователя, пожалуй, - Ганс весь внутренне подобрался, что не ускользнула от внимания шефа, - Детали полученной информации таковы, - продолжил он, - что их дополнительно и проверять не надо – достаточно подтвердить сам факт встречи фюрера с Шушнигом в Берхтесгадене, и всё само собой встанет на свои места, - шеф вопросительно указал на сигареты и, прикурив после утвердительного кивка Ганса от его спички, продолжил, разгоняя рукой дым, - А фюрер… Фюрер фигура такого масштаба, что установить маршруты его передвижений особого труда не составит. Не в деталях, конечно. Не в деталях… Сам факт! Вот только нам с Вами, мой дорогой Ганс, информация эта абсолютно бесполезна…
- Почему, мой фюрер? С недоверием относиться к совпадениям – наша работа. Неужели Вы не допускаете, что наша аудиенция 11-го и такие события…

- Не допускаю, Ганс… Ни на йоту не допускаю. События, хоть и ожидаемые… Давно ожидаемые… Но… как бы это выразиться..? Европейского… Нет, пожалуй, даже мирового… планетарного масштаба..! Требующие серьёзнейшей, длительной подготовки. Глупо и непрофессионально вводить в участие в подобных мероприятиях новых людей буквально за день до решающего толчка, влекущего за собой столь грандиозные последствия. Пусть даже и в качестве винтика всего лишь… Да и какого винтика? Человек моего уровня, конечно же, может быть использован и как исполнитель. Но скорее всего даже в этом случае был бы привлечён ещё на этапе подготовки… Ведь я ж не в теме! Не в материале, так сказать… Теперь Вы. «Человек-курок»? Вряд ли… Для этих целей всегда можно найти какого-нибудь фанатика…- на лице Ганса явно отразилось замешательство – он не знал, как к этому отнестись: как к комплименту, или наоборот. И шеф поторопился добавить, - Или недоумка… Их не так жалко, Ганс. А если бы даже и так (Ганс слегка поморщился), то к чему здесь я? В роли ненужного свидетеля? Нет, мы здесь именно по поводу Вашего отчёта. А инициатива, Ганс, как известно, наказуема – сами составили, Вам и в разработку. И мне инструкции – как Вас на этом поприще направлять и поправлять…
- Но по датам…

- Как по нотам? Да ничего подобного! Намеревались по прибытии, а тут как навалилось..! Всё ж как всегда – в последний момент. Да и в пятницу-то в такую рань, чтоб побыстрей развязаться – видимо, львиная доля подготовки произведена… Распоряжения, как минимум, сделаны все. Вот Вам и день ещё, чтоб перепроверить всё и хвосты подтянуть. Только утро одиннадцатого и остаётся – двенадцатого или позже тем более не до нас будет..! Но одно Вам могу сказать точно – что-то в Вашем отчёте важное усмотрели...

Шеф оглянулся на ожидавшую его машину, сокрушённо покачал головой, но всё же заказал кофе на двоих, две рюмки ликёра и сигарет для себя. Ганс испугался было, что тот намеревается именно «рассиживаться», но это было уже выступление, так сказать, «на бис».

- И не расстраивайтесь Вы - информацию, Вами добытую, вполне можно использовать в самых разных, так сказать, аспектах… Даже в личных целях. Австрия – страна альпийских лугов. Тучные коровы… Яйца в два желтка... Я ни черта не смыслю в сельском хозяйстве, да и коммерсант я, видимо, никакой. Поэтому и сижу там, где сижу… Вместе с Вами. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать очевидные вещи. Помнится, Ваша семья в Дюссельдорфе имеет весьма солидное и прибыльное дело? Пекарное, кажется..? Так во-о-от… Понятно, что продукция подобного рода реализуется, как правило, в близлежащих, так сказать, территориях. Но вот поставщики-и-и… А они вполне могут оказаться и оттуда, из края тучных коров с высокогорных пастбищ. Пусть даже один-два контакта, не больше… Так вот есть смысл все эти контакты приостановить. Не продлевать вот-вот заканчивающиеся… И уж ни в коем случае не заводить новые! Хотя бы не документировать их никак – после небольшой паузы в делах в будущем можно серьёзно выиграть на отмене всякого рода пограничных тарифов. Сообщите как-нибудь помягче семье. Не вдаваясь, так сказать, в детали… И не откладывайте – четырнадцатого утром этот процесс станет лавинообразным. А пауза не обещает быть длинной – до момента окончательного вхождения Австрии в Рейх пройдёт где-то с месяц, не больше. По моим данным, войска вермахта уже стянуты к южным границам Рейха…

Ганс мгновенно стал пунцовым просто, уставившись на оберштурмбанфюрера расширенными глазами. А тот продолжил, весело расхохотавшись:
- Ой, да бросьте Вы, Ганс – не делайте из меня всеведущего гуру! Из того, что Вы рассказали, две трети, если не больше, явились для меня абсолютной новостью..! А без рассказанного Вами вермахт мог бы торчать там до посинения…

И шеф, с хитрой улыбкой подняв рюмку, вкрадчиво заговорил:
- Нет, всё-таки Вы меня удивляете, Ганс..! Молодой, здоровый, не лишённый привлекательности парень… Ну-ну-ну, не краснейте – я помню о том ответственном шаге, который Вы собираетесь сделать. Но просидеть шесть дней в столице, и употребить весь свой задор на изыскание пусть и важной… Конечно, важной! Но – информации!!! Вы своим рвением сделали нашу командировку поистине служебной..! Спору нет – похвально, похвально… И прикипеть душой к одному-единственному ресторанчику..! В таком-то городе!!! А вот признайтесь, Лемтке, это ведь тот самый ресторанчик, где Вы «кололи» своего информатора, да? Да потом ещё и в гостиницу его потащили..! – Ганс покраснел ещё больше, а шеф со смехом продолжал, - Га-а-анс..! У Вас прекрасные задатки – неболтливы, наблюдательны… Есть склонность к анализу – не запускайте её, её необходимо развивать! Интуиция… Я бы сказал – чутьё. Е-е-есть оно… Но Ганс..! Не встречайтесь с агентурой в центральных ресторанчиках самых, что ни на есть, центральных улиц мировых столиц! Ничего-ничего - это придёт. Придё-о-от… И вот ещё что: дважды Вас посылали в секретариате по известному адресу – пошлют ещё трижды..! При таком стечении обстоятельств ранее одиннадцатого они и рады бы нас выпроводить, да лишней минутки не найдут. Так что к чёрту ежеутренние дежурства у телефона, и проведите оставшиеся трое суток действительно с пользой! Встречаемся в пятницу в 6.30 у входа в Имперское Управление. Прозит..!

Шеф уже минут двадцать, как уехал, а Ганс всё сидел, пытаясь отбить липко-сиропный вкус ликёра внушительной рюмкой коньяка… Шеф, конечно, прав – крайне интересная информация оказалась абсолютно бесполезной! Но её было жаль. Жаль нестерпимо. Почти до детских слёз. И Ганс твёрдо решил использовать её хотя бы для возвращения расположения семьи. Правда, коммерческие экзерсисы собственного шефа он имел ввиду меньше всего. Вот только Иоахим… Вернее, тот, никому не нужный теперь разговор в отчем доме в тридцать шестом мог запросто перечеркнуть задуманное…
Ганс уверенной походкой вышел из ресторана и, если бы кому-нибудь пришло в голову пустить сейчас за ним наружное наблюдение, то он озадачил бы, наверное, все спецслужбы Рейха, вместе взятые! Место, куда он направлялся, располагалось здесь же, на Унтер-дер-Линден-аллее. И называлось это место Preuβische Staatsbibliothek – Прусская Государственная библиотека…

Ганс приобрёл одноразовый абонемент в читальный зал и погрузился в историю... На столе перед ним лежали две толстенные газетные подшивки, забранные в огромные переплёты из картона. Начал Ганс, естественно, с «витрины» Третьего Рейха – с «Франкфуртер цайтунг» за 23-ий и 34-ый годы. Работа казалась просто титанической, но Ганса интересовали только события, последовавшие за «маршем национал-социалистов на Берлин», и события в Вене в конце июля тридцать четвёртого. Последние – подробно.

«Франкфуртер цайтунг» двадцать третьего года неприятно поразила Ганса. Она и сейчас-то отличалась излишней широтой взглядов, а тогда… Какой-то сливной бачок Веймарской республики..! Зато, читая об итальянских лагерях-поселениях бежавших после провала мюнхенского марша национал-социалистов, он тут же наткнулся на знакомую фамилию. И расплылся в широкой улыбке - «О-о… «Папа»..! Пожалуй, ничто мало мальски важное, происходящее в фатерлянде, не обходится без его участия. Да, похоже, и вне его…». И Ганс, спросив бумагу, перо и чернила, стал делать подробные выписки из прочитанного.
Затем Ганс запросил официоз Рейха – «Фелькишер беобахтер» за те же годы и «Ангриф», естественно, только за тридцать четвёртый. Выписывать здесь было практически нечего, зато общая картина происходивших событий проступила для Ганса достаточно чётко. Правда, 89-ый штандарт, упорно именуемый Гюнтером полком, оказался всего навсего батальоном, а «героев» набралось вообще чуть больше роты – сто пятьдесят человек…

И, наконец, Ганс приступил к ознакомлению с этими же событиями, так сказать, из стана «идеологического противника» - он попросил предоставить ему подшивки либеральных газетёнок «Фоссише цайтунг» и «Берлинер тагеблат» за те же годы. Причём с «Берлинер тагеблат» вышла серьёзная заминка – закрытую в прошлом году газету ни в какую выдавать не хотели, и дело разрешилось только с помощью удостоверения офицера гестапо. Здесь было, что записать..! Наряду с уже известными Гансу Кальтенбруннером и Зейсс-Инквартом попадались фамилии и совершенно новые. Такие, например, как Планетта. Странная какая..! Или Глобочник – эта поразила Ганса своим совсем, казалось бы, славянским звучанием. Чехарда вышла и ещё с одной, напоминающей и славянскую, и итальянскую одновременно. Причём если в «Берлинер тагеблат» она звучала, как Скоржени, то в «Фоссише цайтунг» - как Скоршени. Вернувшись к своим выпискам из «Франкфуртер цайтунг», Ганс и там обнаружил созвучную фамилию – Скорцени. Так как имена у всех троих были одинаковыми – Отто – Ганс решил, что это, по всей вероятности, один и тот же человек. Но на полях на всякий случай поставил знак вопроса…

Выпроваживали Ганса тихие, но многочисленные библиотечные фрау, по-змеиному шипевшие, что им давно уже пора закрываться. Взглянув на часы, Ганс заторопился в гостиницу, хоть и рассчитывал попасть на следующую, запланированную на сегодня встречу, как можно позже. Но всё-таки не так поздно, чтоб это выглядело совсем уж бестактно.

Вынув из хрустящего папиросной бумагой пакета отливающую серебром сорочку, Ганс аккуратно уложил в него шоколад и оставшуюся бутылку коньяка, затем принял душ, побрился и стал одеваться. К сорочке был выбран прекрасный шёлковый галстук в широкие серебристые и золотистые полосы наискосок. Костюм сидел на нём просто великолепно – серый, двубортный, чуть приталенный короткий пиджак в тонкую, едва заметную и очень редкую полоску, и такие же, с щегольскими манжетами, брюки. Ватиновые подложки в плечах и груди делали его фигуру, и без того замечательную, античной просто. Лацкан пиджака украсил партийный значок… Ботинки, конечно, были чёрными, но лишь потому, что и перчатки, которые Ганс и под форму носил, тоже были таковыми. Он с некоторой досадой подумал, что давно пора было озадачиться собственным гардеробом… Но к имеющемуся в наличии вполне подошло и чёрное форменное кашне – тем более, что и муаровая лента на тщательно вычищенной фетровой шляпе также была чёрной. Дополнило туалет светло-бежевое, в цвет шляпы, длинное драповое пальто, под щеткой приобретшее прямо-таки мохеровый ворс. Оставшись собой вполне довольным, Ганс позвонил вниз и попросил вызвать ему такси…


Вольготно расположившись на заднем диване авто и бережно пристроив рядом пакет, Ганс назвал адрес… Агнесс. Очередной раз, оставив Гюнтера в дураках, так как до самого вечера четверга в гостинице Ганс больше не появлялся…
…Раннее февральское утро выдалось и морозным, и ветреным одновременно, и Ганс, простояв минут десять всего перед входом в Имперское Управление, начал уже притоптывать ногами. Кожаный плащ, хоть и с меховой подстёжкой, спасал не очень – на ощупь он сам был, как лёд. Оставалось только надеяться, что шеф не опоздает. И ровно в 6.30 на противоположной стороне Принц-Альбрехтштрассе остановилась уже знакомая Гансу автомашина, из которой и вышел шеф – в шинели и меховых наушниках, выглядывающих из-под фуражки. Похоже, оберштурмбанфюрер вообще никогда и никуда не опаздывал. И всегда одевался по погоде…

В секретариате им немедленно проштамповали командировочные отметками об убытии и выдали на руки билеты на вечерний поезд до Лейпцига, оформленные наложенным платежом. Стало ясно, что оберштурмбанфюрер ещё никогда и не ошибается – кардинальных перемен в их судьбах явно не ожидалось… Что слегка расстроило Ганса, зато окончательно успокоило самого оберштурмбанфюрера. Они шли за дежурным офицером по лестницам и бесконечным коридорам Управления, поминутно отвечая на приветствия унтер-офицеров СС, расставленных на всех углах и поворотах пути… В точном соответствии с инструкцией – соседние посты справа и слева должны всегда находиться в поле зрения поста, расположенного между ними.

Наконец достигли узкого, длинного и слабо освещённого коридора, в конце которого находилась высокая резная дверь, а перед ней – стол с телефоном, унтер-офицер в строевой стойке и темно-серый сейф, огромный, как шкаф. Убедившись, что у прибывших нет личного оружия и сдавать им нечего, унтер-офицер, отступив в сторону, распахнул перед ними дверь. За ней оказалась обширная приёмная в три высоких окна, сурово, прямо-таки спартански обставленная. Особенно лаконично были оформлены стены: в оконных простенках висели два длинных вертикальных партийных полотнища, на правой, во всю ширину которой стоял ряд стульев, висела огромная, тоже почти во всю стену, картина, изображающая марш национал-социалистов под пулями мюнхенской полиции – особенно выделялся раненый Геринг с алым стягом в руках. На левой, противоположной – портрет фюрера в полный рост. Портрет был огромный, но казался совсем небольшим на фоне абсолютно пустой стены. В левой её части располагалась тоже высокая и резная, но уже двухстворчатая дверь, а от двери и до самых окон – внушительный стол, до пола забранный массивными деревянными панелями. Вдоль окон, до самых стульев, стояли два дивана для посетителей, и перед ними – стол. Длиннющий и низкий… Был и ещё один стол. Он располагался справа от входной двери и тянулся вдоль стены за высокой, чуть ниже человеческого роста, перегородкой, как бы отделявшей его от всего помещения. Из-за перегородки едва выглядывали две девушки в чёрных «партийных» мундирах и в наушниках с микрофонами, и моложавый мужчина в тёмно-синем костюме. За массивным столом сидели два офицера в серо-голубых общевойсковых мундирах со знаками различия СС и при штабных аксельбантах. На левых рукавах обоих были нашиты чёрные ромбики с двумя аккуратными, вытянутыми по вертикали буквами – SD. Перед одним из них, унтерштурмфюрером, пространство стола было завалено кучей папок и разрозненных документов, и уставлено большим количеством телефонов. Перед вторым – гауптштурмфюрером – аккуратная стопка писчей бумаги, чернильный прибор и единственный телефонный аппарат. И, несмотря на присутствие пяти человек, в помещении стояла гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая стрекотанием какой-то аппаратуры за перегородкой.

Гауптштурмфюрер встал и сделал прибывшим приглашающий жест в сторону стоящей в углу вешалки. И тут шефу лейпцигского гестапо пришла пора снова раздражённо дёрнуть щекой – он был в повседневном мундире и повседневной же коричневой рубашке, а вот Га-а-анс..! Гауптштурмфюрер так и застыл на мгновение с протянутой вперёд рукой… Но не блестящий вид Ганса в парадном мундире и белоснежной сорочке его поразил – взгляд его был прикован к кинжалу СС на вертикальной, уходящей в прошлое уже, подвеске, как бы подчёркивающей давность полученной награды. Минутную неловкость гауптштурмфюрер сгладил, переведя жест той же руки в сторону диванов – мол, присаживайтесь … А затем мягко, по-кошачьи взялся за трубку стоящего перед ним телефона. После паузы он вполголоса сказал в неё несколько слов и так же по-кошачьи отправился к двухстворчатой двери, абсолютно бесшумно отворил её, проскользнул внутрь и так же бесшумно затворил за собой.

Вскоре он появился вновь с чуть заметной иронической улыбкой и громко произнёс:
- Господа! С минуты на минуту группенфюрер вас примет..!
Группенфюрер… Оба, сидя на мягком глубоком диване, выпрямились. Кровь бросилась Гансу в лицо и он растерянно заморгал. А шеф, напротив, весь погрузился в себя и будто окаменел. Гейдрих… Их примет сам Гейдрих..! Легенда Рейха… Человек, от которого так и веяло суровой мужественностью и отчаянным авантюризмом тевтонского рыцарства! Сам, без каких-либо видимых причин, прошёл лётную подготовку Luftwaffe и даже получил нагрудный знак пилота..! Зачем..? Налаживал контакты в ведомстве Рейхсмаршала, без устали создававшего и создающего всякого рода секретные спецслужбы и тайные полиции? Всё может быть, всё может быть…
Абсолютно пренебрегает собственной охраной. Нарочито. С вызовом даже! За что ему не раз уже выговаривал сам Рейхсфюрер… Авантюризм? Авантюризм, да… Но кто сказал, что авантюризм – не составная часть профессии разведчика?

Великолепный спортсмен, получивший почти аристократическое воспитание, он смолоду нацелился в самую элиту Вооружённых Сил – в Имперский военно-морской флот, где попал уже в элиту элит – в разведку. Поговаривали, что профессиональным разведчиком Гейдрих стал под отеческой опекой самого Вильгельма Канариса..! Да они и сейчас частенько совершали с адмиралом совместные верховые прогулки по Тиргартен-парку, а с его супругой Гейдрих, для весьма узкого круга лиц, давал изумительные скрипичные концерты. Но поговаривали и ещё кое о чём… Вначале в среде СС ходила сухая информация, что за обер-лейтенантом Имперского флота Гейдрихом тянется какая-то «тёмная» история. Но мало по малу история стала обрастать фактами и, в конце концов, стала характеризовать Гейдриха в глазах коллег как угодно… Ну-у-у… в худшем случае, как опять же авантюрного романтика… Но уж никак не отрицательно..!

Начальник военно-морского командования адмирал Редер который год носился с идеей постройки «карманных» линкоров, а блестящий офицер разведки флота с крейсера «Берлин» Рейнхард Гейдрих официально объявил о помолвке с дочерью высокопоставленного госуправляющего одной из кильских верфей. Однако некоторое время спустя блестящий офицер разведки, гуляя с сослуживцем в парке, самоотверженно спас двух девушек, едва не утонувших из-за перевернувшейся прогулочной лодки. Одна из спасённых, скромная учительница из провинции Лина фон Остен, пленила сердце блестящего офицера, и вскоре счастливая пара официально объявила уже о своей помолвке… Несостоявшийся тесть заявился к Редеру жаловаться, причём не наказания Гейдриха он желал, а возвращения его в объятья собственной дочери. Адмирал в приказной форме потребовал от Гейдриха не ронять честь девушки из приличной семьи, и немедленно прекратить всякие отношения с «этой деревенщиной»… упорно не замечая в фамилии «деревенщины» приставки «фон». На что Гейдрих довольно неожиданно, но очень серьёзно посоветовал Редеру не совать нос в его, Гейдриха, личную жизнь. Дело закончилось судом чести, решением которого Гейдрих был уволен в запас за аморальный поступок, позорящий честь и достоинство офицера Имперского флота… И не без участия Канариса! Вернее, как раз с участием – тот молчаливо поддержал предложение Редера, лично возглавившего разбирательство.

Короче, Гейдрих потерял всё..! Но приобрёл не только любящую жену, но и надёжного товарища и опору во всех своих начинаниях - будучи уволенным с флота в апреле тридцать первого, он в июне того же года, по её настоятельному совету, вступил в НСДАП. А уже в июле – в СС…
И теперь СС группенфюрер Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих – шеф могущественной Имперской службы безопасности, от внимания которого укрыться в Рейхе не может ничто…

Нет, внешне Ганс, конечно же, разделял одобрение поступка группенфюрера коллегами, но в глубине души не мог отделаться от ощущения, что от всего этого веет уже не только авантюризмом, но и неуважением к субординации. Ведь действительно, военный человек обязан заручиться согласием командования на брак… Да и объявлять о новой помолвке стоило не ранее, как будет объявлено о расторжении старой. Понятно, что история, скорее всего, закончилась бы тем же – ведь судопромышленник жаждал Гейдриха, а не соблюдения им формальностей. Некоторые коллеги пытались объяснить решение суда замшелыми, кайзеровскими ещё понятиями о чести и морали, в шорах которой находились оба адмирала. Ну, и что? Находясь в обстановке этики и морали нового уже порядка, Редер стал фактически высшим руководителем возрождающегося Krigsmarine, а Канарис – руководителем разведки и контрразведки всего вермахта. Гейдрих же стал тем, кем стал… И две мощнейшие спецслужбы Рейха затаились в мрачных резиденциях на Принц-Альбрехтштрассе и Тирпицуфер. Внешне демонстрируя сотрудничество, но неусыпно наблюдая друг за другом. И не прощая друг другу ни одного промаха…

…Гауптштурмфюрер с готовностью схватил трубку абсолютно, казалось бы, безмолвного телефона и, после паузы, провозгласил:
- Господа! Группенфюрер ждёт вас…

Сначала был небольшой коридор с тщательно, под дерматин, оббитыми звукоизоляцией стенами и низким потолком, а затем – царство полнейшей, уже ничем не нарушаемой тишины и… тевтонского духа..! Кабинет будто раздавался во все стороны и был огромен… В пять окон! Тяжёлые, тёмно-бордовые гардины на них были схвачены широкими, шитыми канителью шарфами, оканчивающимися тускло переливающимися кистями. Ярусные занавески же, похоже, никогда тут не поднимались, и в помещении царил полумрак, в котором тонули углы кабинета. Самой «обитаемой» стеной казалась та, через входную дверь в которой оберштурмбанфюрер и Ганс проникли в кабинет. Вдоль неё от двери тянулся огромный, тёмно-вишнёвого дерева, стол для совещаний с двумя «по струнке» выровненными рядами стульев с резными, «под готику», спинками. Венчавшее же стол кресло председательствующего было, пожалуй, самым настоящим оригинальным образцом поздней готики..! По стене, под потолок и в беспорядке были развешаны полотна германских мастеров прошлого. А на уровне глаз, до половины стены – в строгом порядке и в два ряда – большие фотографии хозяина кабинета в обществе самых выдающихся лиц Рейха в строгих массивных рамах тёмного дерева. Причём чуть не в трети – в обществе самого фюрера..!

Вторая половина стены, ближе к креслу, была тщательно занавешена. Также тёмно-бордовой, но уже лёгкой занавеской – там, видимо, размещалась оперативная карта. И отсюда же начиналась деловая часть кабинета – стена от карты до окон казалась сплошь зашитой тёмными деревянными панелями, но отсутствие на ней хоть каких-либо украшений недвусмысленно указывало: это – многочисленные шкафы и шкафчики самого разного предназначения. А, может, и не только… У окна стоял большой, но вовсе не громоздкий письменный стол, и ещё два приставных: небольшой - под телефоны, и побольше, по три стула с обеих сторон – для обсуждений в узком кругу. Между третьим и четвёртым окном, вплотную к стене - совсем уж низкий кофейный столик с мягкими, уютными креслами по бокам. Видимо, и для бесед, совсем уж приватных.

Четвёртая стена, та, к которой хозяин кабинета и за рабочим столом, и за столом для совещаний всегда сидел только лицом, была и сценой в роскошных декорациях, и алтарём с бесценной реликвией одновременно. Вся она, от края до края, была завешана чудовищных размеров гобеленом, затканным сценами охот и рыцарских забав времён Карла Великого, а в самом центре её, как бы вырастая прямо из толстого мягкого ковра, устилающего кабинет, стояла строгая, без всяких излишеств, стройная цилиндрическая колонна белого мрамора в человеческий рост – постамент под скульптурный портрет фюрера… Так же из мрамора – чёрного, без единой прожилки. И более – ничего. И никого – в кабинете никого не было…

Оберштурмбанфюрер и Ганс, застывшие посреди кабинета, начали уже перетаптываться, оглядываясь и «обживаясь» с обстановкой, как четыре, расположенные по вертикали панели стены разом отворились, обнаружив абсолютно незаметную поначалу дверь, и в кабинет вошёл… сам Гейдрих. Офицеры, сделав чёткий и синхронный поворот налево, застыли в партийном приветствии – щелчок задников сапог на мягком, скрывающем все звуки ковре, получился едва слышным. Гейдрих, не ответив на приветствие, прошёл к письменному столу и также остановился, низко скрестив руки…

Он являл собой образец арийской расы – двухметровый, атлетически сложенный блондин. Несколько портили его чуть широковатые бёдра, но удачно скроенные галифе почти скрывали этот недостаток. Гейдрих был в серо-голубом генеральском мундире резервных войск СС с петлицами группенфюрера, с двумя погонами, «немецким орлом» на левом рукаве и ромбиком SD у самого обшлага. На левом грудном кармане кителя – партийный значок и нагрудный знак пилота Luftwaffe. Мундир был безупречен, а вот лицо… Группенфюрер был обладателем длинной и узкой, лошадиной почти головы, но она походила, скорей, на голову благородного и породистого жеребца – высокий, открытый лоб, длинная, с аристократической горбинкой, спинка носа и глубоко вырезанные, чувственные ноздри. Картину дополняли неожиданно полные, кажущиеся безвольными даже, губы, не будь они так крепко сжаты… Суровые складки в углах большого рта и крепкий, поистине «стальной» подбородок не оставляли сомнений в жёсткости характера их владельца. И глаза… Глаза были небольшими, пристальными и по-змеиному неподвижными. Но сейчас, под чуть припухшими, опущенными книзу внешними уголками век, глаза выглядели тусклыми и усталыми. Было понятно, что группенфюрер почти не спал. Или совсем не спал…

На суровом, непроницаемом лице его внезапно ожили одни только губы, и группенфюрер заговорил… Заговорил неожиданно высоким, надтреснутым, визгливым даже фальцетом. Но не это резануло слух Гансу – в голосе Гейдриха явственно зазвучал ненавистный саксонский акцент:
- Вольно, господа… и… ближе, пожалуйста… Подойдите поближе… - и, внимательно за ними наблюдая, чуть погодя продолжил, - Прошу прощения, господа, за столь ранний час нашей аудиенции… Но… Приёмная пока пуста… И ждать вам не пришлось, - Гейдрих, опять одними губами, улыбнулся своей двусмысленной шутке и, не предлагая никому сесть и не присаживаясь сам, надавил кнопку звонка. Никакого звука не последовало, зато чуть погодя в кабинете сам собой появился гауптштурмфюрер, неся в руках одну толстую, объёмистую папку и другую – тонкую, благородной кожи, с тисненым прусским орлом. Молча положив их на стол, он также беззвучно исчез – будто растворился…

В толстой папке Ганс с удивлением узнал свой, изрядно выросший в объёмах, отчёт. Обложку его, буквально не оставляя ни одного квадратного сантиметра свободного места, заполонили штампы, штампики и печати, многочисленные визы и подписи… Выполненные чернилами самых всевозможных цветов! С угла на угол, по диагонали, тянулась широкая красная полоса, увенчанная в верхнем правом углу чуть расплывшимся фиолетовым штампом секретности высшей категории…

Гейдрих окинул унтерштурмфюрера цепким внимательным взглядом – рослый, хорошо сложенный, с крепко посаженной, чуть вытянутой к массивному и ярко выраженному затылку, головой. Лицо… Несколько простили его широкие челюстные углы, но в целом, с упрямой ямкой квадратного подбородка, с прямым, античным почти носом и в сочетании с прижатыми раковинами ушей, лицо не лишёно было даже некоторого благородства. Светлые волосы… Пусть и с рыжинкой… Вот только помаргивание это… Будто растерянное. И губы… Тонкие бескровные губы нервного, жёсткого, ранимого… Возможно, мстительного… А, может, просто внутренне крайне закомплексованного человека.

Ещё со времён службы на «Берлине» Гейдрих привык почти инстинктивно рассматривать каждого нового человека на предмет его использования в агентурной работе. Пока же он видел лишь нестандартность мышления, продемонстрированную в отчёте, и неглупые, вроде, глаза… По шкале расовой комиссии доктора Шульца этот юный унтерштурмфюрер, бесспорно, является украшением нации, но усмотренное Гейдрихом в его облике некоторое благородство начисто перечёркивали руки… Руки не обманут! Красные массивные костяшки и такие же сгибы пальцевых фаланг… Да и сами пальцы – широкие, толстые… С как бы вдавленными в них крепкими ногтями – типичные руки работяги..! Такие вряд ли способны заучить даже пары фраз на любом языке, кроме немецкого… Этому в гестапо самое место. А ближайшее будущее покажет, место ли ему и в гестапо…

Группенфюрер слегка подтолкнул длинными пальцами скрипача папку с отчётом и, после минутного размышления, решил сразу ошарашить этого юнца, а потом уж позволить себе слегка расслабиться…
- Вот что, Лемтке…- группенфюрер сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за Гансом, - Вот что мне поручено Вам передать…

Глаза Ганса расширились… Поручено..? Кому?! Гейдриху?!! Передать?!! Это кем же..?!!
- С Вашим отчётом ознакомился сам Рейхсфюрер… Лично. И весьма высоко его оценил.
Чёрт его знает, как ему удаётся так моргать с так выпученными глазами..? И так краснеть? Давно не видел, чтоб так краснели… Теперь можно и расслабиться.
Группенфюрер чуть присел на край стола, засунув руки в карманы… Но спросил неожиданно быстро:
- За что были награждены? – группенфюрер указал взглядом на кинжал СС.
- За события тридцатого июня, мой фюрер…
- Мюнхен? Берлин? Мог ли я видеть Вас в резиденции Рейхсмаршала? – всё так же быстро спрашивал Гейдрих.

- Так точно… В первых числах июля я прибыл на Лейпцигерплац и поступил в распоряжение СС гауптштурмфюрера Курта Гильдиша.
- Прекрасная школа! И отличные рекомендации. Да и оценены Вы были, видимо, вполне по заслугам…- Гейдрих снова взглянул на кинжал и задумчиво продолжил, - Не знаю, как сложится Ваша дальнейшая судьба, Лемтке, но одно неоспоримо… События, за которые Вы были отмечены, навсегда избавили верных солдат фюрера от необходимости носить в будущем звание «штурмфюрер». Да? Оставим эту, теперь уже во всех смыслах сомнительную, привилегию штурмовикам… А, Лемтке? Ведь верно? – Гедрих весело и визгливо рассмеялся, - А-а… откуда тогда прибыли? В Берлин откуда прибыли? – вдруг снова быстро спросил он.

- Из Мюнхена…
- Чем в Баварии занимались?
- Служил в тайной поли… Простите, мой фюрер… В отделе чистоты рядов национал-социалистического движения, мой фюрер.
Гейдрих удивлённо вскинул брови:
- О..! И давно?
- С тридцать первого года, мой фюрер…

Группенфюрер снова чуть визгливо рассмеялся:
- Поздравляя-а-аю, Лемтке..! Вы служили в гестапо, когда ещё и гестапо-то никакого не было! Но… так или иначе… мы с Вами должны быть благодарны Рейхсмаршалу… Хотя бы за название, а? – Гейдрих даже весело подмигнул Гансу и тот, совсем смешавшись, еле из себя выдавил:
- Так точно… группенфюрер…
- Значит, погонял Вас Ваш нынешний шеф по подворотням Мюнхена, а? Признайтесь, погонял ведь?
- Так точно, мой фюрер… Погонял…
- Да-а-а…- с довольной улыбкой протянул Гейдрих, - старина Мюллер дело знает… Всегда знал! – И, вспомнив о шефе гестапо, Гейдрих скользнул взглядом по серебристому V-образному шеврону на правом рукаве Ганса и уже спокойно спросил, - А с какого года в партии?
- С тридцать второго, мой фюрер…
- Последний «ветеранский» призыв? Похвально, Лемтке… Похвально… Так вот об отчёте…- группенфюрер выпрямился, снова возвращаясь к тону сухому и деловитому, - Несмотря на высокую оценку Рейхсфюрера, он… ошибочен! – Гейдрих в который раз уже насладился почти паническим замешательством Ганса и после паузы продолжил, - По крайней мере, в части, касающейся берлинского круга знакомств доктора Гёрделера. Кто такой Гёрделер? Слюнтяй и интеллигентишка, абсолютно не понимающий сути и потому не разделяющий идеалов национал-социализма. К тому же несдержан в высказываниях, экстравагантен в поведении… Жужжащая над ухом муха! Тем и уязвима – представьте себе муху, которая вдруг перестанет жужжать? То то и оно… А пока жужжит, он безвреден. И таких чистоплюев вокруг..! Перековываются они быстро – полгода-год в лагере, и – не жужжат. Нечем. Крылья оборвали. И мне жаль, что мои офицеры тратят свои силы, знания, опыт и драгоценное время на таких… с позволения сказать… насекомых… как Гёрделер. А все приведённые Вами факты проверены, - группенфюрер многозначительно постучал по папке с документами ухоженным ногтем, явно намекая на её толщину, и заговорил спокойно, вдумчиво и убедительно, - Все! Каждый… Это – надёжные и верные Рейху люди, каждый из которых не раз доказал свою ценность на занимаемых ими постах. Да, не все из них являются нашими товарищами по партии. Соратниками по борьбе… Но что им можно инкриминировать? К счастью, лишь неразборчивость в знакомствах. Да, это круг общения Гёрделера. Но это люди в годах, Лемтке. Некоторые в весьма солидных годах… И круг их общения, привязанностей… Да и профессиональных связей, наконец, сложился куда раньше победы нашего движения. При Веймарской республике… При кайзере ещё..! А некоторые - и до Вашего рождения, Лемтке. А после Версаля такие болтуны, как Гёрделер, были ох, как популярны..! Он и сейчас-то чуть не сделал общественной карьеры, возглавив лейпцигский магистрат. Которую сам же и сломал… Собственным же жужжанием! Теперь Гизевиус…

Группенфюрер, не присаживаясь, развязал тесемки папки, раскрыл её и стал перекладывать документы, бегло просматривая каждый лист. Затем надолго погрузился в чтение, опершись на ладони широко расставленных рук. Наконец, Гейдрих медленно поднял голову. Взгляд его был задумчив…
- Гизевиус… - почти нараспев повторил Гейдрих. Но резко выпрямился, как бы стряхнув с себя оцепенение, и заговорил, как прежде – спокойно, вдумчиво и убедительно, - Вам, Лемтке, не откажешь в аналитических способностях – Вы вполне справедливо усмотрели странность в приятельских отношениях между университетским профессором и полицейским чиновником. Но… усидчивости не хватило!

Дотошности, я бы сказал… Ничего страшного – юношеский максимализм..! Наше движение молодо, Лемтке. А наша государственность вообще ещё не выбралась из пелёнок! Те мероприятия, которые тщательно готовились герром Гизевиусом по предотвращению массовых хищений грузов в Вестфалии силами лишь транспортной полиции – результат узости его мышления и недостатка опыта оперативной работы. Да что там говорить… Полного отсутствия этого опыта! Если бы Вы копнули чуть глубже… Во времена уже упоминавшейся нами Веймарской республики, то быстро бы установили, что Гизевиус в системе внутренних дел – абсолютно случайный человек..! Так бывает в эпоху великих перемен – при Веймарской республике он подвизался на дипломатическом поприще… Университетская крыса и салонный хлыщ – достойная друг друга пара, а? То то и оно… А с Гизевиусом уже проведена соответствующая работа – все его, с позволения сказать, планы уже поступили в распоряжение шефа Kriminalpolizei штандартенфюрера Нёбе. А все наработанные на месте контакты, связи и агентура – в крипо Дюссельдорфа. Удел дилетанта – сейчас я поражу всех! Нездоровый карьеризм… А тут Вы… Со своими подозрениями… Хотя, справедливости ради скажем, с предположениями пока. Но, по оценке экспертов того же Нёбе, совсем не лишённых некоторых оснований. И после того, как аналитики представили модель создавшейся на Рейне ситуации и возможные варианты её развития… Куда вполне вписываются и Ваши «Edelweiβpiraten», Лемтке... Так вот после этого я принял решение, что проблема должна решаться, безусловно, местными органами крипо… Но в теснейшей связке с Управлением дюссельдорфского гестапо. Более того – при его главенствующей роли..! С привлечением всех необходимых подразделений местной полиции порядка… Да-да! Почему? Потому что речь давно уже идёт не о краже штуки сукна или ящика консервов – хищения приобрели масштабы, угрожающие безопасности Рейха. Кражи происходят на армейских складах… Грабятся воинские эшелоны… Угоняются промышленные грузы… Разворовывается сырьё..! И я хочу, чтоб мои офицеры понимали, что Запад – это стратегическое направление Рейха. Рано или поздно, оно им всё равно станет. Это понятно? – Гейдрих тяжёлым взглядом обвёл застывших перед ним офицеров и продолжил, - А, значит, и грузы эти – стратегические запасы Рейха. И совершаемые на транспортных артериях Рейха преступления – уже не просто уголовщина, а дело государственной важности. На западном направлении органы гестапо и полиции будут наделены исключительными, невиданными ранее полномочиями… Куратора всей операции подберут здесь, в Берлине. Мюллер с Нёбе и подберут – они старые приятели по веймарской ещё полиции, и найдут общий язык… И очень кстати будет агентурная сеть, создаваемая Вами, Лемтке, в среде этих абсолютно бесконтрольных пока, бездарно упущенных местной полицией оборванцев. «Edelweiβpiraten» - теперь Ваша проблема, Лемтке..! – не совсем понятно закончил Гейдрих, выбросив в сторону Ганса указательный палец.

Группенфюрер, казалось, находился в каком-то странном, мрачном возбуждении. Он долго, будто переводя дух, сверлил взглядом пространство, а потом медленно повернулся к оберштурмбанфюреру и, как ни в чём не бывало, продолжил. Казалось, Ганс перестал для него существовать…

- А Вашей проблемой станет доктор Гёрделер, оберштурмбанфюрер. Лагерь лагерем, но пусть погуляет пока… Да и кому им заниматься, как не Вам? – группенфюрер тонко улыбнулся, - Как никак, бывший бургомистр Лейпцига… Инструкции получите на месте, общим порядком. И можете не сомневаться… Ведь доктор Гёрделер - ныне крупный предприниматель, и по делам концерна практически не вылезает с запада. Так вот, Вам там будет оказана всемерная поддержка со стороны нашей агентуры. Да и Ваши сотрудники, занятые этой проблемой, получат расширенные полномочия… Все материалы по установлению его контактов, а также по прочим следственным действиям в отношении его, если таковые документировались, по прибытии в Лейпциг должны быть немедленно уничтожены. Вся новая информация по нему, кажущаяся интересной в оперативном плане, должна быть сразу же представлена в Берлин. Но… это позже, в инструкциях… Информация же, могущая быть полезной в Вестфалии, должна быть отправлена фельд-егерьской почтой в Дюссельдорф. С этим – всё. Следующее. От Рейхсфюрера получено согласие на перевод унтерштурмфюрера Лемтке в Управление гестапо Дюссельдорфа на должность следователя отдела политического сыска…- группенфюрер бросил быстрый взгляд на Ганса и внутренне подивился, до какой же степени могут выкатываться из орбит глаза, - Тем более, он и сам оттуда – ему и карты в руки… Перевод проведём обычным, установленным порядком. Запрос… Вызов… Чтоб не вызывать на месте ненужного ажиотажа. Не в гестапо, нет – в гестапо соответствующие люди будут предупреждены и проинструктированы. Чтоб не вызывать его в полиции… И чтобы соответствующие полномочия Лемтке не стали достоянием гласности до детально подготовленной операции. Мощной, тотальной и молниеносной. И ещё кое что…

Группенфюрер закрыл папку с отчётом и спокойно, не торопясь, стал завязывать её тесёмки. Затем небрежно взял тонкую папку, открыл её, прочёл лежащий в ней документ и начал будто извиняющимся тоном:

- Господа, только очень серьёзная занятость Рейхсфюрера, в обстановке которой мы пребываем последние дни, заставляет меня выполнить эту миссию… И он просил его извинить, - Гейдрих обвёл присутствующих взглядом, как бы убеждаясь в произведённом последними словами впечатлении. Затем продолжил, - Герр оберштурмбанфюрер! От лица Рейхсфюрера и его приказом, за отличную организацию работы вверенного Вам Управления гестапо города Лейпциг Вам выносится благодарность с обязательным отражением её в Ваших личных документах офицера СС. Хайль Гитлер!
- Служу фюреру и Великой Германии! Хайль Гитлер! – чётко и внятно произнёс оберштурмбанфюрер, выкинув руку в партийном приветствии.

- Вольно, оберштурмбанфюрер, - Гейдрих, пристально на него глядя, выдержал длительную паузу, затем вновь склонился над документом и торжественно зачитал, - Приказ СС Рейхсфюрера Генриха Гиммлера по списочному составу подразделений Geheime Staatspolizei и резервных войск Schutz-Staffen от десятого февраля тысяча девятьсот тридцать восьмого года, город Берлин. Приказываю: СС унтерштурмфюреру Лемтке, Гансу Рихарду присвоить очередное звание «СС оберштурмфюрер» с одновременным присвоением очередного воинского звания «обер-лейтенант» резервных войск СС. Подпись: Гиммлер. Хайль Гитлер!

Казалось, Ганс был близок к обмороку – дыхание его стало прерывистым и хриплым, а глаза, на просто багровом уже лице, стали безумными и безумно-бесцветными… Смысл сказанного доходил до него с трудом и лишь мгновение спустя он неуклюже поприветствовал… Нет! Неуклюже изобразил партийное приветствие и натужно прохрипел:
- Служу фюреру… и Великой Германии..! Хайль Гитлер… - на что Гейдрих, с широкой улыбкой на лице, неожиданно ответил:
- Аминь…

Оберштурмбанфюрер позволил себе слегка улыбнуться… Уголками губ… И, похоже, лишь для того только, чтоб скрыть свою полную растерянность – парадный мундир Ганса оказался весьма кстати… Группенфюрер чуть возвысил свой надтреснутый голос и провозгласил:
- Господа! Поздравляю вас от имени фюрера, от лица Рейхсфюрера и от себя лично. Я вас больше не задерживаю, господа…

…Ганс просто приплясывал на ступенях Имперского Управления, ни секунды не оставаясь без движения. Ноги сами несли его непонятно куда… Но всё-таки в сторону гостиницы и оберштурмбанфюреру всё время приходилось хватать его за рукав – они уже и так довольно прилично, сами собой перемещаясь, отдалились от машины…

- Ганс, дорогой… Да постойте же Вы..! Послушайте… - оберштурмбанфюрер изо всех сил старался удержать его на месте, ухватив за отворот плаща, - Я понимаю… У Вас сегодня торжественный… Великий..! Поистине великий день!!! Но, Ганс, я Вас прошу – не напивайтесь Вы до вечера!!! Я Вам обещаю – мы начнём праздновать наше… Ваше торжество прямо в поезде..! Я заеду за Вами… К девятнадцати часам..! Господи, Ганс, - оберштурмбанфюрер обернулся назад, указывая перчаткой на машину, - Давайте я Вас подвезу..! До гостиницы, а..? Давайте?

Но Ганс протестующее замахал руками, потом всплеснул ими, потом стал показывать ими на здание гостиницы – то одной, то другой, то сразу обеими … Потом вспомнил, что надо что-то говорить, и прерывисто залопотал:
- Да что Вы..? Зачем..? Тут два шага..! Вечером… В семь..! Обещаю… Обещаю!!!
Ну, бегите…- и оберштурмбанфюрер покорно отпустил его плащ. Потом он ещё немного понаблюдал за убегающим со всех ног Гансом и, крикнув вслед «не напивайтесь..! В семь..!», чуть улыбнулся своим мыслям – «хорош бы я был, согласись он на «подвезти»…». А затем, задумчиво и не торопясь, пошёл к машине. Открыв правую переднюю дверь, он по-стариковски тяжело и грузно сел на сиденье и положил под ветровое стекло фуражку донышком вниз. Затем сложил в неё наушники и перчатки, и, также по-стариковски, опершись рукой на спинку своего сиденья, обернулся назад…

Продолжение следует…
SSS®
http://perevodika.ru/articles/12435.html
__________________
не вступай в спор с идиотом - он принизит тебя до своего уровня, где успешно задавит своим опытом
Таллерова вне форума   Ответить с цитированием
Ответ

Опции статьи
Оцените эту статью
Оцените эту статью:

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход

Похожие статьи
Статья Автор Раздел Ответов Последнее сообщение
Поэзия и Проза Найтли Литературный кружок 145 28.06.2011 12:07


Часовой пояс GMT +4, время: 21:55.


Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot
Template-Modifications by TMS
Яндекс цитирования