Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро.

Вернуться   Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро. > Статьи > Зал Славы > Герои Советского Союза

Ответ
 
Опции статьи
 
Старый
Аватар для Аспид
Аспид Аспид вне форума
Гадина ползучая
Аспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личность
По умолчанию ДЕСАНТ БЕССМЕРТНЫХ 68 Ольшанцев
от Аспид 17.09.2009

Указом от 2 апреля 1945 года произошло последнее за всю историю Великой Отечественной войны присвоение звания Героя Советского Союза всему личному составу одного подразделения. При освобождении города Николаев 28 марта 1944 года геройский подвиг совершили 67 воинов десантного отряда (55 моряков и 12 армейцев), возглавляемого старшим лейтенантом Ольшанским К.Ф. и его заместителем по политчасти капитаном Головлевым А.Ф. Десант был высажен в николаевском порту, чтобы облегчить наступавшим войскам взятие города. Против десантников немцы бросили три батальона пехоты, поддержанные 4 танками и артиллерией. До подхода основных сил в бою погибло 55 человек из 67, но десантники смогли уничтожить около 700 фашистов, 2 танка и 4 орудия. Всем погибшим и оставшимся в живых десантникам присвоено звание Героя Советского Союза. Кроме десантников в составе отряда также сражался проводник, однако, звание Героя ему было присвоено лишь через 20 лет. Таким образом полный состав десанта – 68 человек.

Офицеры:
1. старший лейтенант Ольшанский Константин Фёдорович – командир отряда десантников, погиб
2. капитан Головлёв Алексей Фёдорович – замполит отряда, погиб
3. лейтенант Волошко Григорий Семёнович – начальник штаба отряда, погиб
4. младший лейтенант Корда Василий Егорович, погиб
5. младший лейтенант Чумаченко Владимир Ильич, погиб
Матросы, старшие матросы, старшины:
6. Абдулмеджидов Ахмед Дибирович, погиб
7. Авраменко Михаил Иванович, погиб
8. Артемов Павел Петрович, погиб
9. Бачурин Василий Иванович, погиб
10. Вансецкий Павел Федорович, погиб
11. Вишневский Борис Степанович, погиб
12. Говорухин Иван Ильич, погиб
13. Голенев Степан Трофимович, погиб
14. Демьяненко Илья Сергеевич, погиб
15. Дермановский Георгий Дмитриевич, погиб
16. Евтеев Иван Алексеевич, погиб
17. Индык Иван Степанович, погиб
18. Казаченко Николай Иванович, погиб
19. Кипенко Владимир Иванович, погиб
20. Ковтун Григорий Иванович, погиб
21. Коновалов Михаил Васильевич, погиб
22. Котов Иван Ильич, погиб
23. Лютый Александр Сергеевич, погиб
24. Макиенок Иван Андреевич, погиб
25. Мамедов Али Ага-оглы, погиб
26. Мевш Михаил Павлович, погиб
27. Маненков Василий Семенович, погиб
28. Недогибченко Леонид Васильевич, погиб
29. Окатенко Федор Алексеевич, погиб
30. Очаленко Владимир Николаевич, погиб
31. Осипов Павел Дмитриевич, погиб
32. Петрухин Николай Дмитриевич, погиб
33. Пархомчук Ефим Онуфриевич, погиб
34. Прокофьев Тимофей Ильич, погиб
35. Скворцов Николай Александрович, погиб
36. Судейский Сергей Николаевич, погиб
37. Тищенко Гавриил Елизарович, погиб
38. Фадеев Николай Александрович, погиб
39. Хайрутдинов Акрен Мингазович, погиб
40. Хлебов Николай Павлович, погиб
41. Ходаков Дмитрий Дмитриевич, погиб
42. Ходырев Валентин Васильевич, погиб
43. Чуц Абубигир Бартибиевич, погиб
44. Шип Пантелей Семенович, погиб
45. Андреев Андрей Иванович – рыбак, проводник, погиб
Вынесенные живыми с поля боя 28 марта 1944 года:
46. Бочкович Кирилл, погиб в последние дни войны
47. Гребенюк Никита
48. Дементьев Иван, погиб в последние дни войны
49. Куприянов Алексей
50. Лисицын Юрий
51. старший матрос Медведев Николай Яковлевич, умер в Москве 17 октября 1985 года. Похоронен на Кунцевском кладбище г. Москвы.
52. Павлов Ефим
53. Хакимов Михаил
54. старшина Шпак Кузьма – парторг отряда, скончался в госпитале 10 апреля 1944 года от полученных ран
55. Щербаков Николай
56. Удод Иван
Погибли также двенадцать армейцев - саперов и связистов. Они были приданы десанту в самый момент посадки на шлюпки.
На представлении к присвоению звания Героя Советского Союза участникам Николаевского десанта в апреле 1944 года начальник штаба 384-го Отдельного батальона морской пехоты Одесской военно-морской базы инженер-капитан А. Самарин сделал следующее примечание: "В список не включены 12 красноармейцев 1-го Гвард. Укреп. района 3-го Украинского фронта, которые действовали в составе десантного отряда".
Мой дед и его друзья пытались установить фамилии этих 12 воинов, но ни товарищ Котанов, к которому они обращались, ни Наградной отдел Министерства Обороны СССР ничем помочь не смогли. Поиски фамилий двенадцати героев продолжаются...
Нет, не забыты герои!

Официальная хроника

1944 год. Одесская операция 26.03.1944 - 14.04.1944 г.

Одесская операция 1944 года - боевые действия войск 3-го Украинского фронта (командование генерал армии Р. Я. Малиновский) во взаимодействии с Черноморским флотом (командование вице-адмирал, с 10 апреля адмирал Ф. С. Октябрьский) 26 марта - 14 апреля с целью разгрома 6-й немецкой и 3-й румынских армий группы армий "А" (с 5 апреля "Южная Украина", командование генерал-фельдмаршал Э. Клейст, с 1 апреля генерал-полковник Ф. Шёрнер) и освобождения Одессы. После успешного проведения Березнеговато-Снигирёвской операции 1944 войска 3-го Украинского фронта с ходу форсировали в отдельных местах реки Южный Буг и захватили плацдармы на его западном берегу. Одесская операция началась в ночь на 27 марта, когда армии правого крыла и центра 3-го Украинского фронта (57-я, 37-я, 46-я и 8-я гвард.) приступили к расширению захваченных ранее плацдармов. Успеху операции способствовал глубокий охват южной группировки противника войсками 2-го Украинского фронта, которые к концу марта форсировали реку Прут и вышли на подступы к Яссам. К исходу 28 марта 57-я и 37-я армии расширили плацдарм до 45 км по фронту и на 25 км в глубину. Для развития наметившегося успеха в направлении Раздельной были введены конно-механизированная группа генерала И. А. Плиева и 23-й танковый корпус.
На левом крыле фронта удар в направлении Николаева наносили 5-я ударная и 28-я армии. 26 марта в порт Николаев был высажен морской тактический десант (67 чел.) под командованием старшего лейтенанта К. Ф. Ольшанского, самоотверженные действия которого способствовали освобождению города 28 марта. Прорыв обороны на флангах и угроза выхода в тыл приморской группировки противника вынудили немецко-фашистское командование начать поспешный отвод 6-й немецкой и 3-й румынской армий за реку Днестр. Войска фронта перешли к преследованию противника в направлениях Тирасполя и Раздельной. На левом крыле фронта войска 28-й армии с помощью высаженного морского десанта 30 марта овладели Очаковом и развернули наступление на Одессу. 4 апреля 37-я армия и конно-механизированная группа овладели железно-дорожным узлом Раздельная и перерезали последнюю железную дорогу, связывавшую отступавшие вдоль побережья войска противника с основными силами 6-й армии. Чтобы отрезать их пути отхода из района Одессы за Днестр, командование фронтом повернуло конно-механизированную группу от Раздельной на Юго-Востоке. 7 апреля она вышла к Днестровскому лиману и создала угрозу окружения одесской группировки противника. Подводные лодки и торпедные катера Черноморского флота вели активные действия на вражеских коммуникациях, срывая эвакуацию немецко-фашистских войск. Вечером 9 апреля советские войска ворвались в северные кварталы Одессы и ночным штурмом при содействии партизан к утру 10 апреля освободили Одессу. Войска 3-го Украинского фронта 12 апреля освободили Тирасполь, а 14 апреля вышли к реке Днестр и овладели плацдармом на его западном берегу южнее Бендер, сыгравшим важную роль в дальнейшем наступлении войск фронта.
Они бессмертны!..



источник
Ответить с цитированием
Просмотров 9547 Комментарии 3
2 пользователя(ей) сказали cпасибо:
maratkunaev (17.09.2009), Rage Fury (17.09.2009)
Всего комментариев 3

Комментарии

Старый 17.09.2009, 14:13   #2
Аспид
Гадина ползучая
 
Аватар для Аспид
 
Регистрация: 01.09.2009
Сообщений: 623
Аспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личность
По умолчанию

Книга "Нас было 68"

Николай Яковлевич Медведев. Герой Советского Союза.
НАС БЫЛО 68



Шапки долой перед героями, оставшимися
в живых, и вечная память погибшим!

С. Сергеев-Ценский

"ЛАВРОВАЯ БАТАРЕЯ"

Привокзальная площадь и перрон заполнены людьми. Слышатся песни, приглушенный говор.
- По вагонам! — раздаётся команда.
И началось самое печальное: всё смолкло, полились слезы. Плакали жены, матери, сестры. Плакали тихо, будто стыдились друг друга.
Уже два месяца шла Отечественная война. Мичуринск провожал в армию очередную группу молодежи. Прощался и я с отцом. Старик бодрился. Он даже прикрепил на грудь Георгиевский крест — награду за боевые отличия в Первой Мировой войне.
- Коня береги, Коля, — советовал он мне. — Ухаживай за ним. Конь — твой боевой товарищ.
Отец — бывший конник, и он уверен, что сын обязательно пойдет по его стопам. Эшелон тронулся. Я выглянул в распахнутую дверь теплушки. Отец стоял одиноко, сутулился.
- До свидания, Мичуринск... Я уезжал на войну.

Конником, как того желал отец, я не стал. Меня зачислили в артиллерию.
Наша батарея находится на окраине города Батуми, в нескольких десятках метров от берега Черного моря. Местные жители утверждают, что их город самый красивый в мире. Возможно, они правы. Только я все-таки больше люблю свой Мичуринск.
В Батуми жарко, деревья и кустарники зеленеют круглый год. И не только в Ботаническом саду, где собрана тропическая растительность чуть ли не всего света. Зелени много везде. Даже наша батарея расположена среди лавра благородного. Вряд ли где-нибудь еще найдешь такую «благодатную» огневую позицию. Из зеленых зарослей виднеются белоснежные здания здравниц.
Санатории, дома отдыха встречаются буквально всюду: и в самом городе, и в его окрестностях. И названия у них поэтические - Махиджаури, Зеленый Мыс, Цихис-Дзири. Сейчас они превращены в госпитали и лазареты. В Батуми и пригороде также живут эвакуированные из областей, временно занятых врагом. Живут скученно. А эшелоны все прибывают: с красными крестами - санитарные, пассажирские с выбитыми стеклами, товарные. После эвакуации нашими войсками Севастополя сюда пришли боевые корабли Черноморского флота.
Несколько раз немецкие самолеты появлялись над бухтой и городом, бросали бомбы. Есть разрушенные дома. Вражеские торпедные катера однажды пытались прорваться в порт, но были отбиты.
Мы чувствуем себя как-то неудобно: другие воюют, а здесь тихо. Стреляем редко. Какой-то остряк назвал нашу батарею «лавровой». И название прилипло. Командир и замполит целое дознание учинили: искали сочинителя. Да разве кто признается? Так и стали называть нас морячками - артиллеристами с «лавровой батареи».
А чем мы виноваты, что в нашем секторе не появляется враг?
Из Батумской бухты то и дело уходят в море на боевые задания наши корабли. Подолгу наблюдаю за ними в стереотрубу.
Многократно просился на передовую, писал рапорты, обращался к командиру лично, но всякий раз получал отказ. И не один я. «Служите там, где вас поставили»,- говорили нам. А что же остается делать? Писать еще один рапорт?
Был я на хорошем счету у командования, честно выполнял свои воинские обязанности, но не переставал мечтать о настоящих боевых делах. Очень завидовал матросам с крейсера, на котором я совершил поход из Новороссийска в Поти и Батуми! Было это в первые месяцы войны. Матросы встретили нас, новобранцев, с этаким суровым вниманием. И хотя в подавляющем большинстве они были всего на два-три года старше нас, мы смотрели на них с уважением. Держались они просто, независимо, как-то по-домашнему... «Быть может, скоро стану таким же, как они», - думал я.
Корабль поразил своей мощью. Орудийные башни», словно живые, ходили то вправо, то влево, пушки опускались и поднимались. А зенитки били по пролетавшим высоко в небе, вражеским самолетам так громко, что думалось - не выдержат, барабанные перепонки и я оглохну.
Крейсер шел на большой скорости. Кругом пустынное, беспокойное море. Палуба словно куда-то проваливалась. Я чувствовал легкое головокружение и неуверенно держался на ногах. А матросы все делали быстро. Они буквально летали по крутым трапам.
"Научусь, - утешал я себя. - Не боги горшки обжигают".
Крейсер побывал в Поти, а затем направился в Батуми. В этом городе, расположенном на берегу бухты, я проходил курс молодого матроса. Учился с увлечением, потому что очень хотел скорее попасть на боевой корабль. Мои старания отметил командир роты лейтенант Сафронов, молодой и энергичный человек. Все мы уважали его за честность и прямоту.
Закончив курс молодого матроса, был уверен, что обязательно попаду на миноносец или крейсер. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Друзья ушли на фронт, а я попал вот в эту самую «лавровую батарею», где выполнял обязанности замкового. Однажды мы потопили вражескую подводную лодку. Некоторые батарейцы были награждены тогда орденами.
Как-то к нам приехала комиссия. В ее составе был и лейтенант Сафронов. Он подошел и спросил меня, доволен ли я службой. Я признался, что хочу на фронт.
- Батарея, - тоже фронт, - ответил мой бывший командир роты. - Она держит под прицелом значительный участок моря. Так что не горюйте, Медведев. Повоевать еще успеете...
И все же было обидно. - На нашей земле идут кровопролитные бои, а тут сиди на берегу моря и жди - авось покажется корабль противника... Опять подал рапорт с просьбой отправить меня на фронт. И вот...
- Медведев! Срочно к командиру!
Я предполагал: будет нагоняй. Однако на сей раз просьбу мою удовлетворили. Командир батареи пожал руку и пожелал боевых удач.
Без сожаления покидал я «самый красивый на земле город» и отправился в Потийский флотский экипаж получать новое назначение. Здесь формировалась отдельная огнеметная рота, которую обещали в скором времени перебросить для боев на побережье Азовского моря. Но когда мы прибыли в Ейск, города Таганрог, Мариуполь и Осипенко уже были освобождены нашими войсками...
Так и не довелось нам побывать в тех боях. Куда нас теперь отправят?
В Осипенко стоял Отдельный батальон морской пехоты, которым командовал майор Федор Котанов. Смелые и отважные служили там люди. О героических делах «котановцев» не раз упоминалось в сводках Совинформбюро и даже в приказах Верховного Главнокомандующего. Морских пехотинцев нам всегда ставили в пример. Одна из листовок, попавших мне в руки, заканчивалась такими словами: «Служите Родине так же мужественно и самоотверженно, как служат воины подразделения, которым командует майор Котанов».
Впервые мне довелось увидеть «котановцев» на улицах недавно освобожденного от вражеских войск города Осипенко.
«Им есть чем гордиться, - думал я. - Послужить бы и мне в морской пехоте. Да разве возьмут? Они - герои, а я кто? До сих пор пороха еще не нюхал».
Но вскоре случилось то, чего ни я, ни мои товарищи из огнеметной роты предвидеть не могли - нас "влили" в 384-й батальон морской пехоты. Это произошло осенью 1943 года.

384-й ОТДЕЛЬНЫЙ

Меня зачислили в противотанковую роту, которой командовал младший лейтенант Михаил Иванович Гончаров. Среднего роста, круглолицый, он сначала показался строгим, даже суровым. Но уже через несколько дней я понял, что ошибся. Миша Хакимов поведал мне много хорошего о Гончарове. Матросы любили своего командира за скромность, душевное расположение к подчиненным и неудержимую отвагу в бою.
- Все офицеры у нас как на подбор, - говорил Хакимов. - Поживешь - сам убедишься. К нам плохих не посылают.
Миша Хакимов бронебойщик, а я у него помощник - второй номер. У нас с ним отличное противотанковое ружье, из которого, по словам бывалых котановцев, Миша бьет без промаха. Мне приятно, что о нем так лестно отзываются товарищи.
Родом Миша из-под Казани, татарин. Рост у него прямо-таки великаний - без малого два метра. Рядом с Хакимовым я выглядел подростком, и уже через день какой-то остряк прозвал меня Паташонком, а Хакимова - Патом (Пат в Паташон - неразлучные друзья, персонажи, созданные датскими комическими киноактерами X. Мадсеном и К. Шестром. Пат отличался худобой и большим ростом, Паташон - маленьким ростом и полнотой). Эта кличка так и сохранилась за нами до конца войны.
Миша рассказал мне о подвигах своих товарищей, а о себе скромно умолчал и на вопрос, за что он получил медаль «За боевые заслуги», ответил кратко:
- За Мариуполь! Да разве я один...
- А что ты сам сделал? - не унимался я.
Хакимов, пожав плечами, сказал: - Воевал, как все.
А сделал он вот что. Когда первая группа моряков-десантников высадилась в Мариупольском порту, по ней ударило вражеское орудие, укрытое в полуразрушенном - здании. Миша сумел противотанковой гранатой уничтожить пушку и её расчет. В разгар боя он был ранен, однако продолжал сражаться до полного освобождения Мариуполя от фашистов.
Таких отважных и смелых воинов, как Михаил Хакимов, много в батальоне. Их портреты С краткими описаниями боевого подвига я видел на большом щите, установленном около штаба. О них рассказывали нам, новичкам, и заместитель командира батальона по политической части майор Аряшев, и парторг капитан Головлев, и старшины. Я узнал, что в батальоне служили участники боев за Севастополь и Ленинград, Одессу и Новороссийск. Замечательным героем был и сам командир майор Федор Евгеньевич Котанов.
Раньше он служил начальником штаба в батальоне морской пехоты у знаменитого Героя Советского Союза Цезаря Куникова. Куниковцы прославились в боях за Новороссийск. В ночь на 4 февраля 1943 года 800 матросов и офицеров под командованием Куникова высадились в районе Станички. Вся страна с неослабным вниманием следила за боями на «Малой земле». Против десантников немецкое командование бросило авиацию, танки, роту автоматчиков, два батальона пехоты. Трое суток удерживали наши герои отвоеванный клочок земли, ожидая подкрепления. Выстояли. А потом немцы несколько месяцев безуспешно штурмовали «Малую землю», пытаясь сбросить в море небольшой гарнизон советских воинов. 16 сентября 1943 года наши войска перешли в наступление и штурмом овладели Новороссийском. Неоценимую помощь при освобождении города оказали «малоземельцы».
В новый батальон морской пехоты вместе с Котановым перешло много куниковцев. В их числе был и мой друг Хакимов. Уже в первых боях моряки 384-го Отдельного батальона показали беспримерную отвагу, мужество и героизм...
Как-то мы стояли с Мишей у красочно оформленного щита «Боевая слава нашего батальона». Центральное место на нем занимал портрет старшего лейтенанта К. Ф. Ольшанского с описанием его боевых подвигов. Тут же местный художник нарисовал одну баталию, а чтобы все и каждый знали, что на картине изображены наши автоматчики, выбивающие немцев из объятого пламенем дома, ниже приводилась выдержка из сообщения Совинформбюро от 14 сентября 1943 года: «Десантная группа моряков под командованием лейтенанта Ольшанского ночью высадилась на берегу Азовского моря и оседлала дорогу, по которой отступали немецкие войска. Наши бойцы внезапно напали на колонну противника и истребили до 600 вражеских солдат и офицеров».
- Народ у нас боевой, обстрелянный, - с гордостью говорил Хакимов. - Скоро сам убедишься!
С Мишей мы быстро сдружились. Хакимов был упрямым и настойчивым, любил посмеяться, пошутить. Часто после занятий (а учились мы много, «до седьмого пота») выбирали с Хакимовым укромное местечко и долго беседовали о доме, родных. Я уже знал, что у моего друга большая семья. Отец работает на текстильной фабрике. После войны Хакимов тоже собирался стать текстильщиком.
Я вспоминал о своем отце. Мать умерла, когда мне шел десятый месяц. Так что горя нам с отцом довелось хватить немало...
- Закончится война, Коля, приезжай к нам в гости. Хорошо приму. Угощу холодным катыком и голубиного молока поднесу, - загадочно улыбался Миша.
Я обещал приехать в гости к другу, только не удалось тогда спросить, что такое катык и голубиное молоко. В батальоне объявили боевую тревогу...
Пошли мы однажды - старшина Леднев, Хакимов и я - в город. Проголодавшись, решили заглянуть на базар. Миша спросил: Угостить вас катыком?
Что ж, граммов по сто можно. Но не больше, — согласился Леднев.
Хакимов начал так хохотать, что у него на глазах выступили слезы. А мы смотрели на Михаила в недоумении: «Уж не спятил ли друг?». Успокоившись, он купил крынку варенца, разлил его по стаканам и опять захохотал.
- А может быть, теперь выпьем голубиного молока по махонькой?
Леднев сердито буркнул: Хватит с нас и катыка. Сыты по горло!
- Напрасно отказываетесь, старшина. Второе – это как раз то, что вы думали вначале - водка. Катык же по-нашёму - кислое молоко.
Леднев, покачав головой, сказал: Надо было объяснить сразу, а не загадывать загадки.
- Вас постеснялся, - признался Михаил - Думал, непьющий.
С фронта приходили радостные вести. Гитлеровцы уже изгнаны с Северного Кавказа, Придонья, Левобережной Украины, Кубани. Близился день, когда ни одного оккупанта не останется на нашей земле, когда Советская Армия начнет освобождать от фашистского ига народы Европы.
Слово «Победа!» теперь не сходило с наших уст. Вставая рано утром, мы спешили узнать, какие города и населенные пункты освобождены. Мы ждали, что и нас вот-вот пошлют в бой.
384-й Отдельный, батальон входил в состав 28-й армии 3-го Украинского фронта, которой командовал генерал-лейтенант А. А. Гречкин. Никто из котановцев этого генерала в глаза не видел, но командиры говорили, что человек он недюжинного военного таланта и большой отваги.
С правого фланга от нас наступали другие армии, которым предстояло форсировать Южный Буг севернее Николаева и продвигаться на Запад. Необходимо было сломить сопротивление гитлеровцев, выбить их из Николаева и, развивая наступление, овладеть Одессой и Тирасполем.
Из бесед командиров мы знали, что наш батальон, видимо, будет участвовать в освобождении Николаева и Одессы.
В марте 1944 года из Осипенко нас сначала перебросили к Кинбурнской косе, где ожидался вражеский десант, но противник был оттеснен армейцами, и мы перебазировались к населенному пункту Памятное, а отсюда перешли ближе к Николаеву. Батальону было приказано штурмом овладеть селениями Александровка, Богоявленское и Широкая Балка, расположенными на южных подступах к Николаеву.

ВПЕРЕДИ - НИКОЛАЕВ!

Бой за Александровку был назначен в ночь на 21 марта. Признаюсь, я сильно волновался, но этого старался не показывать.
- Ну, Паташонок, настал и твой черед принимать крещение, - сказал Михаил.
Началось наступление. Погода стояла отвратительная. Непрерывный дождь и мокрый снег превратили дороги в сплошное месиво. В довершение ко всему, нам пришлось укрыться во временных окопах, наполовину залитых водой, Я ежился от пронизывающего холода. Хакимов, как видно, заметил мое состояние.
- Как чувствуешь себя, Паташонок?
- Хорошо, Пат, - ответил я и довольно бодро добавил: - Сейчас мы дадим им жару!
Хакимов покровительственно похлопал меня по плечу:
- Обязательно дадим, Коля!
Вскоре мы покинули временные окопы и заняли другие, более удобные, глубокие и сравнительно сухие. Не успели в них разместиться, как немцы открыли огонь по тому месту, которое мы только что оставили. Заговорила и наша артиллерия. Под ее прикрытием мы устремились в атаку. Я бежал, стараясь не отстать от Хакимова, хотя успеть за ним было нелегко: он шагнет один раз, а мне приходится делать два прыжка.
- Давай, давай, Паташонок, - слышался его голос, терявшийся в страшном грохоте взрывов, шипении мин и стрекотания автоматов.
Я даже не заметил, как ворвались мы в село и освободили его. Отступая, враг бросил много оружия. Кроме того, наши воины захватили человек семьдесят пленных.
Вскоре раздалась команда: «Обедать!». Моряки выстроились у подъехавшей кухни. Никогда в жизни еда не казалась мне такой вкусной, как в тот вечер. Накормили и пленных. Наевшись, гитлеровцы заулыбались. Матросы делились с ними махоркой, папиросами. Старшина Василий Леднев, протянув кисет долговязому сухопарому немцу, беззлобно заметил:
- В следующий раз приходи без автомата – гостем будешь. Явишься с оружием - пеняй на себя!
- Рус матрозен гут! - закивал головой немец.
- Понял, наконец! - произнес Леднев и, взяв из рук пленного свой кисет, отошел в сторону.
Мне захотелось пить, и мы с Хакимовым направились в ближайшую хату. Из кухни вышла пожилая женщина.
- Детки, милые вы мои! - всплеснула она руками и заплакала. Мы поздоровались и попросили воды. Женщина принесла ведро и кружку.
- Пейте, родненькие. Холодная из колодца... - Хозяйка подошла к нам вплотную и зашептала, указывая глазами на сени: - Четверо прячутся в погребе...
Мы заскочили в сенцы. Хакимов открыл крышку погреба.
- Эй, гости недобрые, вылезайте!
Подняв руки, из подвала один за другим поднялись четыре фашиста...
Недолго пришлось нам отдыхать. В пять часов утра началась подготовка к бою за Богоявленское и Широкую Балку - сильно укрепленные пункты гитлеровцев на подступах к Николаеву. Весь передний край фашисты опоясали проволочными заграждениями и плотно заминировали. На нашем пути лежал противотанковый ров, а за ним три ряда окопов. Местность на подступах к селам ровная-ровная, ни деревца, ни кустарника, и непролазная грязь.
Во второй половине дня наша артиллерия открыла огонь по небольшому участку вражеской обороны, прокладывая нам дорогу в проволочных заграждениях и минных полях. Когда в воздухе вспыхнула красная ракета, морские пехотинцы неудержимой лавиной устремились вперед и, не дав врагу прийти в себя, вихрем ворвались в Богоявленское. Гитлеровцы откатывались к Широкой Балке. А впереди встала сплошная стена огня. Пришлось окапываться и ждать темноты (наша артиллерия застряла в непролазной грязи и не смогла поддержать наступление).
Ночь выдалась такая темная, что буквально в двух шагах ничего нельзя было рассмотреть. Мы с Мишей проверили свое противотанковое ружье.
Немцы стреляли, и яркие вспышки служили нам хорошими целями. Лейтенант Гончаров приказал нашей группе в десять человек подойти ближе к противнику и из противотанковых ружей уничтожить его огневые точки, мешавшие продвижению автоматчиков. Мы с Хакимовым выдвинулись вперед, но «напоролись» на вражеский пулемет. Свернули в сторону, и здесь нас нащупали: совсем рядом противно засвистели пули. Шагая в кромешной темноте, увязая в грязи, мы оторвались от товарищей и заблудились. Стрельба с обеих сторон почему-то прекратилась. Оба мы изнемогали от усталости. Ружье казалось таким тяжелым, что просто придавливало к земле. На пути попалось одинокое дерево. Я присел под ним и почувствовал, что засыпаю. Очнулся от сильного холода. Лил дождь. Взглянул на Михаила: он тоже дремал, прижавшись к дереву. Вспыхнувшая в это время белая ракета осветила вражеский дзот и часового. Мне показалось, что немец нас заметил. Но, к счастью, я ошибся.
Разбудил Хакимова.
- Давай, дружище, убираться восвояси! Мы вроде к фашистам забрались.
Отошли метров на пятьдесят, осмотрелись и поняли, что, плутая в темноте, перекочевали с левого фланга на правый. Благополучно вернулись к своим.
В ночном бою батальон потерь не имел, но и успеха не добился.
О наших скитаниях доложили Котанову. Командир вызвал нас на КП. Он велел рассказать, где мы были и что видели. Наши сведения совпали с показаниями пленных. В районе одинокого дерева у гитлеровцев было сравнительно немного огневых точек. Этот участок Котанов и наметил для решительного штурма Широкой Балки. Сюда должны были устремиться рота автоматчиков Ольшанского и приданный ей наш взвод противотанковых ружей.
Очередной штурм Широкой Балки начался перед рассветом.
- За мной! Вперед! - слышался голос Ольшанского.
- Полундра! - вторили ему матросы.
Мы зорко следили за появлявшимися вспышками и били по ним из противотанковых ружей. Вот справа «ожил» дзот. Миша прицелился, заставил замолчать дзот со второго выстрела. Наши автоматчики бросились вперед. Рота Ольшанского ворвалась в Широкую Балку. Но автоматчики понесли тяжелую утрату: погиб парторг взвода старшина первой статьи Аркадий Батурин. Заметив, что немецкий солдат целится в Ольшанского, Батурин прикрыл командира своим телом.
А мы с Хакимовым в это время били по вражеским огневым точкам. Хотя в кромешной тьме трудно было стрелять, Михаил все же заставлял гитлеровцев на какое-то время прекращать огонь. И этого было достаточно, чтобы наши товарищи уходили из зоны обстрела.
Бой прекратился как-то совсем неожиданно. Наступила оглушительная тишина. Мы с Мишей присели у знакомого дерева.
- Ты, Паташонок, молодец, - похвалил меня Хакимов. - Я доволен тобой.
Перед нами раскинулся глубокий Бугский лиман. А впереди, у слияния Южного Буга и Ингула, виднелся Николаев. В нем хозяйничал враг.
- Скоро, Коля, пойдем освобождать Николаев. - Хакимов помолчал и добавил: - Ворвемся в город первыми...
Но после захвата Широкой Балки морскую пехоту отвели в село Богоявленское, а наше место заняла армейская часть. Как видно, у командования были свои планы.

«Я ПОЙДУ В ДЕСАНТ!»

Николаевское направление в сводках Совинформбюро появилось еще в начале марта. Непрерывными атаками наши войска наносили тяжелый урон гитлеровцам. К 9 марта был прорван фронт 6-й немецкой армии, форсирована река Ингул. Фашисты оставили более двухсот населенных пунктов. Они были изгнаны из Нового Буга, Казанки. Оказалась перерезанной железная дорога Долинская - Николаев. Ни бездорожье, ни весенняя распутица не могли остановить стремительное наступление Советской Армии. Оказывая отчаянное сопротивление, враг нес большие потери в живой силе и технике, его отдельные разрозненные части сумели вырваться за Южный Буг в сторону Николаева. Здесь гитлеровское командование решило обосноваться прочно и надолго. На восточных подступах к городу лучшие немецкие фортификаторы быстрыми темпами сооружали глубокоэшелонированные мощные оборонительные полосы. На их строительство фашисты выгнали все население города и окрестных деревень.
Наше командование отлично понимало, что прорвать такие укрепления нелегко, и оно не хотело начинать лобовое наступление на Николаев. Вот тогда-то возникла идея высадить в тылу врага десант. В его задачу входило отвлечь с фронта как можно больше живой силы и техники врага, сохранить порт от разрушений, не позволить гитлеровцам угонять население из города. Одним словом, помочь советским войскам малой кровью захватить Николаев...
О десанте нам стало известно на следующее утро. Волнующую весть разнес «матросский телеграф». Да и командиры об этом говорили. В батальоне все знали, что майора Котанова вызывал генерал-лейтенант А. А. Гречкин, Речь шла о десанте. Котанов сам хотел возглавить десант, но генерал предложил назначить одного из лучших офицеров. Котанов назвал старшего лейтенанта Константина Ольшанского и его заместителя па политчасти капитана Алексея Головлева. Обе кандидатуры были утверждены.
Узнали мы и о содержании разговора между Котановым и Ольшанским.
- Как рана? - спросил майор своего любимца (Ольшанского ранило под Широкой Балкой).
- Я совершенно здоров, - ответил старший лейтенант.
- Тогда готовь людей, командир десанта.
- Спасибо за доверие, товарищ майор.
Для выполнения столь ответственной задачи Котанов не случайно избрал Ольшанского. В тяжелых боях за Мариуполь, Таганрог и Осипенко он показал великолепные командирские качества. Тактически грамотный и бесстрашный офицер, Ольшанский пользовался большим авторитетом и любовью в батальоне...
Был решен вопрос и о плавсредствах. Предложенные армейцами громоздкие понтоны не устраивали Котанова. Он вызвал к себе старшину Алексея Мирошниченко.
- Вот что, - сказал командир. - Пройдись по берегу. Посмотри, не сохранились ли лодки у местных рыбаков. Конечно, никто из населения не должен знать, для какой цели они нужны. Ясно?
- Все понятно, товарищ майор, - ответил разведчик.
Мирошниченко позвал матроса Павла Винярского. Два друга зашагали бок о бок. Опасная служба приучила их делать все тихо, без лишних слов. Остановились, прислушались. Вошли в ближайший полуразрушенный сарай. Из-под мякины виднелась лодка. Возле нее возились мужчина и женщина.
- Бог в помощь, люди добрые!
- И на том спасибо, - ответил мужчина.
- На рыбалку готовитесь? - поинтересовался Мирошниченко и, обращаясь к Винярскому, предложил: - Давай-ка, Паша, поможем вытащить лодку.
Разведчики обнаружили под мякиной не одну, а несколько лодок, правда, все они были прострелены и сильно рассохлись.
Подмочить требуется, - постукивая ладонью по смоленым доскам, посоветовал Мирошниченко и шепнул Винярскому, чтобы тот шел за Котановым.
- А ты что - рыбак? - поинтересовался хозяин лодки.
Мирошниченко ответил, что рыбной ловлей увлекается с детства и толк в этом деле знает.
- Сберегли от гитлеровцев. Артельные лодки-то, - доверительно сообщил мужчина.
Вскоре к сараю подошли Котанов и Винярский. Майор поздоровался с мужчиной и женщиной.
- Я вижу, у вас тут целая флотилия (лодки, "обнаруженные" Мирошниченко, еще ночью притащили в сарай из окрестных сел наши саперы, а следить за ними поручили местному колхознику-партизану. Мирошниченко об этом не знал, а рыбак, как видно, умел хранить «военную тайну»), - Котанов обошёл вытащенные во двор лодки. - Мы собираемся провести шлюпочные соревнования. Может, выручите, одолжите на пару дней? Матросы починят и замочат. Будут, как новые.
Рыбак согласился, но заметил:
- Замочить - дело не хитрое. А вот что касается ремонта, - без меня не обойдетесь.
К вечеру все лодки переправили к селению Богоявленское. и погрузили в воду, а на следующий день мы приступили к их ремонту. Работами руководил лейтенант Гончаров и старшина Лисицын. Пробоины заделали деревянными пробками, пазы - паклей, которую принес рыбак. Когда ремонт был закончен, на «судоверфь» прибыли офицеры Котанов, Головлев, Ольшанский и Волошко. Осмотрев лодки, Котанов с сомнением покачал головой.
- Настоящие решета. Разве можно «соревноваться» на таких?..
- Народ у нас отважный... Как, моряки, сможем на этих «линкорах» дойти до Берлина? - обратился Ольшанский к матросам.
- Запросто, - ответил стоявший рядом с Ольшанским старшина второй статьи Кирилл Бочкович.
- На таких лодках наши предки в Царьград ходили, - Поддержал Бочковича старшина первой статьи Никита Гребенюк.
Офицеры засмеялись. Котанов похлопал Ольшанского по плечу.
- Верю, верю, Константин Федорович, и за людей ручаюсь! Что говорить, каждый в бою испытан...
В подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания. Вышли боевые листки. Художник начертил большую карту Николаева и его укреплений.
Не знали мы лишь, какое количество людей пойдет в десант, когда это произойдет и кому из нас командование отдаст предпочтение. Ясно было одно - желающих набиралось слишком много. Я тоже мечтал попасть в число «избранных», хотя и сомневался, что Ольшанский возьмет меня. «Конечно, - рассуждал я, - он отберет «старичков», тех, кто отличился в боях за Мариуполь, Таганрог и Осипенко». Заметил, что и с Мишей Хакимовым происходит что-то неладное. Стал он молчаливым, угрюмым, озабоченным и даже тайком от меня ходил к командиру роты Гончарову.
- Зачем был у командира? - не утерпев, спросил я друга. - Конечно, догадываюсь: - рвешься в десант... А меня брать не хочешь. Верно?
Миша положил огромную руку на мое плечо и тихо сказал:
- Не обижайся. Ты ведь в тылу врага ни разу не был. Опасное это дело. Нас горсточка, а у немцев и авиация, и артиллерия, и танки...
Я слушал и силился понять, жалеет он меня или боится, что не выдержу.
- Зря это ты, Михаил! А Александровка, Богоявленское, Широкая Балка? Разве там была увеселительная прогулка? Или я плохо воевал? Ты же сам меня хвалил, называл «котановцем»... В общем, запомни: в десант все равно пойду!
- Ладно, ладно, не думал, что ты такой настойчивый, - примирительно улыбнулся Хакимов. - Пойдем, посоветуемся с Гончаровым.
Командир роты одобрил наше намерение и порекомендовал обратиться к Ольшанскому.
- Он сам подбирает людей, ему все и объясните...

ДОБРОВОЛЬЦЫ

Несмотря на поздний час, около домика, где жил старший лейтенант Константин Ольшанский, мы встретили Ивана Удода. Иван Удод прибыл в батальон из армейской части, и товарищи шутливо называли его «пехотой».
- Кого высматриваешь, пехота? – поинтересовался Хакимов.
- А вы, ребята, тоже к Ольшанскому? - ответил он вопросом на вопрос.
- Да вот решили с Паташонком проситься в десант...
- Пошли тогда вместе, - Удод взял нас под руки. - А то топчусь под окном, а в хату войти не решаюсь. Поздновато, но компанией можно. Да и дело важное. - Он заглянул в окно, отошел и тихо сказал: - Плохи наши дела, ребята! У Ольшанского - Котанов и Головлев.
- Ситуация усложняется, - произнес упавшим голосом Хакимов.
В этот момент отворилась дверь, и на крыльце появился младший сержант Владимир Очаленко, вестовой Ольшанского. Усевшись на нижнюю ступеньку крыльца, он не спеша достал цветастый кисет и начал вертеть цигарку. Мы подошли к крыльцу.
- Закуривайте, - протянул нам кисет Очаленко.
Хакимов оторвал листок от газеты и, будто между прочим, спросил:
- Ну, как там? Размышляют командиры?
Очаленко глубоко затянулся, откашлялся и, растягивая слова, ответил:
- Без дела не сидят. Думают, кумекают. Людей отбирают.
Удод присел рядом с вестовым.
- Ты, Володя, правая рука старшего лейтенанта, - заискивающе проговорил он. - Командирский советчик. Всё знаешь. Ответь по-честному: надеяться можно?
- Эх, жаль мне вас, ребята, - пуская кольца дыма, вздохнул Очаленко. - Опоздали малость. Отряд уже укомплектован лучшими людьми.
- Быть этого не может! - воскликнул Удод. - Назови фамилии!
- На преступление меня толкаешь! Ну, ладно. Слушайте. В десант пойдут старшины первой статьи Кузьма Шпак и Юрий Лисицын, - Володя загнул два пальца. - Старшины второй статьи Кирилл Бочкович и 'Иван Макиенок. - Очаленко загнул еще два пальца. – Старшие матросы Валентин Ходырев, Василий Миненков, матросы Владимир Кипенко, Степан Голенев, Григорий Дермановский, Ефим Павлов, Николай Щербаков...
В батальоне было около тысячи человек, и, хотя я с каждым встречался ежедневно, близко знал не многих. Но я понял, что имею мало шансов попасть в число избранных. Только Николай Щербаков пришел в батальон вместе со мной, остальные - ветераны, награжденные или представленные к наградам. Одним словом, народ бывалый. Взять хотя бы Валентина Ходырева. Он родился и вырос в Севастополе. Служил на эскадренном миноносце «Сообразительный». Во время бомбежки под обломками дома погибли его родные. Узнав эту горестную весть, Валентин пришел к командиру корабля и попросился в морскую пехоту. «Буду фашистам глотки зубами перегрызать», - сказал он. Просьбу его удовлетворили. Покидая родной корабль, Ходырев дал клятву - беспощадно мстить врагу за истерзанный Севастополь, за смерть родных и близких. Клятву свою он не нарушил. В бою Валентин не знал страха.
Старшина второй статьи Никита Гребенюк воевал в Сталинграде, был там ранен. Лежал в госпитале. В батальоне сражается со дня его сформирования. Под Николаевым у Никиты.в оккупации родные...
А сам командир десанта старший лейтенант Ольшанский? В батальоне все знали о его тяжелом горе. Во время эвакуации из Севастополя поезд, в котором ехали жена и сын Ольшанского, разбомбили фашистские летчики. Двухлетнего Валерика подобрали неизвестные люди и куда-то увезли. Жена Ольшанского вот уже два года ездит по военным дорогам, пытается разыскать сына и пока безуспешно...
Обо всем этом я думал, слушая, как вели «дипломатические» переговоры Хакимов и Удод с Очаленко.
- И все уже побывали у старшего лейтенанта? - перебил Хакимов вестового..
- Народ не зевает. С утра приходили. А вот сержанту Соловьеву наотрез отказали: он требовал себе отделение, а ему предложили идти рядовым стрелком. Заупрямился: «Я, говорит, сержант - и вдруг рядовым». «Тогда можете быть свободны», - отрезал старший лейтенант... Вот что, братцы, некогда мне с вами лясы точить. Дела у меня. - Очаленко затоптал цигарку и ушел.
- Допустили человека к власти и уже стал законченным бюрократом, - проворчал Удод.
Мы молчали, прислушиваясь к удалявшимся шагам вестового.
К командиру решили идти Хакимов и Удод, а меня оставили в сенцах: посчитали неудобным вваливаться всем троим. Затаив дыхание, прислушивался я к тому, что происходило за дверью. Первым заговорил Хакимов.
- Товарищ майор, разрешите обратиться к старшему лейтенанту?
- Обращайтесь.
- Мы слышали, десант готовится. Если есть возможность, просим и нас зачислить.
- Товарищ майор, вы же знаете, что мы бронебойщики, а без противотанкового ружья что за десант? - послышался голос Удода. - Вдруг фашисты пошлют танки? Вот мы и встретим их как положено.
- Хорошо, - донесся голос Котанова. - Мы вас знаем. Но должен предупредить: действуйте осмотрительно. А сейчас спать!
- Можно их задержать на минутку? – проговорил Ольшанский. - У меня вопрос к Хакимову. Разве ваш второй номер - Медведев - не хочет пойти в десант? Мне говорил Гончаров, что вы вместе у него были и он вам рекомендовал лично ко мне обратиться. Или передумал?
- Нет, не передумал! - воскликнул Миша. – Он очень хочет пойти!
- Так в чем же дело? Где он?
- Да здесь же!
- Что, он у вас в кармане спрятан?
- В сенях ждет...
Командиры рассмеялись. Послышались шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял улыбающийся Ольшанский.
- А ну входите, Медведев! Плохо маскируетесь!
Я доложил по всем правилам. Котанов спросил: почему не вошел вместе с Хакимовым и Удодом.
- Втроем неудобно.
- А подслушивать удобно? - засмеялся Котанов.- Вы тоже хотите идти добровольцем?
- Очень прошу уважить мою просьбу.
Офицеры переглянулись. Помолчав, Ольшанский, ответил:
- Окончательный ответ получите завтра. А сейчас вы свободны.
Утром мы с радостью узнали, что зачислены в десант, и нам необходимо получить оружие и обмундирование.
В тот момент я, да, видно, и мои друзья, меньше всего думали о том, какие тяжелые испытания ожидают нас впереди. Мы знали - десант нужен, чтобы приблизить час победы над врагом, и поэтому шли в него с охотой и радостью. По дороге на склад встретили лейтенанта Гончарова. Он от души пожелал нам боевой удачи, а потом дружески обратился ко мне:
- Как же быть, Медведев, если придет письмо от Вали?
Вопрос командира смутил меня. С Валей мы познакомились заочно. В то время многие фронтовики получали посылки от незнакомых людей. Такую же посылку получил и я. В ней обнаружил небольшое письмо с просьбой обязательно прислать ответ. Так завязалась наша переписка.
- Ничего ей не пишите, - после паузы ответил я Гончарову. - Вернусь, сам дам о себе знать. А если что случится, тогда решайте сами, что сообщить Вале и отцу...
На складе мы получили гранаты, патроны для противотанкового ружья, диски для автомата. Почистили личное оружие и решили пройтись по селу: до шестнадцати часов, когда Котанов должен был собирать десантников, времени у нас было вполне достаточно. Но прогулка не состоялась: из соседней хаты до нас донеслась знакомая песня про матроса Железняка.
- Заглянем, - предложил Хакимов.
В хате собрались почти все десантники во главе со старшим лейтенантом Ольшанским. Мы присели на скамью.
Я пел и рассматривал людей. В центре сидел Ольшанский. Левой рукой он подпирал голову, правой обнимал командира взвода автоматчиков младшего лейтенанта Василия Корду. Корда славился в батальоне не только как бесстрашный офицер. Он страстно любил песни и обычно в походе запевал вместе со старшиной Михаилом Коноваловым. Вот и сейчас они сидели рядом и, словно два дирижера, руководили хором.
Увлеченные пением, мы и не заметили, как в дверях появился лейтенант Григорий Волошко. Он пробрался к Ольшанскому и что-то сказал ему на ухо. Ольшанский встал. Песня оборвалась. В хате стало тихо-тихо.
- Ну что ж, орлы, - обратился к нам старший лейтенант. - Попели мы хорошо, отдохнули, а теперь командир батальона приглашает нас к себе.
До штаба было совсем близко, но мы шли строем, с песней. За столом сидели Котанов, его заместитель по политчасти Аряшев и капитан Головлев.
- Располагайтесь, товарищи, поудобнее, - предложил командир батальона. - Вот так. А теперь поговорим о задачах десанта. Ему придается важное значение...
Командир повернулся к висевшей за его спиной большой карте. Маленькие красные треугольные флажки обозначали линию фронта. Он рассказал, как была окружена и ликвидирована Корсунь-Шевченковская группировка вражеских войск. Говорил о недавно освобожденных городах: Умани, Жмеринке, Виннице, Могилев-Подольске, Первомайске, о больших успехах нашего 3-го Украинского фронта, овладевшего городом Кривой Рог и районом криворожских руд, о форсировании Днепра, об освобождении Херсона, Борисова...
Карандаш командира, которым он водил по карте, остановился у города Николаева. Теперь Котанов перешел к схематическому чертежу, изготовленному художниками батальона. Сколько раз за последние дни собирались мы у этой схемы, горячо спорили, где высадится десант. Город раскинулся на полуострове. С юга его прикрывал широкий Южный Буг, с севера - река Ингул. Мы отлично понимали, что захватить Николаев с флангов трудно. Узкую полосу земли сама природа приспособила, к обороне - здесь возвышенности перемежаются с глубокими балками. Старательно поработали и немецкие фортификаторы, они выкопали противотанковые рвы, окопы, траншеи, построили дзоты, доты, блиндажи. Все вокруг опутали многочисленными линиями проволочных заграждений, а землю, словно суп клецками, напичкали минами самых различных систем и назначений. На схеме во всех направлениях в сторону возможных наступлений наших войск были направлены стрелы насыщенного огня пулеметов, минометов, артиллерии разных калибров и танков.
Гитлеровцы считали Николаев неприступным и собирались держаться в нем долго и надежно.
- Немцы создали против нашего 3-го Украинского фронта мощную оборону, - продолжал командир батальона... - Чтобы облегчить наступление наших войск и направляется в Николаев десант. Высаживаться вы будете вот здесь, - Котанов показал карандашом. - Это речной порт. Как видите, порт, да и весь участок побережья Южного Буга, укреплен недостаточно. Но это вовсе не означает, что десант без труда подойдет к Николаеву. Перед вами стоит трудная задача, сопряженная с большими опасностями, но выполнить её вы обязаны во что бы то ни стало! Вы проникнете в тыл врага, создадите там панику, оттянете на себя побольше живой силы и техники гитлеровцев. Этим вы спасете порт от разрушений, поможете нашим войскам быстрее, с меньшей кровью занять город. Общее наступление 3-го Украинского фронта начнётся, очевидно, завтра или послезавтра ночью...
Котанов некоторое время молча смотрел на нас, словно желая угадать наши мысли.
- Еще раз говорю - будет нелегко, - сказал почему-то очень тихо. - Но я спокоен за вас. Вы, мои боевые друзья, не раз хаживали в тыл врага и знаете, как там вести себя. В разных бывали переделках. Опытные десантники! Вот разве старший матрос Медведев да матрос Щербаков новички, но и они в последних боях показали себя храбрыми воинами...
Котанов сел. В хате наступила тишина.
- Разрешите, товарищ майор?
- Говорите, Щербаков.
- За себя и за Медведева скажу - не подведем!
Потом выступил Константин Ольшанский. От имени всех десантников он заверил командование в том, что боевая задача будет выполнена. Продолжая его мысль, капитан Алексей. Головлев говорил о великой силе советского патриотизма, о братстве наших народов.
- Сегодня ночью мы высадимся в Николаеве. За этот украинский город будут биться представители многих национальностей.
Головлев стал перечислять имена и фамилии сидящих рядом со мной матросов, старшин, офицеров. Замполит оговорился, что он, конечно, упомянул далеко не всех. А назвал он русских Михаила Коновалова, Павла Артемова, украинцев Григория Ковтуна, Владимира Кипенко, белоруса Александра Лютого, татарина Михаила Хакимова, азербайджанца Али-Ага-оглы Мамедова, киргиза Акрена Хайрутдинова, аварца Али-Ахмед Абдулмеджидова. Выходит, что в нашем десантном отряде целый интернационал!
Я слушал Головлева и радовался за товарищей, с которыми скоро пойду в бой, за наших командиров. Очень хороший народ подобрался! С такими людьми не пропадешь. Потом поднялся Котанов.
- Все ясно, товарищи?
Несколько секунд мы молчали, а потом кто-то громко крикнул:
- Ясно!
Майор посмотрел на часы:
- У нас еще есть немного времени. Можно перекурить. Далеко не расходиться.
Смеркалось. Падал мокрый снег. Тревожно посвистывал ветер. Рядом со штабом находился сарай, где хранились дрова, пустые рассохшиеся кадки и другая домашняя рухлядь. Сюда, прячась от непогоды, зашли моряки. Одни курили и разговаривали, другие, при свете фонарика, писали заявления о приеме в партию. Я присел на старое колесо, достал из кармана блокнот. Слова клятвы ложились на бумагу: «Я, сын трудового народа, идя в бой, клянусь беспощадно истреблять врага. Буду мстить за кровь и слезы наших матерей, отцов, братьев. Если потребуется отдать свою жизнь за счастье народа, я отдам ее...»
Раздалась команда «Строиться!».
И вот мы на берегу лимана. Провожать десантников пришли почти все однополчане. Товарищи напутствовали нас, давали добрые советы. Майора Котанова окружили офицеры.
В самый последний момент прибыли двенадцать армейских саперов и связистов. Пойти с нами проводником изъявил желание местный молодой рыбак Андрей Андреев. Теперь нас было шестьдесят восемь...
И вот уже все готово к отплытию. Одеты мы тепло: на нас шапки-ушанки, каски, ватные брюки и телогрейки, кирзовые сапоги, плащ-палатки. Оснащены отлично: у каждого винтовка или автомат, гранаты, финские ножи, саперные лопаты. У нас с Хакимовым, конечно, еще и противотанковое ружье.
У командиров - старшего лейтенанта Константина Ольшанского, его заместителя по политчасти капитана Алексея Головлева, начальника штаба лейтенанта Григория Волошко, младших лейтенантов Василия Корда и Владимира Чумаченко - автоматы, гранаты, пистолеты «ТТ», ножи. Продовольствия мы брали мало, зато старались больше захватить гранат и патронов. Посадку в лодки начали с наступлением темноты. Боезапас уложили на дно, на носу установили пулеметы, на корме - противотанковые ружья. Это на тот случай, если внезапно придется принять бой с противником. Ведь половину пути - восемь километров - нам предстояло идти по реке, оба берега которой заняты гитлеровцами. Всякое могло случиться.
Мише Хакимову никак не удавалось «примостить» свои длинные ноги. Он ворчал:
- Расселись, а о товарище и заботы мало. На дне вода, уже ноги промочил.
- А ты бы соломки подостлал, - отозвался Недогибченко. - В сарае её много.
- Отставить разговоры! - тихо приказал старшина второй статьи Кирилл Бочкович.
Бочковнч - командир нашей лодки. Здесь же находились радист Александр Лютый, матросы Щербаков, Павлов, Дементьев... С нами пойдет и командир десанта Ольшанский! Вот он и Головлев обнялись с Котановым и Аряшевым.
- В добрый путь, дорогие друзья! - громко крикнул Котанов.
Старший лейтенант Ольшанский сел в лодку последним.
- Вперед! - скомандовал он.
Запенилась под веслами вода. Трудно было грести: мешала сильная волна, которую неустанно нагонял холодный встречный ветер. Мы изо всех сил налегали на весла, но продвигались медленно, хотя часто меняли гребцов.
Вскоре миновали Широкую Балку. Теперь на обоих берегах Южного Буга находился враг. Опасность подстерегала на каждом шагу. И все же у нас было бодрое настроение.
Лодки шли в кильватере, метрах в пяти - семи одна от другой, и Ольшанский вполголоса давал необходимые указания. Мы некоторое время находились впереди. Потом нас сменил Волошко. На его лодке находился рыбак Андреев. Замыкал «флотилию» до самого Николаева Чумаченко. За четыре часа прошли около восьми километров, а впереди оставалось еще столько же.
- Ползем, как черепахи, - ворчал Хакимов.
- Тише едешь - дальше будешь! - урезонивал его старший матрос Дементьев.
Вот передняя лодка повернула в сторону более затемненного левого берега. За ней последовали все остальные. И сейчас же в небе вспыхнула белая ракета, осветив реку. «Заметят», - мелькнула у меня мысль. Гребцы приподняли весла и машинально пригнулись. Нет, враг нас не обнаружил. Вовремя ушли мы с середины реки!
А ветер крепчал. Почти все лодки дали течь и стали медленно оседать. Волны переплескивались через борта и нам приходилось беспрерывно вычерпывать холодную воду. В ход пошли шапки, каски и даже сапоги. И хотя каждое движение давалось с трудом (наши ватные телогрейки и штаны промокли и отяжелели), мы медленно, но упорно продвигались к цели.
Наконец вдали, в сероватой мути, показались очертания строений. С головной лодки сообщили, что мы приближаемся к Николаеву. Да, это начинался порт! «Флагманское судно», на котором шел Волошко, повернуло к берегу. Ольшанский передал по цепочке: «Приготовиться к высадке».
Тихо было вокруг, только булькала под веслами вода, разрезаемая тяжелыми шлюпками. И вот нос лодки ткнулся в мягкий грунт. Мы быстро начали передавать из рук в руки оружие и ящики с гранатами и патронами. Восемь бойцов Ольшанский тут же отправил вперед, к элеватору. Ими командовал старшина первой статьи Юрий Лисицын, бойцами были Михаил Хакимов, Николай Скворцов, Иван Индык, я и три сапера из армейской гвардейской части, фамилии которых мы не знали.

КЛЯТВА

Южный Буг остался позади. Мы осторожно пробирались вперед, пока не заметили на дороге мерно шагавшего немецкого часового.
- Хакимов, Скворцов, Медведев, прошептал Лисицын. - Убрать!
Сорок - пятьдесят метров, отдалявшие нас от часового, мы проползли, плотно прижимаясь к мокрой холодной земле. Притаились. Вот фашист остановился, зажал коленями автомат, достал из кармана сигарету. Вспыхнул огонек. В этот момент Хакимов стремительно накрыл гитлеровца плащ-палаткой и резким ударом ножа свалил его в воронку, наполненную водой. Все произошло без единого звука.
Об этом доложили Ольшанскому, который с основными силами двигался несколько позади нас. Командир рекомендовал и впредь так же разделываться с немецкими часовыми и еще раз строго-настрого приказал соблюдать абсолютную тишину:
- Учтите, товарищи, если мы выдадим себя раньше времени, то значительно усложним выполнение боевой задачи.
Следом за нами Ольшанский послал еще одно отделение под командованием старшины 1-й статьи Василия Бачурина для того, чтобы тщательно просмотреть территорию, прилегающую к элеватору.
- Если там окажутся фашисты, - передал он, - и их будет немного, снимите без стрельбы. Мы последуем за вами и, если понадобится, немедленно придем на помощь.
По пути нам попались еще двое вражеских часовых. Их постигла та же участь, что и часового на дороге.
Наша группа вышла к элеватору первой. После того как саперы обследовали прилегающую территорию и установили, что мин поблизости нет, мы тщательно осмотрели участок. Кроме элеватора, здесь находилось двухэтажное каменное здание конторы, два небольших домика слева и справа от нее, цементный сарай и другие постройки.
У элеватора собрался весь отряд. Выслушав доклады Лисицина и Бачурина, Ольшанский сказал:
- Радистам установить связь с батальоном. - Он посмотрел вокруг. - Здесь займем круговую оборону. Место удачное.
Место действительно было удачным для обороны. Новый элеватор и примыкавшее к нему здание конторы находились в центре нескольких небольших строений, которые виднелись с запада, севера и востока. Местность открытая, чуть пологая к Южному Бугу. Врагу не так-то легко будет добираться до нас. Указывая то на одно, то на другое здание, командир распределял людей.
- Старшина второй статьи Бочкович!
- Есть!
- Занимайте цементный сарай. С вами пойдут старшины второй статьи Куприянов и Гребенюк, старшие матросы Дементьев, Миненков и Медведев, матросы Хакимов, Прокофьев и Павлов.
Для штаба Ольшанский выбрал элеватор (Герой Советского Союза полковник Ф. Е. Котанов впоследствии рассказал, что Константин Ольшанский вскоре ушел из элеватора в здание двухэтажной каменной конторы, о чем он и сообщил по рации в штаб своего батальона). Отряд разбили на две основные группы. Одна, во главе с Василием Кордой, заняла первый этаж здания конторы, другая группа Владимира Чумаченко - второй. Отделения старшины первой статьи Юрия Лисицына, старшины второй статьи Ивана Макиенка и пять саперов-армейцев расположились в маленьком деревянном домике, восточнее конторы. В небольшом сарайчике устроился матрос Георгий Дермановский. Метрах в тридцати от него, юго-восточнее конторы, залегли на железнодорожной насыпи матросы Леонид Недогибченко, Ефим Пархомчук, Михаил Авраменко и Владимир Кипенко, вооруженные противотанковым ружьем и пулеметом.
В конторе кипела работа. На первом этаже оборудовали свои боевые места автоматчики отделения старшины первой статьи Кузьмы Шпака, ставили пулеметы Павел Осипов, Иван Удод и Акрен Хайрутдинов (последний выполнял также обязанности санитара). В комнатах второго этажа хозяйничал вестовой командира отряда младший сержант Владимир Очаленко. Матросы Николай Щербаков, Николай Казаченко, Валентин Ходырев, Михаил Мевш, Николай Петрухин, Николай Скворцов устанавливали здесь же ручные пулеметы и противотанковые ружья...
Выбранные командованием десанта позиции оказались очень удобными. С них можно было вести круговой обстрел, держать под огнем' железную дорогу, проходившую близ элеватора, а также шоссейную дорогу, которая пролегала недалеко от нашего цементного сарая. Чувствовалось, что Ольшанский, Головлев и Волошко хорошо знали территорию порта и, как видно, заранее распланировали место нашего расположения. Большую помощь им оказал рыбак Андрей Андреев.
После того как десантники «освоили» свои «крепости», командир собрал нас в подвальном помещении элеватора.
- Товарищи! - негромко начал старший лейтенант Ольшанский. - у нас нет времени для длинных речей. Да они и не нужны. Мы находимся в тылу врага, и вы хорошо знаете, для чего сюда пришли. - Командир помолчал. - Поклянемся нашей партии и народу, что с честью выполним поставленную задачу. Для чтения текста клятвы слово имеет капитан Головлев.
Алексей Федорович Головлев едва заметно тряхнул головой, словно отбрасывая все посторонние думы, достал текст и, освещая его карманным фонариком, стал читать, четко выговаривая каждое слово:
"Перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом народа клянемся мстить беспощадно за наши разрушенные города и села, за страдания, муки и кровь советских людей... Если для этого потребуется паша жизнь, мы отдадим и её... Клянемся, товарищи!"
- Клянемся!
Радисты передали текст клятвы в штаб батальона.
- А теперь все по местам! Продолжайте оборудование выбранных позиций. - Ольшанский посмотрел на ручные часы. - Даю на это тридцать минут.
До своего сарая мы добежали мигом. Помещение просторное, с двумя выходами - к городу и к порту. Внутри невысокие квадратные бетонные стойла (раньше это был свинарник). В углу, у двери, выходившей в сторону города, навалены ящики и пустые мешки. Груда таких же ящиков виднеется рядом на улице.
Наш сарай, расположенный ближе к городу, словно маленький форпост должен был прикрывать все наши группы, укрепившиеся на территории порта. Узкие продолговатые окна под самой крышей только в стене, обращенной к элеватору. Поэтому нам предстояло проделать две амбразуры, обращенные к шоссейной и железной дорогам. Стена оказалась очень крепкой. А мы располагали только саперными лопатами и штыками. Амбразуры решили проделать у самой земли для стрельбы лежа. Работать было неудобно, дело продвигалось медленно, на руках появились ссадины. И все же бойницы получились на славу. Окна мы заложили ящиками.
Бочкович разрешил нам перекурить.
- Крепость что надо, - сказал Никита Гребенюк и, открыв дверь, показал рукой в сторону города. В сорока километрах мое родное село. А там мама и сестренка...
- Не горюй! Скоро побываем, у твоих родичей, — отозвался Ефим Павлов, обтирая вспотевшее лицо. Люблю ходить в гости!
- Точно, Гребенюк! Как освободим город, обязательно съездим в гости к твоей семье, - поддержал Павлова старшина Бочкович.
- Глядите, глядите туда! — прервал старшину Хакимов.
На крыльце ближайшего от нас домика появилась женщина. Она смотрела в нашу сторону и зябко кутала плечи в платок. Гребенюк предложил позвать ее для беседы. Бочкович молчал, а мы ждали.
- Зовите, - сказал, наконец, командир.
Михаил Хакимов тихонько свистнул и помахал рукой. Женщина натянула на голову платок и побежала к сараю. Увидев на ушанках красные звездочки, она радостно всплеснула руками:
- Родные!
- Ну, будем знакомы, - обратился к женщине наш командир. - Старшина второй статьи Бочкович, моряк Черноморского флота, - представился он. - А вас как величают?
- Маруся…
- Вы здесь живете?
- Да, в том домике, с дедом и дочкой. - Она вздохнула и добавила: - Муж у меня на фронте, не знаю, жив ли.
- Скажите, Маруся, много ли в Николаеве фашистов? - спросил Бочкович. - Где у них артиллерия, танки?
Маруся подошла к двери.
- Видите те дома? - показала она рукой в сторону города, - там у них пушки. Батарея, что ли. Левее, за красным домом, - минометы. Есть и танки. Много войск. Говорят, что фашисты пригнали два батальона штрафников.
Спасибо за сведения, - поблагодарил Бочкович. - Не сегодня-завтра в городе будут наши... А теперь вам лучше отправиться домой и отсидеться в подвале. Так будет спокойнее.
Вскоре нас навестили Ольшанский, Головлев, Чумаченко и старшин матрос Александр Лютый. Бочкович доложил о готовности отделения. Рассказал о разговоре с Марусей.
Старший лейтенант Ольшанский спросил Головлева:
- Как думаешь, Алексей Федорович, правильно они поступили?
- Правильно, - решительно ответил замполит - Кое-что узнали о противнике. Об этом немедленно сообщим в штаб. Да и до жителей города дойдет весть о нашем появлении. А это хорошая, радостная весть. Сколько нас? Сто, триста, тысяча? Какая, собственно, разница? Важно, что нас видели в Николаеве. Значит, советские войска идут освобождать город. Это важно!
- Что верно, то верно, - согласился Ольшанский. - А теперь показывайте свой бастион.
Командиры прошлись по сараю, посмотрели в каждую амбразуру. Потом Ольшанский позвал всех нас к двери. - Ну, орлы, - обратился он к нам, - немцы не заставят долго себя ждать. Укрепление у вас надежное. Уверен - драться будете упорно и умело.
- Чем больше мы отправим на тот свет фашистов, тем лучше, - вставил Головлев.
- Народ нам только спасибо скажет, - подал реплику Бочкович.
- Да, товарищи. На каждую пулю - фашист! Действуйте самостоятельно, исходя из обстановки. Приказаний не ждите. - Ольшанский посмотрел на Бочковича. - Командир у вас отличный, боевой. Да и вы все, как на подбор. Если представится возможность, я и капитан Головлев придем к вам, проведаем. Алексей Федорович, скажешь что-нибудь? - обратился он к Головлеву.
- Да... Товарищи, все мы коммунисты и комсомольцы. Зачем пришли в тыл врага, вы знаете. Уверен, что каждый из нас до конца выполнит свой долг перед Родиной.
Аспид вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.09.2009, 14:14   #3
Аспид
Гадина ползучая
 
Аватар для Аспид
 
Регистрация: 01.09.2009
Сообщений: 623
Аспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личность
По умолчанию

И ГРЯНУЛ БОЙ...

Мы находились на своих боевых постах. Миша Хакимов, пристроившись на ящике, протирал затвор противотанкового ружья. Остальные ребята сидели или лежали у амбразур. Кирилл Бочкович задумчиво расхаживал по сараю. Я смотрел в сторону Николаева. В городе и порту было тихо и безлюдно. Откуда появятся гитлеровцы? Почему-то казалось, что они должны прийти по нашему следу от Южного Буга. Там, на берегу, остались семь рыбацких лодок. Там лежали убитые часовые. Фашисты скоро спохватятся, не могут не спохватиться...
«Что день грядущий мне готовит, мой автомат в ответ мне вторит», - тихо запел Ефим Павлов.
- Ребята, фашисты! - крикнул Иван Дементьев.
Мы бросились к Дементьеву. Было около восьми часов утра. Дул холодный ветер. По небу плыли свинцовые снежные облака. Начинался пасмурный день 26 марта 1944 года. Через маленькую пробоину в стене хорошо была видна шоссейная дорога, ведущая из Николаева в порт. По дороге не спеша перебирала ногами рыжая лошадь, впряженная в телегу. В телеге сидели два гитлеровца с автоматами, и о чем-то оживленно болтали. Повозка свернула в нашу сторону.
- Снимем? - тихо спросил Дементьев у Бочковича.
- Подождем. - Старшина взял автомат на изготовку и, не отрываясь, следил за дорогой.
Немецкие солдаты подъехали к нашему сараю, спрыгнули с телеги и, продолжая беседу, начали грузить ящики. Они и не подозревали, что за каждым их движением внимательно следят несколько пар глаз.
- Гребенюк, Павлов, Медведев! - тихо позвал Бочкович. - Тащите немцев сюда. Постарайтесь обойтись без стрельбы.
Не успели мы показаться в дверях, как оба солдата шарахнулись в разные стороны. И откуда только прыть появилась! Я прицелился и выстрелил. Гитлеровец упал, но снова поднялся, пытаясь бежать. Павлов и Гребенюк догнали его. Я выстрелил во второго. Он пошатнулся, но успел скрыться за угол ближайшего дома. Напуганная лошадь шальным галопом понеслась по шоссе.
- Как же это вы упустили немца? - укоризненно сказал Бочкович.
Я понимал, что слова эти относились ко мне, хотя старшина и не назвал мою фамилию. Было очень совестно.
А старшина подошел к втащенному в сарай светловолосому солдату, тот что-то бормотал. Немного знавший немецкий язык Павлов, сердито посмотрев на солдата, сказал:
- Рабочий он, а что еще болтает, не разберу.
- Все они рабочие, когда попадают в плен, сердито буркнул Прокофьев.
- Наблюдениями установлено: когда гитлеровцу приходится туго, он кричит: «Гитлер капут!» или вспоминает свое рабочее происхождение, - изрек Куприянов.
- Гитлер капут! - крикнул солдат.
- Вот, вот! Слышите? - обрадовался Куприянов. - А я что говорил...
- Помню аналогичный случай... - начал Павлов.
- Хватит воспоминаний, - оборвал его Бочкович. - Положить пленного в угол и накрыть мешками. Придет Ольшанский, допросит. Авось что-нибудь полезное узнаем.
Старшина, показывая на автомат, крикнул немцу:
- Швайг!
Тот мигом успокоился.
- Занять свои места! Приготовиться к бою, - приказал Бочкович.- Сейчас будет жарко.
Все мы знали: сбежавший солдат наверняка уже успел донести о случившемся. Сарай наш прикрывает дорогу в порт со стороны города и нам первым придется вступить в бой. Так и произошло.
Через несколько минут мы увидели на дороге небольшую группу немцев. Один из них, видимо старший, показывал рукой в сторону нашего сарая. Немного рассредоточившись и взяв автоматы на изготовку, гитлеровцы не спеша двигались к нам. "Вот и началось", - подумал я.
- Давайте, давайте, топайте скорее, пальцем манил фашистов Павлов.
- Бочкович приказал стрелять только по его сигналу.
Немецкие солдаты приближались. Мы смотрели то на них, то на своего командира.
- Огонь!
Скошенные пулями, гитлеровцы не успели сделать ни одного выстрела.
- Начало неплохое. Жаль, что маловато, - сказал Ефим Павлов, нежно гладя свой автомат.
- Скоро будет больше, - ни к кому не обращаясь, проговорил Бочкович.
И он не ошибся. Примерно через час Никита Гребенюк, выполнявший обязанности наблюдателя, показывая в сторону домиков, крикнул:
- Идут! Смотрите туда!
На этот раз фашистов было довольно много, но теперь они действовали осторожнее: прячась за зданиями, солдаты старались как можно ближе подойти к сараю. Ударили пулеметы. Пули звякнули о стену, прошили дверь. Мы открыли ответный огонь только в тот момент, когда гитлеровцы были почти рядом. На земле осталось лежать несколько трупов, а уцелевшие попытались подойти к нам с тыла. Но здесь их встретили меткими очередями, отделения Юрия Лисицына и Ивана Макиенка. Тогда фашисты бросились к железной дороге, и опять их постигла неудача. Недогибченко, Пархомчук, Авраменко и Кипенко, окопавшиеся у железнодорожной насыпи, без промаха разили мечущихся в панике врагов. Немногим, оставшимся в живых фашистам удалось укрыться за домами.
Стрельба прекратилась. Наши главные силы, находившиеся в конторе, в бой пока не вступали.
«БАСТИОН»

Из-за туч выплыло яркое, но холодное солнце. Мы ждали нового наступления, и оно началось. Против нас уже шло не меньше батальона гитлеровцев. Появились крупнокалиберные пулеметы. Противник атаковал с трёх сторон. Теперь в бой вступили все группы десанта. Особенно большой урон нанесли гитлеровцам пулеметчики, стрелявшие из конторы. И эта атака не принесла врагу успеха. Потеряв еще десятка два человек, фашисты отступили.
Во время затишья к нам пришли Константин Ольшанский, Алексей Головлев и матрос Павел Артемов… Они поздравили нас с первым успехом. Константин Федорович был очень доволен результатами прошедшего боя.
- В таком же духе действуйте и дальше, - сказал он и попросил всех подойти к нему.
Когда мы приблизились, Ольшанский сказал:
- Хочу, друзья, поговорить с вами просто, по душам, не как командир, а как старший товарищ.
- Правильно, Константин Федорович, - поддержал замполит. - Такой разговор всегда полезен, а сейчас - особенно…
Сжимая в руках автомат, Ольшанский говорил о Родине, о войне, принесшей столько горя и страданий советским людям. В его серых глазах горели упорство и твердая решимость.
Ольшанский всего на несколько лет старше каждого из нас, ребят комсомольского возраста. В 384-м Отдельном батальоне морской пехоты началась его боевая служба. Пришел он сюда из учебного подразделения, где работал инструктором. Отпустили его па фронт после неоднократных и настойчивых просьб. Молодой офицер оказался умелым, находчивым командиром. Под его командованием рота автоматчиков никогда не отступала. Ольшанский словно унаследовал все лучшее от матросов революции - безудержную отвагу и лютую ненависть к врагам Отчизны. Подчиненные любили своего командира, они шли за ним в лихие схватки с неприятелем, оберегали его от шальной пули.
Грудь Ольшанского украшал орден Александра Невского - награда, полученная за освобождение Мариуполя. Немногие офицеры в его возрасте удостаивались этого ордена - признания большого воинского мастерства и умения руководить подчиненными в бою.
Этот орден я видел на груди нашего командира. Видел на его кителе и маленький значок «Отличник Военно-Морского Флота». Говорили, что на этом значке стоял номер 2, а значок номер 1 будто получил сам нарком флота.
Я, не отрываясь, смотрел на Ольшанского к слушал его. Не думал тогда, что последний раз вижу своего командира. Говорил Ольшанский тихо, гневно:
- Смотрите и хорошо запоминайте фашистов. Вот он, враг, заливший кровью нашу страну. Он разлучил детей с родителями, разрушил семьи, сделал многих и многих людей несчастными. Сколько осталось осиротевших и обездоленных! Фашисты! Они пришли, чтобы превратить нас в рабов. Но советские люди никогда не будут рабами! Никогда! Мы будем стоять насмерть, потому что честь Отчизны - наша честь. Мы будем сражаться за Советскую власть, как сражались за нее наши отцы и деды - герои Великого Октября!
После Ольшанского говорил капитан Головлев. Как и командир, замполит был близок к людям, знал их настроение и мысли. Головлев похвалил наше отделение, сказал, что все десантники дрались великолепно. Особенно отметил он армейских саперов, а также Михаила Авраменко, Владимира Кипенко, Леонида Недогибченко и Ефима Пархомчука.
- В следующий раз принесу «Боевой листок», - сказал в заключение замполит. - Сегодня вышел первый номер. Из него вы узнаете о боевых делах героев всего отряда...
- Герои у нас все, - продолжил мысль замполита Ольшанский. И уже более сурово добавил: - А теперь по местам! Скоро кончится перерыв. Нелегко будет. Но мы выстоим!
- Выстоим!
- В этом я уверен!
Допросить раненого гитлеровца командирам не пришлось. Фашист умер. Ольшанский, Головлев и Артемов, пригибаясь, побежали к конторе. Вскоре гитлеровцы возобновили наступление. Первым заметил их дежуривший у слухового окна Алексей Куприянов.
- Идут! - крикнул он сверху. - К окопам подбираются.
Линия окопов проходила за домами. Бочкович приказал Тимофею Прокофьеву не подпускать фашистов к укрытиям. Тимофей, прильнув к пулемету, стрелял короткими очередями.
- Братцы! Пушки тянут. Четыре штуки! - закричал Куприянов. В следующий момент он кубарем скатился вниз и прижался к стене:
- Ложись! - скомандовал Бочкович.
Наш сарай вздрогнул. Один снаряд угодил в слуховое окно, около которого только что сидел Куприянов, и разворотил крышу, второй разнёс дверь. В помещении стало душно от цементной пыли. Нам были хорошо видны цепи вражеских солдат. Под прикрытием артиллерии они наступали с трех сторон. Шли и к конторе. За первой цепью следовала вторая. Когда гитлеровцы приблизились, по ним ударили все наши пулеметчики. Метко били со второго этажа конторы Николай Щербаков, Николай Казаченко, Михаил Мевш и Валентин Ходырев. Гитлеровцы падали. Живые прятались за трупами, отползали назад.
Атака снова захлебнулась. Замолкли пушки. Но вот по стене зазвякали пули. Это из-за насыпи бил вражеский пулеметчик. Хакимов прильнул к ружью.
- Коля, готовь боезапал! — крикнул он мне. Только один раз и выстрелил Миша.
- Больше не будет нас беспокоить, - улыбаясь, сказал он.
В этот момент из-за железнодорожного полотна открыли огонь крупнокалиберные пулеметы: немцы начали бить по домику, в котором находились Юрий Лисицын, Иван Макиенок, Али-Ara оглы Мамедов, Иван Индык, Павел Артемов, и по сарайчику Георгия Дермановского. Настойчиво продвигались вперед и вражеские автоматчики. Они ползли по-пластунски, поливая наше здание градом пуль.
Чтобы помочь товарищам, Бочкович приказал Тимофею Прокофьеву усилить огонь. Пытаясь лучше разглядеть цель, Тимофей на один миг приподнял голову и в это время в него выстрелил немецкий снайпер. Наш пулеметчик успел только крикнуть: - «Бейте их, проклятых!» и смолк. Василий Миненков и Иван Дементьев бережно подняли погибшего товарища, отнесли в дальний угол сарая, накрыли плащ-палаткой и снова заняли свои позиции. Мы понесли тяжелую утрату, но у нас не было даже времени, чтобы сказать боевому другу прощальное слово.
К пулемёту Прокофьева лёг старший матрос Василий Миненков, выполнявший обязанности второго номера.
Началась четвертая атака врага. По всем нашим зданиям били его артиллерия и минометы. Мы задыхались от гари и пыли. От стен отскакивали куски камня и со свистом разлетались по сараю. Почти все мы получили сильные ушибы, но боевых постов никто не оставил.
Действия противника были однообразны. После отчаянного напора он вдруг притихал, стрелял вяло, а затем опять переходил в наступление. И так повторялось
всё время.
В момент, когда гитлеровцы снова отчаянно бросились на наши позиции, Кирилл Бочкович показал в сторону шоссе и сказал:
- Хакимов и Медведев, внимательно следите за теми домами. Там танки. Задержите их!
Вскоре на шоссе показались три стальные громадины. Головной танк развернулся и пошел в нашу сторону. Миша Хакимов навел противотанковое ружье. Неуклюжая машина продолжала ползти по грязи. Выстрел, еще выстрел. Танк остановился, над ним появился дымок, показались языки пламени.
- Горит! Горит! - радостно закричал я.
К машине подбежали немецкие автоматчики. Они пытались сбить пламя шинелями, бросали на броню комья мокрой земли. Потом второй танк взял на буксир подбитую машину и оттащил её за здания. Отступил и третий танк.
День кончался. А гитлеровцы все наседали.
Нас было мало, но мы находились в выгодном положении: каждая пуля шла в цель, в живую мишень, тогда как враг бил по зданиям. Мы сидели в надежном укрытии, а фашисты наступали по открытой местности. Мы их видели и уничтожали, а вражеские пулеметы и автоматы почти не причиняли нам вреда. Только артиллерия и танки могли нанести нам существенные потери - по-настоящему действенных средств борьбы с ними в нашем отряде ведь не было.
Натиск гитлеровцев усиливался. Они подтянули шестиствольные минометы и подожгли домик, где расположились отделения Юрия Лисицына, Ивана Макиенок и армейцы-саперы. Но из объятого пламенем, разрушенного здания продолжал бить пулемет, раздавались автоматные и винтовочные выстрелы. Мы понимали, что товарищам очень тяжело, и всячески старались помочь им, оттягивая гитлеровцев на себя. Серьезный урон врагу наносили и пулеметчики, стрелявшие из конторы.
В нашем сарае тоже всё дымилось: противник бил зажигательными снарядами.
Но что это? У гитлеровцев произошло замешательство. Во весь голос заговорили дальнобойные орудия, и каждый из нас без слов понял, что это бьют наши. Потом, когда через несколько минут утихли орудия, в небе послышался рокот. Мы увидели четыре самолета. На них отчетливо выделялись красные звезды.
О нас помнят, наши близко! Эта мысль придавала нам новые силы.

«СКОРЕЙ БЫ НОЧЬ»

К вечеру немцы притихли. Мы лежали на своих постах, прислушивались к далёкому гулу. Где-то била артиллерия. «Наверное наши перешли в наступление», - думали мы.
... И в окопах там, в далеком крае,
Где шумит военная гроза,
Помню о тебе, моя родная,
Ожидаю от тебя письма...

Тихо поет Ефим Павлов.
Гитлеровцы изредка постреливают, словно предупреждают: мы здесь, мы еще вам покажем.
С Южного Буга и Ингула шел холодный туман. Скорее бы ночь и чем темнее, тем лучше. Все мы ждали ночи, ждали наступления своих войск.
- Не возьмет меня ни штык ни пуля... - напевает Ефим. Он очень хороший товарищ, смелый и общительный. Павлов - москвич. Часто рассказывает о столице, о своих друзьях. Я никогда не был в Москве, и сейчас, внимательно слушая Ефима, старался представить большой город, звезды Кремля...
- Ты был, Миша, в Москве? - спрашиваю Хакимова.
- Нет. После войны поеду...
- И я поеду. Тоже, конечно, после войны. Схожу в мавзолей Ленина...
Время от времени к нам подходит Кирилл Бочковнч. Он весь в серой цементной пыли, даже борода словно поседела, глаза ввалились. Подойдет, расскажет коротенький анекдот или «историю из жизни» и пошагает дальше, чтобы подбодрить товарищей.
Хочется есть. Особенно пить. Я пытался лизать холодную цементную стену, брал в рот землю, но все это не утоляло жажду, а лишь вызывало тошноту.
Рядом разорвался снаряд. За ним ещё и ещё.
На этот раз артиллерийская стрельба продолжалась недолго. Теперь гитлеровцы для атаки избрали направление со стороны железнодорожной ветки. По приказанию Бочковича я перешел к Гребенюку, который вел наблюдение за неприятелем.
- Знаю их тактику, - сказал Никита. - Со Сталинграда помню. У них один и тот же порядок наступления, шаблон.
Но что это за «тактика», «порядок» и «шаблон», он не пояснил.
- А сила против нас мощная, - заключил Гребенюк. - Гляди в оба, Медведев.
На подходе к железной дороге колонна немцев. Вокруг домиков движутся солдаты. Никита доложил Бочковичу.
- Хорошо наблюдайте. Без моей команды не стрелять, — Бочкович подошел к нам и стал следить за противником.
Хотя и было уже темновато, но местность вокруг просматривалась хорошо. Я увидел, что гитлеровские солдаты держат в руках кружки.
- Пьют за упокой своих душ, - сказал Бочкович.
Гребенюк не спеша рассказывал об одном унтер-офицере, которого он захватил под Сталинградом.
- Такой болтливый оказался. Обрадовался, что в плен попал... Вот, обратите внимание на них, - Никита указал на гитлеровцев. - Перерыв продлится минут двадцать пять. Потом пойдут в наступление всей колонной. - Гребенюк говорил таким тоном, будто он воевал всю жизнь и противника изучил досконально.
Расположившись за железнодорожной насыпью, гитлеровцы продолжали выпивать и закусывать. Казалось, они вовсе и не собираются наступать. Бочкович направил Гребенюка в помощь Василию Миненкову, занимавшему позицию у дверей.
- Ну, Коля, держись, - крикнул мне Гребенюк. - После шнапса настроение у фашистов поднимется.
Левее железной дороги в сторону конторы направилось до двух рот немецких солдат. Шагают кучно, не соблюдая строя, беспорядочно стреляют из автоматов и что-то кричат. Позади артиллеристы тащат две пушки. Стоявший у стенки Бочкович сказал:
- Вот что делает водка. Им сейчас море по колено!
- Не пора ли командир, открывать огонь? – спросил Миненков;
- Рано. Ждите моей команды.
Я уже хорошо различаю пьяные лица. Солдат много. Впереди, размахивая карабином, идет высокий офицер. До противника метров восемьдесят. «Чего же медлит командир?»
- Огонь!
И мы ударили, но гитлеровцы продолжали идти. Перешагивая через трупы, они лезли напролом. Мы буквально косили живые мишени.
- Ничего, до нас не дойдут. Смотрите, пушку уже повернули. И знаете что, хлопцы? - Бочкович выпустил две короткие очереди. - Всегда у них так. Сначала орудия или танки поворачивают вспять, а за ними и пехота.
Произошло точно так, как сказал старшина. Немцы отступили. Солдаты побежали к домам, стараясь там спрятаться. Но от пьяной толпы уцелели немногие. Захлебнулась «психическая».
На дорогу выползли танки. Я услышал два выстрела. Рухнул деревянный домик. Наша «крепость» не пострадала.
Кто-то из бронебойщиков Ольшанского подбил одну машину. Остальные повернули и скрылись за домами.
В воздухе зарокотали самолеты. Фашистские летчики: снижались до 150—200 метров, сыпали на нас мелкие бомбы, обстреливали из пулеметов. Земля вздрагивала и стонала. Мы лежали молча и ждали, когда все это кончится...
Улетели самолеты.
Под прикрытием двух средних танков и артиллерии на нас снова двигалась пехота.
- Товарищи, наступает решающий бой, - это обращался к своему крохотному гарнизону наш командир. - Держитесь!
- Есть держаться!
Я глянул на Миненкова. Он лежал совсем близко от меня. Жизнерадостный, любивший побалагурить, сейчас Василий показался мне хмурым, злым. Пулемет его косил надвигавшиеся цепи гитлеровцев.
- Диск, диск, давай! - слышался голос Миненкова.
Это уже пятый. «Хватит ли боезапаса?» - подумал я. А фашисты всё лезут и лезут. С правой стороны показалась еще группа солдат. Вася мгновенно перенес пулемет и дал длинную очередь. Несколько фашистов свалились, остальные бежали к нашему сараю. Вдруг пулемет Миненкова замолк. Пуля угодила Васе в голову. Павлов и Дементьев подхватили его на руки и отнесли в угол, где лежал Тимофей Прокофьев. А из Васиного пулемета уже бил Гребенюк.
- Мстите фашистам за всех погибших! Не давайте им пощады! - еле слышно сказал Вася.
И мы мстили...
Стало совсем темно. Полил дождик. Бой стих.
Бочкович приказал Хакимову, Павлову и Гребенюку остаться на своих боевых постах, а Дементьеву, Куприянову и мне отдыхать. Мы улеглись в уголке, прижавшись друг к другу. И хотя все очень устали, но спать не хотелось. А вдруг противник снова начнет наступление?
Прилег с нами и Бочкович.
- Поспим, друзья, - сказал он. - Нам нужно сохранять силы.
Не спится...
- Что ж, товарищи, рассказать вам, как провожал меня в десант командир взвода? - спросил Дементьев.
- Давай, Ваня, может скорее заснем, - ответил Куприянов.
- За беседой, смотришь, и ночь быстрее пройдет, настанет утро, снова бой. А там, глядишь, и победа. Говори, друг.
- Ближе к делу, - проворчал Павлов.
- Как только узнал я, что готовится десант в Николаев, пошел к младшему лейтенанту Панкевичу. Так, и так, прошу отпустить. А он: "Будем иметь в виду, товарищ Дементьев". Ушёл я от него, пошатался немного и снова прошу аудиенцию.
- В чем дело? - недовольно спросил командир.
- Отпустите в десант.
Выпроводил он меня. Вечером я опять являюсь к нему. Приказал он мне немедленно отправиться в роту.
- В десант вы не пойдете, - отрезал Панкевнч и прочитал лекцию о дисциплине, уставах и наставлениях. В тот вечер я очень мучился.
- А ты, Ваня, действительно нудный, - перебил рассказчика Куприянов. - Давай закругляйся, пока фашисты дремлют.
Примерно через каждые пять минут стреляло фашистское орудие. Снаряды рвались где-то очень близко, но мы на них не обращали внимания.
Я вроде заснул, а когда открыл глаза, опять услышал монотонный голос Дементьева. «Или я не спал, или Ваня так долго говорит?».
- ...Отпустил меня командир и подарил на память свой портсигар. Вот этот, - и Дементьев показал его. - Потом крепко обнялись.
- В бою не горячись и зря не лезь под пули. Жизнь надо беречь, она, брат, всего один раз человеку дается, - посоветовал на прощание Панкевнч.
- Зря не погибну, - ответил я. - Жизнь люблю, а фашистов постараюсь побольше истребить. - Иван замолчал.
- В таганрогском десанте у нас «зайцы» оказались, - вслух поделился воспоминаниями Бочкович... - Посадка на катера проходила в кромешной темноте, вот ею и воспользовались «отчаянные». Боевую задачу мы выполнили и благополучно вернулись в батальон. Всех нас построили, пересчитали раз, другой. Людей оказалось больше, чем полагалось. Доложили Котанову. Он сам пересчитал. Рассердился. «Зайцев» сразу же выявил. Наказал их командир за «чрезмерную активность», предупредил, чтобы впредь этого не повторилось. Ну, а ордена все получили.
- Помните кинокартину «Семеро смелых?» - спросил Дементьев. - Там Молибога тоже зайцем совершил путешествие на корабле.
- Ребята, а ведь нас тоже семеро осталось! - крикнул Хакимов. - Семеро смелых!
- Да, двоих мы уже потеряли...
Остаток ночи прошел спокойно.
- Часа в четыре утра противник открыл сильный пулемётный и артиллерийский огонь. Все заняли свои места. Окна заложили ящиками и мешками. Миша в двух окнах смастерил перегородки, похожие на детскую игрушечную печку. Эта выдумка нас развеселила.
- Вот так дымоход! - шутили товарищи.
- Вы будете глотать дым и пыль, а у нас с Паташонком вся эта нечисть в трубу уйдет, - ответил Хакимов.
На рассвете от прямого попадания обрушилась часть стены нашего сарая. Дым, смешанный с известковой пылью и дождем, плотной завесой закрыл все вокруг. Первым, кого я увидел в этой мути, был командир. Обвешанный гранатами, с автоматом в руках, Кирилл Бочковнч молча стоял у свежего пролома в стене. Потом он прошелся по сараю и еще раз строго-настрого приказал беречь боезапас, - чтобы его хватило до подхода наших войск.
И тут я был ранен в ногу. Хакимов и Дементьев сделали мне перевязку и отнесли за уцелевшую перегородку.
- Отдохни, Коля, не двигайся, - посоветовал Хакимов.
Несколько минут я спокойно лежал в своем уголке. Потом очень близко от амбразуры увидел гитлеровцев, приподнялся и взял винтовку. Но стрелять пришлось недолго. Над головой грохнул снаряд. Меня засыпало, и я потерял сознание.
Пришел в себя от страшного грохота. Осмотрелся. Поблизости стоял Хакимов.
- Жив, Паташонок! - радостно закричал он, продолжая стрелять. - Жмут, гады...
- Где моя винтовка? - Миша не ответил. Ему было не до меня. Попытался подняться, но ноги не слушались. «Контужен!» - понял я и ужаснулся при мысли, что стану обузой для товарищей. Превозмогая невыносимую боль, пополз к тому месту, где меня придавило. Моя винтовка была засыпана камнями, щебнем и прижата балкой. С трудом вытащил её, добрался до амбразуры, начал стрелять.
Фашисты подошли очень близко. Стоявший на ящике Ефим Павлов бросил в них гранаты.
- Гранаты, давайте гранаты! - непрерывно кричал он. Алексей Куприянов подал Павлову несколько гранат. Снова загромыхали взрывы. Я тоже подполз, стал помогать Куприянову. Потом перебрался на своё место к амбразуре. Рядом прожужжало несколько пуль. Они прошли так близко, что я, казалось, ощутил их горячее прикосновение. В ту же секунду около меня упала связка гранат. Я поднял её и швырнул обратно. За стеной раздался взрыв.
Гранатный бой длился довольно долго. Немцы понесли большие потери, и отошли от нашего сарая. Но наступление на контору продолжалось. Мы собрались в одной из перегородок нашего «бастиона».
- Нас семь человек да плюс ручной пулемет - это же полк! - шутил Павлов. - Большие дела можно делать.
Я лежал на боку, в оттопыренном кармане моей фуфайки Дементьев заметил портсигар, достал его и сказал:
- Перекур, друзья! Медведев угощает!
- И то дело, - поддержал его Гребенюк.
Спичек ни у кого не оказалось, и все мы поглядели на горевшие ящики и косяки дверей.
- Мои папиросы, моя и прикурка, сказал я и пополз к двери. Благополучно форсировал расстояние в шесть-семь метров, отломил от ящика кусочек, прикурил, несколько раз сладко затянулся и направился обратно. На полпути почувствовал, как что-то кольнуло в спину. За огонек меня от души поблагодарили ребята.
- Что-то, братцы, мокро вот тут, - показал я рукой.
- А ну-ка, покажи...
Рассматривая рану, товарищи сочувствовали.
- Ишь, шальная, зацепила, - качал головой Павлов, помогая Хакимову и Дементьеву накладывать бинты.
Рана моя еще не была забинтована, папиросы недокурены, а близ нашего «бастиона» стали падать мины. Одна ухнула в самом центре. Дементьева и Павлова засыпало землей и щебнем. Их откопали Бочкович и Хакимов. Оба контужены.
Сильное осколочное ранение получил Куприянов. Когда его перевязывали, он потерял сознание и полчаса не приходил в себя.
Все мы были покалечены, но о ранах не думали. Противник рвался к «бастиону». Он стрелял из пушек, шестиствольных миномётов. Наступала пехота. Её уничтожал из своего пулемета Никита Гребенюк. К нему подполз «воскресший» Куприянов.
- Буду тебе помогать, Никита, - еле слышно сказал он.
Миша Хакимов бил из противотанкового ружья, по орудийным расчетам. Мы из автомата и винтовок стреляли по солдатам, выбирая самые верные цели. Ранило Мишу. Я подполз к нему.
- Ничего, Паташонок, ещё могу держаться, - сказал он. - Иди на свое место...
Противник упорно бил по нашему сараю. Но особенно тяжело приходилось окопавшимся у забора Леониду Недогибченко, Ефиму Пархомчуку, Михаилу Авраменко и Владимиру Кипенко. На них гитлеровцы обрушили шквал артиллерийского и минометного огня. Но четыре героя стойко держались.
После очередной передышки противник опять бросил против нас танки. Громыхая гусеницами, они неуклюже ползли через лужи, разбрасывая грязь, а их пушки все били и били по территории порта. Стрельба велась с ходу и потому была малоэффективна. Зато наши бронебойщики прилагали всё своё умение, чтобы каждый выстрел шёл в цель. А тут еще какой-то смельчак швырнул связку гранат. Передний танк остановился, затем медленно развернулся и пошел обратно. За ним поползли и остальные.
Танки отступили, а вражеская пехота продолжала рваться вперед. Вновь завязался гранатный бой, и нам удалось немного оттеснить гитлеровцев. Тогда они начали бить из огнемётов. Длинные языки пламени, словно мощные факелы, врывались в окна, дверь, проломы нашей «крепости». Мы задыхались от жары и копоти, но Хакимову всё же удалось вывести из строя два огнемета. Вскоре после этого наше с Хакимовым противотанковое ружье было повреждено, и мы стали обычными стрелками.
Снова притихли гитлеровцы. И тут мы увидели в проломе стены капитана Головлева. Трудно представить, как сумел пробраться к нам замполит, но уже звучал в сарае его бодрый голос и на наших измученных лицах засияли улыбки.
- Как тут у вас?
- Лупим в хвост и гриву. Да и нам достается... - ответил за всех Бочкович.
- Вижу. А немало фашистов побито у вашего сарая!
Головлев рассказал нам о мужестве десантников и дал несколько боевых листков. Мы многое узнали из этих маленьких газет, написанных под огнём врага, а также от самого замполита. Узнали, как бросился со связкой гранат под танк Степан Голенев, как геройски дрались другие наши товарищи. Горько было услышать, что разбита рация и потеряна связь с батальоном. Правда, туда послали Юрия Лисицына, но сумеет ли он добраться?
Головлев обещал доставить нам ночью патроны, гранаты. Прощаясь, сказал:
- Вам не надо объяснять, как сложна обстановка. Воюете вы отважно. Ольшанский и все мы довольны вами и надеемся на вас. Спасибо, дорогие, от имени Родины. Наши скоро придут в Николаев. А пока - держитесь! И мы держались.

И СМЕРТЬ ОТСТУПИЛА!

До сих пор я рассказывал главным образом о боевых делах своего отделения и мало касался основной группы, находившейся в конторе. И это не случайно. Трудно мне, рядовому бойцу, писать о действиях всего десанта: во время боя мы были разобщены и не могли наблюдать за поведением каждого десантника. Однако из рассказов Головлева, из воспоминаний оставшихся в живых товарищей, из заметок - «Боевых листков» я знаю, как отважно дрались мои боевые друзья под руководством Константина Ольшанского.
В первый день боя в конторе потерь не было. Второй день начался с неудач. В нижнем этаже разорвался снаряд. Были убиты наповал двое радистов и контужен «бог эфира» старший матрос Александр Лютый. Рация вышла из строя. А обстановка между тем усложнилась. Немцы бросали против десанта все новые силы. Об этом необходимо было сообщить в штаб батальона. Ольшанский вызвал на совет Головлева, Волошко, Чумаченко и Шпака.
- Связь с батальоном потеряна, - сказал командир. - Положение серьезное. Мы в огненном кольце. Придется посылать связного к Котанову. Кому поручить это трудное и опасное дело?
Парторг Шпак назвал имя старшины первой статьи коммуниста Юрия Лисицына, опытного разведчика, несколько раз побывавшего во вражеском тылу. В контору Лисицын пробрался совсем недавно. До этого он вместе с Артемовым, Макиенком, Мамедовым и Индыком находился в маленьком домике. Вражеская артиллерия сравняла домик с землей. Товарищи Юрия Лисицына погибли под развалинами, а сам он чудом уцелел.
Предложение старшины Кузьмы Шпака было принято. (Юрий Лисицын перешел линию фронта, однако подорвался на мине невдалеке от расположения советских войск. Отважному моряку повредило ногу, но он, теряя силы, продолжал ползти вперед. Истекающего кровью разведчика обнаружили наши воины и доставили в штаб одной из частей. Секретный пакет, находившийся у Юрия Лисицина, попал к советскому командованию. После выздоровления Юрий Лисицын демобилизовался и Вернулся к мирному труду).
...После очередного обстрела фашисты прорвались к конторе. Особенно трудно пришлось пулеметчику Николаю Скворцову. На него бежала большая группа автоматчиков. Многих Скворцов уложил из пулемета, однако несколько солдат приблизились вплотную и залегли у самой стены. Их Скворцов не заметил. Не заметил автоматчиков и Лютый, выполнявший теперь обязанности второго номера. Внезапно у ног Скворцова разорвалась граната, и он потерял сознание. Пришел в себя, почувствовал горечь во рту. Увидел склонившегося над ним Александра Лютого.
- Пей, Коля, пей, дорогой, - шептал друг. - Специально для тебя раздобыл...
Когда Скворцов упал, Лютый перевязал товарища и решил достать для него воды. Моряку не пришлось вести долгие поиски. Метрах в сорока от конторы он заметил гитлеровского офицера и застрелил его. К офицеру подбежал санитар с флягой. Этого-то и ждал Лютый. Прогремел выстрел и санитар рухнул на мертвого офицера. И хотя остальные десантники открыли в это время шквальный огонь по залегшим фашистам, Лютый выбежал из здания и помчался к мертвому санитару. Схватив флягу, моряк быстро вернулся в контору и здесь лицом к лицу столкнулся с младшим лейтенантом Чумаченко:
- Кто вам разрешил уходитъ с боевого поста? - строго спросил офицер.
Лютый молчал.
- Пошли к Ольшанскому...
Но командир появился сам. Он укоризненно посмотрел на смущенного десантника, взял у него флягу, понюхал, покачал головой.
- Спирт?
- Не знаю, - угрюмо ответил Лютый. - Скворцов умирает. Для него это... у немцев экспроприировал...
Ольшанский вернул флягу, строго сказав:
- В другой обстановке дал бы вам за подобную «экспроприацию» суток пять гауптвахты... А теперь придется представить к награде. Бегом к Скворцову! И вы тоже идите, младший лейтенант, - обратился он к Чумаченко.
Скворцов лежал на спине и тихо стонал. Чумаченко приподнял раненого, а Лютый влил ему в рот немного спирта.
- Пустяковые раны. Быстро заживут, - успокаивал раненого Чумаченко. - Крепись, дружище!
Скворцов попытался привстать и снова упал. Лютый подхватил друга, а когда опустил его на пол, тот был уже мертв.
...Невероятные вещи случаются на войне. Например, человека, которого считают погибшим, неожиданно видишь рядом с собой, и он, как ни в чем не бывало, бьет врага. Так случилось и с матросом Михаилом Авраменко. Мы видели, что место, где он сражался с тремя своими товарищами, накрыли разрывы снарядов и мин. И вдруг... «мертвый» Михаил подошел к Николаю Щербакову. Тот не удивился, а лишь спросил:
- Откуда, Миша?
- Из «потустороннего мира», Коля, — спокойно ответил Авраменко, подошел к амбразуре и открыл огонь по фашистам.
- И не ранен? - снова спросил старшина.
- Есть мелкие царапины,
- Иди доложи Ольшанскому, - посоветовал Щербаков. - А то мы тебя сняли с «довольствия».
А в это время самого командира отряда извлекали из-под обломков. Ольшанский, Головлев и Волошко были в штабе, когда от прямого попадания снаряда обрушилась часть стены и всех, находившихся в комнате, придавило обломками. Михаил Авраменко тоже включился в работу. Десантники быстро помогли офицерам выбраться из-под обломков.
- Да вы, оказывается, богатыри, - обратился к матросам Ольшанский и обвел их благодарным взглядом.
А вокруг все опять загрохотало, заухало. Здание конторы наполнилось едким дымом. Тяжело был ранен младший лейтенант Владимир Чумаченко, руководивший обороной на втором этаже конторы. Пуля попала офицеру в живот.
- Навылет? - тихо спросил Чумаченко санитара Акрена Хайрутдинова, делавшего перевязку.
- Навылет, - подтвердил санитар.
Вышедший из соседней комнаты начальник штаба Григорий Волошко помог Хайрутдинову перенести раненого в подвал. Чумаченко слабел. Достав из кармана записную книжку, он подал её начальнику штаба.
- Здесь у них батарея... Еще одна... Тут шестиствольный миномет... Он бьет по сараю Бочковича... Тяжело им там... Видишь, Гриша, я всё пометил.
- Хорошо, Володя. Все ясно, - Волошко стоял возле Чумаченко на коленях. - Ты полежи тут, а я пойду. Фашисты наседают. Надо произвести перестановку людей.
- Постой. Вы будете там, а я вроде останусь в стороне. Нехорошо получается. - Чумаченко попытался подняться, но не мог. - Эх, Гриша, дай мне человек пять, взорвем мы эти проклятые батареи. Тогда всем будет легче...
- Нет, Володя! - Волошко прислушался к грохоту артиллерии. - Мы должны беречь каждого бойца... А у тебя жар. Все лицо пылает.
- Во рту пересохло...
Подошел Головлев. Положив на пол автомат, он открыл флягу, в которой осталось несколько глотков воды, и поднес её к губам раненого.
- Попей, Володя, легче станет. - Чумаченко коснулся фляги и тут же отстранил её.
- Ранение в живот, пить нельзя. Как там ребята? Пойду к ним.
- Куда ты? - остановил его Головлев. - На ногах не держишься!
- Твоя правда. Ослабел я, капитан.
Головлев подложил под голову Чумаченко плащ-палатку, и тот прилег, вытянув ноги и закрыв глаза. Но через минуту вздрогнул.
- В сон клонит, - протяжно произнес он. – Плохой признак. Нельзя мне засыпать. Я пойду. Там будет легче.
- Обопрись на меня, - предложил замполит.
Головлев и Чумаченко с трудом поднялись на второй этаж. Когда моряки увидели своего командира, они словно почувствовали прилив новых сил. Старшина первой статьи Василий Бачурин подал Чумаченко автомат. Офицер приблизился к амбразуре и открыл огонь.
Чумаченко стрелял самозабвенно. Но он уже был в агонии. Слабеющим голосом младший лейтенант подозвал к себе парторга, старшину Шпака.
- Нет у меня больше сил, дружище. Хочу подняться - и не могу.
Старшина попытался помочь командиру встать, но тот жестом остановил его:
- Бесполезно... Принимайте командование.
Шпак бережно поднял командира и осторожно перенес его в подвал. Сюда, опираясь на автомат, прихрамывая, пришел Ольшанский. Он склонился над умирающим:
- Володя! Ты слышишь меня? Твои ребята дерутся отлично. Они мстят за твои раны. Слышишь, что я говорю?
Чумаченко лежал неподвижно. Ольшанский стер рукавом навернувшиеся слезы, достал из кармана носовой платок, прикрыл им посеревшее лицо умершего, потом поднялся и, пошатываясь, пошел к лестнице.
Гитлеровцы многократно пытались пробиться к основной группе нашего десанта, но враг не мог пройти через маленькие «гарнизоны», расположенные в тридцати-пятидесяти метрах вокруг конторы. Недогибченко и Пархомчук, занимавшие боевой пост у полуразрушенного забора, расстреливали немецких солдат в упор, будучи сами долгое время неуязвимыми. И вот на двух героев обрушили шквал артиллерийского и минометного огня. Фашисты перемешали и изрыли вокруг всю землю. Но едва пехотинцы переходили в атаку, «уничтоженные» русские оживали и смертельно разили врагов. Снова на них сыпался град огня и металла. Осколком мины перебило у Недогибченко ногу. Истекая кровью, он продолжал стрелять из пулемета. Вскоре ранило и Пархомчука.
- Держись, Леня! - теряя силы, крикнул он другу.
- Держусь, Ефим! - слабеющим голосом ответил Недогибченко.
Рядом ухнула мина. Потом еще одна. Пулемет смолк.
Повалив забор, немцы устремились к конторе. Щербаков первым увидел бегущих гитлеровцев. Он встретил их длинной пулеметной очередью. Открыли стрельбу и другие, защитники конторы. Вражеские солдаты метнулись к маленькому сарайчику. Там находился Дермановский. Но он молчал. Жив ли Гриша? «Крепость» его совсем разрушена. Враг находился всего в десятке шагов. Недогибченко не подавал признаков жизни. В дверь вскочил немецкий офицер. Раненый Дермановский, собрал последние силы, поднялся на ноги, повалил гитлеровца и зубами вцепился ему в горло. В момент схватки в сарайчик вскочили солдаты, они навалились на Дермановского, но оттащить его от офицера не могли. Так погиб Григорий Дермановский.
К конторе шли танки. Мы видели их, но были беспомощны: противотанковое ружье Хакимова бездействовало. Миша скрипел зубами и ругался. А стальные громады, разбрасывая гусеницами грязь, приближались...
- Танки! - раздался чей-то тревожный голос.
К Ольшанскому подбежал матрос Валентин Ходырев.
- Разрешите их встретить?
Ольшанский отрицательно покачал головой:
- Это с одной-то рукой? - командир удивленно смотрел на матроса.
Ольшанский знал, что Ходырева тяжело ранило в руку. Даже бинт, покрывавший жгут на его руке, не успел еще загрязниться. И вот теперь Валентин Ходырев просил, чтобы ему разрешили вступить в единоборство с танками.
- Очень прошу, - настаивал матрос. - Встречу их по севастопольски!
Ольшанский молча посмотрел на стоявших рядом замполита Головлева и начальника штаба Волошко, словно спрашивая их: «Как быть?» Потом решительно шагнул к Ходыреву:
- Давай, Валентин.
Санитар помог Ходыреву снять телогрейку и гимнастерку. Матрос остался в полосатой тельняшке. Товарищи прикрепили к ремню Валентина две связки гранат, а третью он взял в руку.
- Прощайте и помните меня! - крикнул Ходырев и выбежал из здания.
Затаив дыхание, моряки следили за героем. Казалось, на улице стало тише, будто немцы, заметив матроса в полосатой тельняшке, перестали стрелять. Но это только казалось. Отчетливо послышался истерический возглас:
- Рус матрозен!!!
Прижимаясь к земле, Валентин полз навстречу неминуемой смерти. Потом он привстал на колено, поднялся во весь рост, метнул связку гранат, успел сорвать с ремня и бросить ещё одну... Прогремели два взрыва. Порванная гусеница танка, словно огромная змея, со скрежетом растянулась по земле, а танк, пройдя по инерции несколько метров, остановился. Теперь гитлеровских солдат уже не мог защитить подбитый Ходыревым танк, и наши моряки расстреливали их из окон конторы. А когда атака была отбита, друзья принесли мертвого героя и положили рядом с погибшими десантниками...
Пока враг молчал, Ольшанский и Головлев обходили боевые посты, подбадривали людей. Сильно поредели ряды защитников дома: многие погибли, а оставшиеся в живых были ранены. Вот и Головлев еле держится на ногах: голова перевязана, левая рука безжизненно повисла. Да и Ольшанский ходил пошатываясь... Погибших переносили в подвал и укладывали у стены, менее подверженной обстрелу.
- Удалось ли Лисицыну добраться до наших? - тихо сказал Ольшанский. - Что-то задерживается наступление войск...
- Скоро начнется, - так же тихо ответил Головлев. - Держаться надо.
- Будем стоять, Леша...
В проломе стены у пулемета лежали Щербаков и Евтеев. Они читали только что выпущенный «Боевой листок». В нём рассказывалось о подвиге Дермановского, Ходырева...
- Как, орлы? Держимся? - спросил Ольшанский, наклоняясь к пулеметчикам.
В это время дом будто подпрыгнул от сильного толчка. Немцы опять открыли огонь из тяжелых минометов. Ольшанский посмотрел на улицу. Под прикрытием артиллерийского и минометного огня бежали группы фашистских солдат. Как видно, немцы бросили против горстки храбрецов новые силы, снятые с фронта. На побледневшем лице командира десанта появилось что-то наподобие улыбки. На минуту он остановился около Казаченко. Тот словно прирос к пулемету, бил и бил из него по атакующим гитлеровцам.
- Держимся!.. Держимся!!! - крикнул пулеметчик. - А, гады, не нравится вам матросское угощение!
Немцы заметили пролом, из которого так метко бил пулемет. В стену ударил снаряд. Второй накрыл Казаченко.
Место павшего товарища занял со своим пулеметом Степан Голенев... Но и ему не долго пришлось вести огонь...
В одной из комнат второго этажа, прижавшись друг к другу, лежали закадычные друзья Николай Хлебов и Дмитрий Ходаков. Пулеметчики погибли одновременно от вражеского снаряда, - даже смерть не смогла разлучить побратимов. Из их пулемета вел теперь огонь младший сержант Пантелей Шип. Рядом примостился с автоматом Ахмед Абдулмеджидов. Он был без шапки, голова забинтована. Ахмед недавно оставил своего друга Илью Демьяненко. Мина разбила их пулемет и смертельно ранила Демьяненко. Абдулмеджидов подобрал чей-то автомат и бил из него короткими очередями. Кто знает, быть может в этой отчаянной схватке, в свисте, грохоте и уханье окутанный дымом и пылью Ахмед вспоминал согретый благодатным солнцем свой далекий аул Цуриб, свою милую родину...
Враг стрелял по окнам и проломам. В комнатах было невыносимо жарко. Казалось, фашисты поставили перед собой задачу - сравнять с землей двухэтажное здание, сжечь его защитников. Моряки задыхались от едкого, удушливого дыма. Им приходилось не только отбиваться от врага, но ещё и вести борьбу с огнём, который возникал то в одной, то в другой комнате. Люди гибли от пуль, осколков снарядов и мин, от камней, то и дело отскакивавших от стен. И как бы ни было тяжело, никто не помышлял о сдаче на милость врага. Десантники стояли насмерть.
Командиру отряда Ольшанскому и начальнику штаба Волошко труднее становилось управлять людьми. Все, оставшиеся в живых, были ранены. Кроме того, от прямого попадания снаряда в здание конторы лестница обвалилась и этажи оказались разобщенными. Сам начальник штаба истекал кровью и еле держался на ногах. Трижды был ранен замполит Головлев, но, несмотря на это, он не выпускал из рук автомата и находил в себе силы, чтобы подбадривать десантников. В этот тяжелый час замполит то и дело напоминал Ольшанскому о «ребятах Бочковича».
- У них кончился боезапас, - говорил Головлев. - Я отнесу. Ребята ждут. Обещал я.
- Подождем наступления темноты и вместе прорвемся к ним, - спокойно отвечал Ольшанский.
Вечером Головлёва ранило в четвертый раз. Силы покидали нашего замполита, и он уже не мог держаться на ногах.
- Неужели это конец, - шептал Головлев. - А как же люди?.. Ольшанский! Волошко! - беззвучно позвал он. - Держаться, держаться!..
Осколком снаряда сразило Григория Волошко, когда тот бежал, чтобы заменить погибшего пулеметчика старшину первой статьи Сергея Судейского. Теперь из офицеров в живых остался один Ольшанский.
А немцы, не переставая, все били и били. С каждым ударом снаряда или мины в голове командира словно эхо повторялось: «Держаться!.. Держаться!..». А людей оставалось всё меньше и меньше. Ольшанскому доносили: погиб Иван Говорухин... Иван Евтеев... Павел Осипов... Александр Лютый... Ахмед Абдулмеджидов... Павел Васнецкий... рыбак Андрей Андреев... Вишневский... Демьяненко... Тищенко...
- Когда все это кончится? Когда придут войска? Надо держаться...
- Мало нас, очень мало, Кузьма, - сказал Ольшанский старшине Шпаку.
Шпак посмотрел на осунувшееся, почерневшее от дыма и копоти лицо командира.
- Берите мой пулемет, а я помогу Удоду, - сказал он. Вон сколько немцев идет на него!
- Иди, дорогой! - Ольшанский нажал гашетку, послал длинную очередь. - А ну, орлы, дадим огоньку пожарче!
Вскоре командира сменил у пулемета Николай Щербаков. Поднявшись, Ольшанский на минуту задержался около тяжело раненного вестового Владимира Очаленко, окликнул его. Очаленко бредил. Тут же лежал мертвый Акрен Хайрутдинов. Санитара убило в тот момент, когда он бросился на помощь Очаленко. Безжизненные руки Акрена продолжали сжимать приготовленный для перевязки бинт.
Ольшанский пошел к амбразурам, чтобы подбодрить выбившихся из сил людей. В полуразрушенном горящем доме то тут, то там слышался голос старшего лейтенанта:
- Держитесь, орлы! Поддайте огоньку да пожарче! Победа будет за нами!

«РЕШЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДЛЯ ВСЕХ...»

Тяжело было и нашему отделению. Мы отбили восемнадцать атак и израсходовали почти весь боезапас. Надеясь, что к вечеру его пополнит Головлев, но наступили сумерки, а к нам никто не приходил. Нас очень беспокоило, что группа Ольшанского ослабила огонь в то время, как фашисты беспрерывно обстреливали контору. Что там происходит? Мы, конечно, не допускали и мысли о гибели отряда.
Ребята были так измучены, что утихли даже обычные матросские шутки. Алексей Куприянов то бредил, то впадал в забытье. Меня тоже очень мучили раны. И только старшину Бочковича, кажется, не брала усталость, а на раны он просто не обращал внимания.
- Как дела, Леша? - спросил старшина Куприянова, когда тот пришел в себя.
- Выше среднего, - попытался улыбнуться раненый.
- Это видно. Ты молодец! - похвалил его Бочкович.
Куприянов приподнялся, посмотрел на командира воспаленными глазами и серьезно сказал:
- Обидно мне, товарищ старшина. Обузой меня считаете!
Бочкович присел ближе к раненому.
- Что это тебе взбрело? Выкинь из головы такие мысли. Ты дрался отлично, не хуже любого из нас.
Мы молча прислушивались к этому разговору.
- Вы думаете, у меня не хватит сил в случае чего... Живым меня не возьмут! - продолжал Куприянов.
- А помнишь, что сказали мы капитану Головлеву сегодня днем? - спросил Бочкович.
- Конечно, помню, - Куприянов помолчал. - Но нечем стрелять. Почему не идет Головлёв?
- Может, сами проберемся к ним? – предложил Павлов.
- Правильная идея, - поддержал Гребенюк.
Бочкович подозвал нас.
- Вот что, товарищи: Павлов предлагает пробраться к Ольшанскому. Я тоже об этом думал. Узнаем, как там у них дела, и боезапас пополним. В темноте немцы нас не заметят.
Пойти решил сам Бочкович. Сопровождать его вызвался Иван Дементьев.
- Что передать нашим друзьям? - спросил старшина.
- Большой привет от всех нас, - сказал Хакимов.
- А от них несите патроны и гранаты, - добавил Павлов.
- Так и сделаем, - ответил старшина, направляясь вслед за Дементьевым к пролому в стене.
...После невероятного грохота в Николаевском порту наступила тишина. Темнота прикрывала землю, усеянную трупами вражеских солдат. Где-то вдалеке гремела канонада.
- Наши, - тихо сказал старшина.
- Может быть, перешли в наступление?
- Пойдем, - сказал Бочкович.
Перешагивая через трупы, они шли к конторе, которая черным силуэтом просматривалась впереди. Вот дверь. Ох, как она разворочена... Из пролома, повеяло удушливой гарью. Темь, хоть глаз выколи, а у них нет ни фонарика, ни спичек. Пробирались на ощупь. Дементьев споткнулся, под ногами было что-то мягкое. Труп! Сделал еще шаг и свалился. Стало тихо, к горлу подступила тошнота. Начало рвать. Бочкович спросил:
- Что с тобой ?
- Нехорошо мне, старшина, - негромко отозвался Дементьев.
Бочкович подхватил товарища, вынес на воздух и бережно опустил на землю.
- Прошло... Извини, старшина...
Они снова влезли в темноту.
- Эгей! - крикнул Бочкович.
- Э-э-э-йй, - отозвалось эхо.
- Есть кто, откликнитесь?
- И-и-и-сь,- снова ответило эхо.
Бочкович и Дементьев стояли, прижавшись друг к другу, всматриваясь в черноту, звали товарищей, но ответа не получали. Дом был мертв. И они вышли на улицу.
...Тихо кругом. Идет дождь. Фашисты молчат. У них почему-то даже выключены прожектора. Мы сидим у разрушенной двери своего сарая, смотрим в сторону конторы и думаем об одном - о наших боевых друзьях. Ефим Павлов тихо запел знакомую задушевную песню, и все подхватили её:
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза…
Еще мы пели о том, как моряк прощался с любимым городом и уходил в далекое плавание. Пели и думали о победе.
Страшную весть принесли нам вернувшиеся из конторы Бочкович и Дементьев. Нет больше наших товарищей. Немцы сожгли их термитными снарядами... Теперь самым старшим среди нас стал Кирилл Бочкович. Он вступил в командование отрядом и приказал проверить и доложить, сколько у кого осталось патронов. Я проверил: два патрона и две гранаты «Ф-1». У остальных и того меньше. Счастливее всех оказался Иван Дементьев: у него сохранилось девять патронов и четыре гранаты. Бочкович прошелся по сараю.
- Что будем делать, друзья?
Некоторое время все молчали.
- Попробуем прорваться к нашим, - предложил Ефим Павлов.
- А Куприянов, а Медведев? Ведь они не могут идти. - возразил Иван Дементьев. - Что же мы их бросим? Мое мнение: оставаться!
- Согласен. Оставаться здесь, - поддержал Хакимов.
- Другого выхода нет, - заявил Никита Гребенюк.
- Кто за предложение Дементьева? - обратился к нам Кирилл Бочкович.
Поднялось семь рук.
- Принято единогласно.
Гребенюк предложил написать клятву.
- Верно, Никита, - согласился Бочкович, доставая из кармана маленький листок бумаги и огрызок карандаша. Дементьев и Павлов притащили тлеющую головешку. Она трещала, чадила и давала мало света, но написанное все же можно было разглядеть. Бочкович громко прочитал: «В минуту смертельной опасности, перед лицом Родины даем обещание драться до последней капли крови. Всем оставить по одной гранате. Живым в плен не сдаваться. Решение обязательно для всех коммунистов и комсомольцев».
- Кто за этот текст - поднимите руки... Семь, - произнес командир и добавил: - Будем стоять до конца, товарищи. А теперь отдыхайте на своих боевых постах...
Совсем близко от нас, скрытый покровом ночи, лежал большой город. В городе темно и тихо. Знали ли жители о нашем существовании? Наверное, да. О нас могла рассказать им Маруся. Кроме того, в порту почти двое суток непрерывно грохотала артиллерия, ухали гранаты, строчили пулеметы и автоматы. Их рассказ, пожалуй, и весомее, и слышнее. Скоро опять начнется все сначала. Враг рядом. Он притаился. Я закрываю глаза, пытаюсь уснуть и не могу. Слышу шаги. Это наш командир. Он все время на ногах. Железный человек Кирилл Бочкович!
Наконец я заснул нервным, и чутким сном.
Рассвело. Скоро немцы полезут. Мы выпустим последние патроны. Я сжимаю гранату с такой силой, что хрустят пальцы. Прислушиваемся к стрельбе. Она похожа на раскаты грома. Может быть, наши перешли в наступление? Но стрельбу мы слышали и вчера…
Группу появившихся гитлеровцев первым увидел старшина Бочкович.
- Разведчики! - заключил он. - К конторе крадутся. Нет, туда их не пустим, - старшина поднял автомат.
Мы тоже приготовили оружие.
- Из конторы стреляют! - закричал Дементьев.
С удивлением смотрим на черный полуразрушенный дом. В одном из провалов появлялись вспышки.
- Товарищ старшина, мы же с вами там были? - обратился к командиру Дементьев.
- Были. Но в кромешной тьме, видимо, не всё рассмотрели.
- Значит, наши друзья живы! - восторженно произнёс Павлов.
- Ребята! Фашисты бегут! - громко закричал в этот момент Михаил Хакимов.
- Протри глаза и не смущай людей, - спокойно посоветовал Хакимову Никита Гребенюк.
- Да идите же сюда! Поглядите! - не унимался Хакимов.
Мы все подвинулись к двери сарая. Нет, мой боевой друг не ошибся. В сероватой мгле можно было рассмотреть фашистских солдат: они убегали от здания конторы. Да и гром артиллерии усилился:
- Ура! Наши!..
- Подождите радоваться, - остановил Бочкович. - Надо сначала разобраться.
Но чего разбираться? Наши войска вели жаркий бой на окраинах Николаева, а передовые подразделения уже действовали в самом городе.
Началось наступление советских войск, в результате которого должны быть освобождены Одесса и весь Крым. А наш маленький десант явился своеобразным предвестником, первой ласточкой, возвестившей жителям Николаева о близком и радостном дне...
Гитлеровцы удирали без оглядки. Артиллерийская канонада усилилась. Мы обнимали друг друга, целовались.
В порту появились советские бойцы. Они бежали к конторе, к нашему сараю. Ни о чём не расспрашивая, подхватывали нас на руки и, перешагивая через обломки, выносили на улицу.
Здоровый чернявый боец поднял меня и, словно ребёнка, посадил на плечи. Я взвыл, солдат перепугался:
- Что с тобой, матрос?
- Больно! Рана...
- Извини, дорогой. - Он опустил меня на землю, присел. - Устраивайся на спине. Вот так, милый...
Я положил руки на его шею и он поднялся. Так же бережно несли Куприянова. Остальные шли сами.
- Эка вы намолотили их, гадов. Поди, штук до тысячи валяется, - говорил боец. - Да и мы им дали жару. Теперь побегут до самого Берлина...
Вначале нас разместили в ближайших домиках, а потом перевезли в госпиталь. Нас всего одиннадцать. Пятеро — Кузьма Шпак, Николай Щербаков, Иван Удод, Алексей Куприянов и я — были в тяжелом состоянии. Михаил Хакимов, Ефим Павлов, Иван Дементьев, Кирилл Бочкович и Никита Гребенюк, хотя и ранены, но считались «ходячими». Одиннадцатый — Юрий Лисицын. Все мы надеялись, что он жив. Вскоре стало известно, что Юрий перешел линию фронта, был ранен и сейчас отправлен в тыловой госпиталь.
Где остальные? Что с ними?
О том, как геройски сражались и погибли наши боевые товарищи, рассказали Кузьма Шпак, Николай Щербаков и Иван Удод. Это они стреляли сегодня утром по немецким разведчикам. Все трое были контужены, оглушены и не слышали, когда Бочкович и Дементьев ходили по разрушенным комнатам конторы. Первым очнулся Щербаков. Потом пришли в себя Шпак и Удод. Взглянув в окно, Щербаков увидел немецких разведчиков и жестом подозвал к себе Шпака (Удод еле передвигался и подойти к окну не мог). Шпак и Щербаков открыли огонь...
- Гитлеровцы отравили нас дымовыми шашками, - рассказывал Шпак.
- Мы задыхались, - с трудом выговаривал слова Удод. Видимо, в шашках находилось какое-то ядовитое вещество. Оно вызывало ослабление всего организма, утомляемость, потом сон.
- Да, не было сил бороться со сном, - кашляя, продолжил мысль Удода Щербаков. - Я слышал, как Ольшанский теряя сознание, кричал: «Не засыпайте! Не засыпайте, ребята. Идите к окнам!» Но ни к окнам, ни к амбразурам приблизиться было невозможно. И сам Ольшанский, как только подошел к амбразуре, был сражен на смерть. Когда я подполз к нему, командир уже не дышал... Не случайно фашисты били по конторе из огнемётов. Они сначала нас отравили, а потом, чтобы замести следы преступлений, сожгли трупы...
Останки десантников хоронили на берегу Ингула. Проводить героев в последний путь пришли жители освобожденного Николаева и воины Советской Армии.
Я не мог двигаться и поэтому не был на похоронах, но Хакимов ходил туда. Вернулся он с группой моряков во главе с Котановым. Федор Евгеньевич сообщил, что все воины Николаевского десанта представлены к присвоению звания Героя Советского Союза, а наш батальон за участие во взятии Николаева награжден орденом Красного Знамени.
Мы долго вспоминали погибших однополчан. Потом Федор Евгеньевич, лучше и ближе нас знавший офицеров, тепло и сердечно вспомнил наших замечательных командиров - старшего лейтенанта Константина Федоровича Ольшанского, замполита капитана Алексея Федоровича Головлева, начальника штаба лейтенанта Григория Семеновича Волошко, младших лейтенантов Василия Егоровича Корду и Владимира Ильича Чумаченко.
В братской могиле - на высоком берегу Ингула вместе с командирами покоятся наши боевые друзья. Вот их имена:
Абдулмеджидов Али-Ахмед Добирович, Авраменко Михаил Иванович, Артемов Павел Петрович, Бачурин Василий Иванович, Вансецкий Павел Федорович, Вишневский Борис Степанович, Говорухин Иван Ильич, Голенев Степан Трофимович, Демьяненко Илья Сергеевич, Дермановский Георгий Дмитриевич, Евтеев Иван Алексеевич, Индык Иван Степанович, Казаченко Николай Иванович, Кипенко Владимир Иванович, Ковтун Григорий Иванович, Коновалов Михаил Васильевич, Котов Иван Ильич, Лютый Александр Сергеевич, Макиенок Иван Андреевич, Мамедов Али Ага-оглы, Мевш Михаил Павлович, Маненков Василий Семенович, Недогибченко Леонид Васильевич, Окатенко Федор Алексеевич, Очаленко Владимир Николаевич, Осипов Павел Дмитриевич, Петрухин Николай Дмитриевич, Пархомчук Ефим Онуфриевич, Прокофьев Тимофей Ильич, Скворцов Николай Александрович, Судейский Сергей Николаевич, Тищенко Гавриил Елизарович, Фадеев Николай Александрович, Хайрутдинов Акрен Мингазович, Хлебов Николай Павлович, Ходаков Дмитрий Дмитриевич, Ходырев Валентин Васильевич, Чуц Абубигир Бартибиевич, Шип Пантелей Семенович.
Погибли также двенадцать армейцев - саперов и связистов. Они были приданы нашему десанту в самый момент посадки на шлюпки (На представлении к присвоению звания Героя Советского Союза участникам Николаевского десанта в апреле 1944 года начальник штаба 384-го Отдельного батальона морской пехоты Одесской военно-морской базы инженер-капитан А. Самарин сделал следующее примечание: «В список не включены 12 красноармейцев 1-го Гвард. Укреп. района 3-го Украинского фронта, которые действовали в составе десантного отряда».
Мы пытались, установить, фамилии этих 12 воинов, но ни товарищ Котанов, к которому мы обращались, ни Наградной отдел Министерства Обороны СССР ничем нам помочь не смогли. Поиски фамилий двенадцати героев продолжаются...). Пал смертью храбрых и наш проводник, местный рыбак Андрей Иванович Андреев...
...Теплой заботой, лаской и любовью окружили нас сотрудники госпиталя и жители Николаева. Нас ежедневно навещало много людей. Но особенно было радостно, когда приходили боевые друзья из батальона. Бывали они у нас довольно часто и рассказывали все фронтовые новости. А добрых новостей было много!
Наступление Советской Армии развёртывалось весьма успешно. Стремительно развивались и боевые действия 3-го Украинского фронта, в составе которого на самом левом приморском фланге действовал наш батальон. 9 апреля начался штурм Одессы, и на следующее утро город был освобожден от фашистских захватчиков. Но это радостное событие было омрачено для нас тяжелой утратой: в тот день умер в госпитале парторг нашего отряда старшина Кузьма Шпак. Похоронили Кузьму Викторовича вместе со всеми героямн-десантниками на берегу Ингула...
Прошло два месяца. Нас подлечили, и госпиталь покинули последние раненые из нашей группы.
Одесса встретила ярким, нещадно палящим солнцем и развалинами.
В штабе батальона мы попали в объятия друзей. С нами долго беседовал майор Федор Евгеньевич Котанов. От него мы узнали, что скоро начнется наступление, и батальону предстоят горячие схватки с врагом.
- Каждую минуту нужно использовать для учебы, - сказал на прощание Котанов. - А теперь идите в свои подразделения.
И вот я снова в моей роте. Первым, кого встретил здесь, был Миша Хакимов. Он схватил меня, поднял, как ребенка, на руки и троекратно облобызал.
- Ну, Паташонок, за дело! У нас теперь новенькое противотанковое ружье. Пойдем, покажу.
- Постой, Михаил! Сначала схожу к лейтенанту Гончарову, - ответил я, освобождаясь из объятий друга.
- Айда вместе! - предложил Хакимов.
Лейтенант Гончаров поздравил меня с благополучным возвращением и отправил в медчасть.
- Вас осмотрят, дадут справку о том, что здоровы, тогда приступайте к исполнению обязанностей, - сказал он.
Не хотелось опять иметь дело с медициной, и я доложил командиру, что чувствую себя хорошо, ни на что не жалуюсь.
- Вот доктору и скажите об этом.
Чуяло сердце, что заставят лежать на койке. Так и случилось. Пришлось провести под наблюдением медиков ещё несколько дней. Но вскоре меня признали здоровым, и я вернулся в распоряжение командира роты. Впереди были новые бои.

ЭПИЛОГ

Прошли годы.
Мы едем в Николаев на празднование двадцатилетия победы над гитлеровской Германией. Нас пригласила общественность Николаевского речного порта.
В купе вагона четверо: Юрий Егорович Лисицын, Ефим Митрофанович Павлов, Екатерина Никифоровна Ольшанская и я. С нами не было командира нашей группы Кирилла Бочковича и Ивана Дементьева. Они погибли в последние дни войны...
Вспоминаем войну, друзей, бой в порту.
Сколько лет жили в одной, Московской, области, а встретились случайно.
С Ефимом Павловым - на футбольном матче «Динамо» - «Спартак».
С Юрием Лисицыным меня свели работники Ленинградского Центрального Военно-морского музея. Им было известно о моем существовании, но где живу, они не знали. Написали в Мичуринский райвоенкомат, и тот помог найти меня. С помощью музея я и Лисицына разыскал. Он живет и работает совсем рядом - в Мытищах.
Теперь с Павловым и Лисицыным мы видимся довольно часто.
- А я так и не нашла своего сына, - тихо произнесла Екатерина Никифоровна. Все время, пока мы предавались воспоминаниям, она сидела и смотрела то в раскрытую книгу, то на нас. - Сколько я исколесила дорог? В каких только городах и селах не побывала? Разных людей повидала. Все искала. Ведь я уверена - жив мой Валерик. Не раз нападала на его след, а потом снова теряла и всё начиналось заново. Как тяжело потерять мужа, сына, родных. Что натворила проклятая война!..
Поезд бежал, стучал на стыках рельсов, отсчитывая километры. Расстояние от Москвы все увеличивалось, а Николаев приближался...
Выходим из вагона и глазам своим не верим: вся привокзальная площадь заполнена народом. Развеваются красные флаги, над головами подняты плакаты, у многих в руках большие букеты живых цветов.
Среди встречающих - Николай Щербаков. Раздобрел бывший матрос, а некогда пышная шевелюра заметно поредела. Прошло ведь более двадцати лет как мы виделись. Где все эти годы жил Щербаков? Что делал? Николай рассказывает: окончил юридический факультет Ростовского университета, а в Николаев приехал из Ростова-на-Дону, где работает помощником прокурора.
В городском комитете партии узнали, что получена телеграмма от Никиты Гребенюка. Лежит в больнице, приехать не может, просит передать всем большой привет и наилучшие пожелания...
Никита закончил заочно Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Сейчас работает в Линце, под Веной, диспетчером Советско-Дунайского пароходства.
Секретарь горкома сообщил, что отыскался и Михаил Хакимов, он - железнодорожник, живет в Казани и вот-вот должен прилететь. Весть эта меня очень взволновала... С нетерпением жду друга, а его всё нет и нет. Звоним на аэродром: из-за плохой погоды самолет задерживается. Миша прибыл только под вечер 9 мая. Встреча произошла во время киносъёмок.
Он появился неожиданно и уже из дверей закричал:
- Паташонок!
Милый ты мой, дружище! Мы бросились в объятия, целуемся и плачем, а кинооператор знай крутит аппарат и похваливает: «Вот это кадры!»
Вместе с Мишей ходили по городу, любовались им, вспоминали, каким он был в те мартовские дни 1944 года. А сейчас... Пышной зеленью поросли воронки и траншеи. Под лучами южного солнца сверкает Николаев.
На нарядных улицах, площадях, бульварах и скверах многолюдно. Звонкоголосая детвора беспечно резвится в тенистых парках, на пляжах, водной станции. Вот снялись с якоря четыре белоснежных яхты, ветер натянул паруса и погнал их по просторам Южного Буга.
Я смотрел на счастливых, жизнерадостных людей и думал о своих друзьях-товарищах, о тех, с которыми в огне и чаду под ураганом снарядов и мин провел двое суток вон близ того серого здания. Это новый элеватор. Там мы сражались за счастье этих милых моему сердцу людей. Там сгорели десантники.
Помнят ли о них эти счастливые?
Я долго стоял, обнажив голову, на берегу Ингула. Здесь среди деревьев и цветов похоронены мои боевые товарищи. А вот и памятник морякам-десантникам. Жители города воздвигли его в 1947 году. У высокого пьедестала живые цветы.
Нет, не забыты герои! Они бессмертны!
Имя Шестидесяти восьми присвоено одной из городских площадей, рядом с которой находится улица Константина Ольшанского.
В бывшей конторе порта, в подвальном помещении, куда в последние часы боя Ольшанский перенес свой штаб, открыт музей. В нем собраны и бережно хранятся личные вещи десантников. На стенах висят наши портреты.
В дни празднования двадцатилетия освобождения Николаева на территории порта был установлен большой бюст Ольшанского.
Николаевские судостроители спустили на воду новое судно, присвоив ему имя нашего командира. Вот он, «Константин Ольшанский», стоит у причала. Я смотрю на него и вспоминаю строки стихотворения:
Мы идем сквозь револьверный лай,
Чтобы, умирая, воплотиться в пароходы,
в строчки и в другие долгие дела...

В. В. Маяковский, «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».
Мы пробыли в Николаеве десять дней, и все они прошли среди людей, всюду были волнующие, незабываемые встречи.
Вместе с жителями города мы испытали огромную радость, когда узнали, что Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Советского Союза Андрею Ивановичу Андрееву, бывшему рыбаку из села Богоявленское, который был в нашем отряде проводником и вел нас по Южному Бугу в Николаевский порт.
Поистине Андрей Андреев совершил бессмертный подвиг! Ведь он не был военным, его никто не обязывал отправляться в такой опасный путь. Он сам, по велению собственного сердца пошел показывать нам дорогу. Андрей провел рыбацкие лодки по реке и нашел наиболее безопасное место высадки. Он отлично знал территорию порта, помог Ольшанскому расположить участников десанта в наиболее удачном месте. Вместе с нами Андрей вступил в поединок с гитлеровцами. В бою он проявил отвагу и мужество и погиб как герой.
Нет сомнения, что будут установлены и имена тех двенадцати сапёров и связистов, которые присоединились к нашему десанту, когда мы погружались на лодки. Над их розыском сейчас работают журналисты, военные историки, сотрудники Архива Министерства обороны. Из шестидесяти восьми десантников теперь в живых осталось шестеро.
Николаевцы тепло проводили нас. Пионеры и школьники преподнесли нам большие букеты цветов...

Я читаю пожелтевшие от времени документы - «Краткое изложение боевого подвига». Это - хранящиеся в архиве Представления на присвоение звания Героя Советского Союза участникам Николаевского десанта.
Вот первый листок. В нём, по военному лаконично и сухо, говорится о нашем командире.
«67 моряков и армейцев под командованием старшего лейтенанта Ольшанского в ночь на 26 марта 1944 года высадились в Николаеве.
При сильном встречном ветре десантники прошли на рыбацких лодках около 15 километров по Южному Бугу, причём на протяжении 7 километров их путь пролегал по территории врага. Лодки наполнялись водой, которую непрерывно приходилось вычерпывать. В чрезвычайно трудных условиях водная преграда была преодолена. Отряд подошел к назначенному месту, высадился, быстро закрепился и, поддерживая связь с частями Красной Армии, начал активные действия.
Противник не ожидал такого смелого и дерзкого удара у себя в тылу. На борьбу с десантом гитлеровцы бросили большие силы, вооруженные артиллерией, огнемётами и автоматами.
По не испугались мужественные богатыри! В течение двух суток отбивали яростный натиск врага. 5 атак носили особенно ожесточенный характер. Против советских чудо-богатырей были применены все виды оружия - танки, артиллерия, огнеметы. А в последней атаке даже отравляющие вещества, которые вызывали сначала общее ослабление, утомляемость и сон. Чтобы скрыть следы своих преступлений, противник сжег из огнеметов трупы погибших и отравленных храбрецов.
Верные сыны Родины, советские воины явили пример мужества, геройства и отваги. Несмотря на тяжелое состояние, старший лейтенант Константин Ольшанский не сложил оружия, до последнего дыхания руководил боем и погиб смертью героя.
За проявленные геройство, мужество и отвагу в борьбе против немецко-фашистских захватчиков старший лейтенант К. Ф. Ольшанский достоин присвоения звания Героя Советского Союза (посмертно).
Майор Ф. Котанов,
командир 384-го Отдельного батальона
морской пехоты Одесской военно-морской базы Черноморского флота.
30 марта 1944 г.»
Ещё более сжато сказано о каждом из нас, воевавших под командованием Константина Ольшанского.
В том же архивном деле подшита газета «Известия». В ней опубликован Указ Президиума Верховного Совета о присвоении всем нам звания Героя Советского Союза.
И, наконец, номер «Правды» за 9 мая 1965 года. В день двадцатилетия Победы над фашистской Германией звания Героя Советского Союза посмертно удостоен и наш проводник, партизан Андрей Иванович Андреев.
...Я читаю документы о подвигах моих боевых товарищей - участников Николаевского десанта. Было нас шестьдесят восемь...
Аспид вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.09.2009, 14:15   #4
Аспид
Гадина ползучая
 
Аватар для Аспид
 
Регистрация: 01.09.2009
Сообщений: 623
Аспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личностьАспид - весьма и весьма положительная личность
По умолчанию

Герои - ольшанцы

Эта фотография в советские времена очень долго висела в зале одной из центральных фотостудий города Николаева. В то время она была гордостью этой мастерской. Когда я был ребёнком, то ходил фотографироваться сюда не один раз. И всё время смотрел на Героев с восхищением. Но жизнь идёт, времена меняются. Меняются интерьеры помещений, меняются смыслы. Но, мне кажется, ценности нашего прошлого должны жить в сердцах людей. Я зашёл в 1996 году в эту студию, тогда я был старшим лейтенантом, служил в Николаевской дивизии. Фотографии этой на стенах студии уже не было. Я спросил у фотографа о судьбе этой фотографии, он мне сказал, что фото перенесли в кладовку. Мы вытащили её - пыльную, грязную. И договорились о цене...
Так она стала моей. Размер фотографии большой - 60х90 см.
Аспид вне форума   Ответить с цитированием
Ответ

Опции статьи

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Часовой пояс GMT +4, время: 00:38.


Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2020, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot
Template-Modifications by TMS
Яндекс цитирования