Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро.

Вернуться   Новости, статьи, видео - общественно-политический форум Политбюро. > В мире науки и техники > История науки и техники

Ответ
 
Опции темы
Старый 21.07.2010, 19:25   #61
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Участие Ландау в советском атомном проекте (Заключение и ссылки)


10. Заключение

Создание ядерно-водородного оружия в бывшем СССР представляет собой исключительно важный этап в истории отечественной атомной науки и техники, позволивший обеспечить необходимый и достаточный уровень безопасности страны. В разработке первых образцов атомной и водородной бомб участвовало большое число известных советских ученых и инженеров.

Многие выдающиеся ученые внесли свой вклад в Атомный проект. Их роль уже достаточно полно освещена в различных публикациях, в частности, и на страницах журнала УФН (см. [97-106]). Однако в силу известных обстоятельств имена еще многих участников и их вклад в общее дело недостаточно известны. В частности была недостаточно отражена роль выдающегося советского ученого академика Л.Д. Ландау и его немногочисленных, но выдающихся соратников.

К счастью, в год столетниего юбилея академика Льва Давидовича Ландау стало возможным представить читателям обзор того огромного вклада в Атомный проект, который внес сам Лев Давидович, его ученики и коллеги. Представленная здесь статья дает возможность познакомиться с этой, неизвестной ранее научной деятельностью Л.Д. Ландау и его коллег в советском Атомном проекте. По представленному обзору секретных ранее документов видна огромная роль Л.Д. Ландау в общем успехе и данная публикация, как нам представляется, освещает еще одну (мало известную) грань его необыкновенной личности.

Список литературы


Спойлер:
  1. "Личное дело Л.Д. Ландау", архив Росатома ф. 1, он. блд, дело 700
  2. "Доклад ПГУ при СМ СССР о ходе работ по развитию атомной промышленности от 25.03.1951 г.", приложение "Список научных руководителей атомных предприятий и основных направлений научно-исследовательских работ", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 232-267
  3. Герои атомного века (Саров: ФГУП РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2005)
  4. "Осетров Н.А. Берии Л.П. Справка с предложением об исключении Л.Д. Ландау из штатов Лаборатории №3 от 1.03.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 4 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003) с. 607
  5. "Записка Курчатова И.В. Первухину М.Г. о необходимости привлечения к работам Л.Д. Ландау и П.Л. Капицы от 20.3.1943 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1 Атомная бомба. 1938-1945 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Л И Кудинова) (М.: Физматлит, 1998) с. 325
  6. "Письмо И.В. Курчатова Л.П. Берия об ученых, привлечение которых необходимо для работ по проблеме от 24.11.1944 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1 Атомная бомба. 1938-1945 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Л И Кудинова) (М.: Физматлит, 1998) с. 162-165
  7. "Письмо И.В. Курчатова Л.П. Берия о привлечении Л.Д. Ландау к работам Лаборатории № 2 от 18.12.1945 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 79
  8. "Протокол № 18 Технического совета Специального комитета при СМ СССР от 18.12.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 93-94
  9. "Письмо Алиханова А.И. Берия Л.П. о необходимости участия Л.Д. Ландау в теоретических и расчетных работах Лаборато¬рии № 3 по агрегату № 7 от 9.03.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 4 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003) с. 605-606
  10. "Письмо Первухина М.Г. и Мешика П.Я. Берия Л.П. о целесообразности дальнейшей работы Л.Д. Ландау в Лабора-тории № 3 от 29.04.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 4 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003) с. 652
  11. Гончаров Г А "Необычайный по красоте физический принцип конструирования термоядерных зарядов (к 50-летию со дня испытания первого отечественного двухступенчатого термо¬ядерного заряда РДС-37)" УФН 175 1243 (2005) [Goncharov G А "The extraordinarily beautiful physical principle of thermonuclear charge design (on the occasion of the 50th anniversary of the test of RDS-37 — the first Soviet two-stage thermonuclear charge)" Phys. Usp. 48 1187 (2005)]
  12. Кривоносов Ю И "Ландау и Сахаров в разработках КГБ" Вопросы истории естествознания и техники (3) 123 (1993)
  13. Гинзбург В Л О науке, о себе ио других 3-е изд. (М.: Физматлит, 2003) [Translated into English: About Science, Myself, and Others (Bristol: IOP Publ., 2005)]
  14. "Указ Президиума Верховного Совета СССР "О награждении орденами СССР научных, инженерно-технических работников, наиболее отличившихся при выполнении специального зада¬ния правительства" от 29.10.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 564
  15. "Постановление СМ СССР№ 5070-1944сс/оп "О награждении и премировании за выдающиеся научные открытия и техниче¬ские достижения по использованию атомной энергии" от 29.10.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 530-562
  16. "Постановление СМ СССР№ 21-8-814 "Об утверждении списка премируемых в соответствии с Постановлением Совета Мини¬стров СССР от 29 октября 1949 г. № 5070-1944 научных, инженерно-технических работников, рабочих и служащих, отличившихся при выполнении специальных заданий Прави¬тельства" от 16.05.1950 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 49-130
  17. "Постановление СМ СССР № 3044-1304сс "О присуждении Сталинских премий научным и инженерно-техническим работ¬никам Министерства среднего машиностроения и других ведомств за создание водородной бомбы и новых конструкций атомных бомб" от 31.12.1953 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 635-642
  18. "Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4.01.1954 г. о присвоении звания Героя Социалистического Труда Тамму И.Е., Сахарову А.Д., Ландау Л.Д. и др. от 4.01.1954 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атом-ная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 648
  19. Гончаров Г А, Рябев Л Д "О создании первой отечествен¬ной атомной бомбы" УФН 171 79 (2001) [Goncharov G А, Ryabev Г D "The development of the first Soviet atomic bomb" Phys. Usp. 44 71 (2001)]
  20. "Докладная записка B.A. Малышева и C.H. Круглова Г.М. Маленкову об охране ведущих ученых и специалистов, выполняющих задания Министерства среднего машинострое¬ния от 11/12.12.1952 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 5 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2005) с. 800
  21. "Постановление СМ СССР № 2959-1273сс "Об охране ведущих ученых и специалистов, выполняющих задания Министерства среднего машиностроения" от 16.12.1952 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 5 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2005) с. 602-603
  22. Ахиезер А И, Померанчук И Я Введение в теорию мультипли¬цирующих систем {реакторов) (Под ред. Б Л Иоффе, А С Ге¬расимова) (М.: ИздАТ, 2002)
  23. "Постановление СМ СССР № 803-325сс/оп от 9.04.1946 г. О структуре ПГУ и образовании НТС", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 2 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000) с. 187-201
  24. "Протокол № 24 заседания НТС ПГУ от 22.07.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 164- 168
  25. "Протокол № 33 заседания НТС ПГУ от 29.08.1946 г.", архив Росатома, ф. 2, он. 2, дело 33
  26. "Протокол № 61 заседания НТС ПГУ от 10.02.1947 г., сообще¬ние Л.Д. Ландау «Теоретические исследования в области ядерной физики»", архив Росатома, ф. 2, он. 2, дело 61; в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атом¬ная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 225-228
  27. "Поручение М.Г. Первухина", архив Росатома, ф. 2, он. 2, дело 18033 (дело поручений НТС), исх. Т-122/34оп от 21.2.1947 г., папка № 2
  28. "Протокол № 77 заседания НТС ПГУ от 2.06.1947 г.", архив Росатома, ф. 2, он. 2, дело 77
  29. "Протокол № 89 НТС ПГУ от 25.8.47 г.", архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 89
  30. "Поручение Б.Л. Ванникова от 28.8.1947 г.", архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 18033, исх Т-507/13оп, папка № 21
  31. "Протокол № 100с заседания НТС ПГУ "О плане работ Института химической физики" от 11.12.1947 г.", в сб. Атом¬ный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, ]2006) с. 345-350
  32. "Поручение Б.Л. Ванникова", исх. Т-778/13оп от 26.12.1947 г. , архив Росатома, ф. 2, дело 18034
  33. "Письмо Н.Н. Семенова И.В. Сталину о противоатомной защите от 30.06.1957 г.", в сб. Атомный проект СССР. Доку-менты и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 302-303
  34. "Протокол № 104 заседания НТС ПГУ от 13.01.1948 г. по рассмотрению предложения академика Семенова Н.Н.", ар-хив Росатома ф. 2, оп. 2, дело 104
  35. "Протокол № 106 заседания НТС ПГУ от 26.1.1948 г.", архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 106
  36. "Протокол № 107с заседания НТС ПГУ от 29.01.1948 г.", архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 107
  37. "Б.С. Поздняков, А.И. Алиханов, Л.Д. Ландау заключение «По предложению академика Семенова Н.Н. (об использовании ускорителей для защиты от действия изделий)»", в протоколе №107 заседания НТС ПГУ от 29.1.1948 г., архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 107
  38. "Заключение НТС по предложению академика Семенова Н.Н. от 5.02.1948 г. (об использовании ускорителей для защиты от атомных бомб)", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 385-389
  39. "Протокол № 115 заседания НТС ПГУ от 5.4.1948 г., Эксперт¬ное заключение комиссии в составе Н.Н. Семенов, И.В. Курчатов, Л.Д. Ландау, Я.Б. Зельдович о проекте котла с тяжелой водой Лаборатории № 3 АН СССР", архив Росатома, ф. 2, оп. 2, дело 115
  40. "Письмо Курчатова И.В. Ванникову Б.Л. о привлечении груп¬пы специалистов для работ по термоядерному реактору", исх. бон от 04.01.1951 г., архив Росатома, ф. 24, дело 26562, л. 3-5
  41. "Письмо Ванникова Б.Л. Курчатову И.В. с разрешением на привлечение для работ по термоядерному реактору группы специалистов", исх. 101/25оп от 20.01.1951 г., архив Росатома, ф. 24, дело 26562, л. 2
  42. "Протокол совещания под председательством И.В. Курчатова по рассмотрению итогов и основных направлений научно-исследовательских работ на установке "М" от 23.07.1951 г.", в протоколе № М-5 НТС ПГУ от 5.05.1952 г., архив Росатома, ф. 2, оп. 9, дело 229, л. 165-170
  43. "Протокол № М-5 НТС ПГУ от 5.05.1952 г.", архив Росатома, ф.2, оп. 9, дело 229
  44. "Письмо Курчатова И.В. Ванникову Б.Л. об организации семинара при Институте химической физики АН СССР от 7.12.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 212-213
  45. "Постановление СМ СССР от 19.06.1947 г. № 2143-565 «О мерах по обеспечению развертывания работ на объекте 550»", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 472-477
  46. "Постановление СМ СССР № 1990-774сс/оп. "О дополнительных заданиях по плану специальных научно-исследовательских работ на 1948 г." от 10.06.1948 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 448-451
  47. "Постановление СМ СССР№ 827-303 от 26.02.1950 г. (ссылка в письме Б.Л. Ванникова и А.П. Завенягина Л.П. Берия от 15.02.1952 г.)", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 390-391
  48. "Письмо И.В. Курчатова В.А. Малышеву о лекциях Ландау", исх. 3235сс от 2.12.1953 г., архив Росатома, ф. 24, дело 47560, с. 238-239
  49. "Отчет М.О. Корнфельда и Д.М. Самойлович «Разделение изотопов ректификацией»", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1 Атомная бомба. 1938-1954 Кн. 2 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Л И Кудинова) (М.: Изд-во МФТИ, 2002) с. 558-564
  50. "Л.Д. Ландау «Давление паров изотопов»", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1 Атомная бомба. 1938-1954 Кн. 2 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Л И Кудинова) (М.: Изд-во МФТИ, 2002) с. 565-566
  51. "Из записки Курчатова Первухину М.Г. о результатах НИР", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1 Атомная бомба. 1938-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Л И Кудинова) (М.: Физматлит, 1998) с. 360-362
  52. "Письмо Ванникова Б.Л., Первухина М.Г. и Курчатова И.В. Л.П. Берия с представлением проекта постановления СМ СССР о работах по получению тяжелой воды методом ректи-фикации жидкого водорода от 18.06.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 2 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000) с. 530-531
  53. Ландау Л Д "Атомная энергия" (М.: Комитет по радиофикации и радиовещанию при СМ СССР, 1946)
  54. "Письмо Ванникова Б.Л. секретарю Спецкомитета Махневу В.А. о верстке статьи Ландау Л.Д. "Атомная энергия" с представлением отзыва В.Г. Левича от 17.06.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атом-ная бомба. 1945-1954 Кн. 2 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000) с. 523
  55. "Постановление СМ СССР № 805-327сс "Вопросы Лаборато-рии № 2" от 09.04.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 429-430
  56. "Постановление СМ СССР № 1286-525сс "О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2" от 21.06.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 434-456
  57. "Постановление СМ СССР № 2557-1069сс «О плане работ Института физических проблем Академии Наук СССР и мерах помощи институту» от 30.11.1946 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 3 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2002) с. 78-83
  58. "Постановление СМ СССР № 1127-402сс/оп "О плане специальных научно-исследовательских работ на 1948 год" от 6.04.1948 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 3 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2002) с. 431 -454
  59. "Протокол № 63 заседания Специального комитета при Совете Министров СССР от 05.06.1948 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 1 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999) с. 283-287
  60. "Протокол совещания в КБ-11 по вопросам РДС-2, РДС-3, РДС-4 и РДС-5 от 9.06.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 592-594
  61. "Докладная записка Б.Л. Ванникова и И.В. Курчатова на имя Л.П. Берия о результатах совещания в КБ-11 с 4 по 9 июня 1949 г. от 15.06.1049 г., в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 595-601
  62. "Постановление СМ СССР № 1989-773сс/оп "О дополнении плана работ КБ-П" от 10.06.1948 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 447-447
  63. "Из протокола совещания по вопросам КБ-11 с участием Б.Л. Ванникова и И.В. Курчатова в период их пребывания на объекте с 23 по 28 декабря 1948 г. от 5.01.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 503-515
  64. "Письмо Ю.Б. Харитона Б.Л. Ванникову о премировании участников работы по созданию АБ (рукопись)", архив Рос-атома, ф. 1, оп. 35, дело 10, исх. 202оп от 3.03.1949 г., с. 29-35
  65. "Письмо А.П. Александрова М.Г. Первухину о сроках выпол-нения работ по теории КПД от 19.03.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 536
  66. "Из протокола № Т-6 заседания НТС ПГУ от 25.04.1949 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 559-562
  67. "Ю.Б. Харитон и К.И. Щелкин. «Краткий доклад о состоянии работ КБ-11 на 15 апреля 1949 г.»", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 547-550
  68. "Протокол заседания НТС Лаборатории № 2 по КБ-11 от 21.12.1948 г.", архив Росатома, ф. 24, дело 16344, исх. 148/ lccon от 21.01.1949 г., с. 113-120
  69. "Материалы совещания Б.Л. Ванникова и И.В. Курчатова в КБ-11 от 4-9.06.1949 г., в сб. Атомный проект СССР. Доку-менты и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945 -1954 Кн. 6 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2006) с. 576-582
  70. "Протокол заседания Ученого совета по вопросам КБ-11 с 1 -го по 8-е февраля 1951 г.", исх. 40/Зоп от 9.02.1951 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 17, с. 1-78
  71. "Докладная записка Ю.Б. Харитона и Я.Б. Зельдовича «О состоянии и плане работ по РДС6Т»", исх. 95/Зоп от 29.01.1953 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 20, с. 17-22
  72. "Письмо Малкова М.Л. Павлову Н.И.", исх. 471оп от 15.10.51 г., архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 43, с. 31 -49
  73. "Л.Д. Ландау, Е.М. Лифшиц, И.М. Халатников, СП. Дьяков. Отчет «О возможности детонации дейтерия в трубе»", приложение к письму А.П. Александрова Н.И. Павлову, исх. 224сс/оп от 3.02.1951 г., архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 43, с. 53-73
  74. "Совещание по проблеме РДС-бт от 8-9.01.1952 г.", исх. 9/74оп от 12.01.1952 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 27-29
  75. "Письмо Малкова М.Л. Зернову П.М.", исх. 26оп от 17.1.52 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 33-40
  76. "Приказ начальника ПГУ А.П. Завенягина № 135оп от 6.04.1953 г. о назначении комиссии по РДС-6Т", архив Росато¬ма, ф. 24, оп. 4, дело 183, с. 124
  77. "Заключение комиссии по изделию РДС-бт от 6.05.1953 г.", Мб. 9/978оп, архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 103-113
  78. "Докладная записка А.П. Завенягина и И.В. Курчатова Л.П. Берии", исх. 959/1сс/оп от 29.5.1953 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 114-115
  79. "Докладная записка Б.Л. Ванникова Л.П. Берии по изделию РДС-бт", исх. СТ-ЮОЗоп от 10.06.1953 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 20, с. 136-138
  80. "ПостановлениеСМ СССР№5373-2333сс/опот29.12.1951 г.",в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 373-379
  81. "Зельдович Я.Б. письмо (рукопись) Ванникову Б.Л. с заключе¬нием комиссии по РДС-бс от 30.01.1952 г.", вх. 1235.30оп, архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 56-57
  82. "Заключение комиссии о состоянии расчетно-теоретических работ по изделию РДС-бс (рукопись)", вх. 1236/ЗОоп, архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 58-63
  83. "Письмо Б.Л. Ванникова, А.П. Завенягина, Н.И. Павлова, П.М. Зернова Л.П. Берия по РДС-6С", исх. 351/1оп от 27.02.1952 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11, с. 64-66
  84. "Письмо А.П. Александрова и Л.Д. Ландау А.П. Завенягинупо РДС-6", исх. 0210оп от 13.4.1952 г., архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 41, с. 98-99
  85. "Письмо Л.Д. Ландау и И.Е. Тамма Л.П. Берия о допуске Н.С. Меймана", исх. № 0230сс/оп от 9/У-52 г. (копия), вх. Спецкомитета СК-5831, архив Росатома, ф. 24, дело 61464, с. 169
  86. "Письмо А.П. Александрова Н.И. Павлову о Н.С. Меймане", исх. 027сс/оп от 5.05.1952 г., архив Росатома, ф. 24, дело 61464, с. 170-172
  87. "Письмо А.П. Александрова Л.П. Берия о Н.С. Меймане", исх. 0280сс/оп от 9.05.1952 г., архив Росатома, ф. 24, дело 61464, с. 173
  88. "Письмо А.П. Завенягина, Н.И. Павлова Л.П. Берия", исх. 999/ 1сс от 27.05.1952 г., архив Росатома, ф. 24, дело 61464, с. 167
  89. "Письмо Б.Л. Ванникова, А.П. Завенягина, И.В. Курчатова, Ю.Б. Харитона, Е.П. Славского, Н.И. Павлова, П.М. Зернова Л.П. Берия с проектом распоряжения СМ СССР по РДС-6С", исх. 842/lon от 7.05.1952 г., архив Росатома, ф. 24, оп. 18, дело 11,с. 133-147
  90. "Л.Д. Ландау А.П. Завенягину «Отчет о ходе работы по МСЗ за июль 1952 г.»", исх. 392сс/оп от 28.07.1952 г., архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 43, с. 101
  91. "Письмо Малкова М.Л. А.П. Завенягину «План работы по МСЗ на 2-е полугодие 1952 г.»", архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 43, исх. 343сс/оп от 3.07.1952 г., с. 18-20
  92. "Письмо Малкова М.Л. А.П. Завенягину с отчетом Л.Д. Ландау", архив Росатома, ф. 4, оп. 31, дело 43, исх. 495сс/ оп от 3.10.1952 г., с. 198-199
  93. "К.И. Щелкин. Справка "О работах академика Ландау Л.Д. по тематике КБ-11" от 18.5.1952 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 7 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2007) с. 429-432
  94. "А.П. Александров А.П. Завенягину характеристика работ Л.Д. Ландау", архив Росатома, ф. 24, дело 61464, исх. 0260сс/ оп от 19.5.1952г., с. 43-51
  95. "Докладная записка А.П. Завенягина и Н.И. Павлова Л.П. Берия о работе Ландау", исх. 949/1оп от 20.5.1952 г. (справка — Мб 852оп от 20.5.1952 г.), архив Росатома, ф. 24, дело 61464, с. 17-19
  96. "А.Д. Сахаров, И.Е. Тамм, Я.Б. Зельдович описание «Модель изделия РДС-6С»", мб. 9/206оп от 14.07.1953 г., архив Росато¬ма, ф. 24, оп. 18, дело 20, с. 160 - 187
  97. Харитон Ю Б, Адамский В Б, Смирнов Ю Н "О создании советской водородной (термоядерной) бомбы" УФН 166 201 (1996) [Khariton Yu В, Adamskii V В, Smirnov Yu N "On the making of the Soviet hydrogen (thermonuclear) bomb" Phys. Usp. 39 185(1996)]
  98. Гуревич И И, Зельдович Я Б, Померанчук И Я, Харитон Ю Б "Использование ядерной энергии легких элементов" УФН 161 (5) 171 (1991) [Gurevich 11, Zel'dovich Ya В, Pomeranchuk I Ya, Khariton Yu В "Utilization of the nuclear energy of the light elements" Sov. Phys. Usp. 34 445 (1991)]
  99. Гончаров Г А "Основные события истории создания водородной бомбы в СССР и США" УФН 166 1095 (1996) [Goncharov G A "American and Soviet H-bomb development programmes: historical background" Phys. Usp. 39 1033 (1996)]
  100. Гончаров Г А "К истории создания советской водородной бомбы" УФН 167 903 (1997) [Goncharov G A "On the history of creation of the Soviet hydrogen bomb" Phys. Usp. 40 859 (1997)]
  101. Адамский В Б, Смирнов Ю Н "Еще раз о создании советской водородной бомбы" УФН 167 899 (1997) [Adamskii V В, Smir¬nov Yu N "Once again on the creation of the Soviet hydrogen bomb" Phys. Usp. 40 859 (1997)]
  102. Романов Ю А "Воспоминание об учителе" УФН 166 195 (1996) [Romanov Yu A "Memoir of the Teacher" Phys. Usp. 39 179 (1996)]
  103. Шпинель В С «К статье Г.А. Гончарова, Л.Д. Рябева "О создании первой отечественной атомной бомбы"» УФН 172 235 (2002) [Shpinel' V S «Remarks on the paper G A Goncharov and Г D Ryabev "The development of the first Soviet atomic bomb"» Phys. Usp. 45 227 (2002)]
  104. Гончаров Г А, Рябев Л Д «О замечаниях B.C. Шпинеля к статье "О создании первой отечественной атомной бомбы"» УФН 172 236 (2002) [Goncharov G A, Ryabev Г D «About V S Spinel's remarks on the review "the development of the first Soviet atomic bomb"» Phys. Usp. 45 228 (2002)]
  105. Киселев Г В, Конев В Н "История реализации ториевого режима в советском Атомном проекте" УФН 177 1361 (2007) [Kiselev G V, Konev V N "History of the realization of the thorium regime in the Soviet Atomic Project" Phys. Usp. 50 1259 (2007)]
  106. Киселев Г В "Физики — выпускники Московского университета и советский Атомный проект" УФН 175 1343 (2005) [Kiselev G V "Moscow State University physics alumni and the Soviet Atomic Project" Phys. Usp. 48 1251 (2005)]
  107. "Справка А.И. Ахиезера и И.Я. Померанчука о книге по теории атомных котлов от 30.10.1948 г.", в сб. Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2 Атомная бомба. 1945-1954 Кн. 4 (Под общ. ред. Л Д Рябева, отв. сост. Г А Гончаров) (М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003) с. 547-548

Последний раз редактировалось skroznik; 01.08.2013 в 10:59.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 29.07.2010, 20:51   #62
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Города атомной отрасли - Снежинск

Сергей ЛЕСКОВ, «Известия науки»


В Снежинске, он же Челябинск-70, создано более половины ядерных зарядов, которые стоят на вооружении Российской армии, в их числе все боеголовки стратегических ракетных комплексов для ВВС и авиабомбы ВМФ. Снежинск - самый молодой из закрытых российских городов. Короткая и взрывная, как бег спринтера, история Снежинска отмечена вереницей драматических загадок. Это первый закрытый город, построенный без Сталина, Берии и армии зеков. В 2000 году свою первую поездку в качестве президента Владимир Путин совершил именно в Снежинск.

- Читал, что при выходе в открытый космос пульс у космонавта Леонова подскочил до 180, - говорит директор Российского ядерного центра ВНИИ технической физики Георгий Рыкованов. - За 5 минут до ядерного взрыва, я проверял, доходит до 200. Что самое страшное? Подвести коллектив, который работал на бомбу. Это 14 тысяч человек. Одна ошибка в расчетах - и ты морально всех порешил, от общего труда остался пустой звук.

В 1949 году была испытана советская атомная бомба. В 1953 году умер Сталин, а через три месяца был разоблачен Берия. Вклад Берии в атомный проект велик, и все-таки ядерный потенциал США в тот период в десятки раз превосходил советский. Весной 1954 года США в Тихом океане провели операцию "Кастл" - серию из шести многомегатонных ядерных взрывов. Стало ясно, что в США освоен новый, еще более разрушительный принцип ядерного оружия. Это была водородная бомба.

Над атомной бомбой американцы работали в Лос-Аламосе, но после испытания советской бомбы в тысяче миль было решено создать еще одну лабораторию - в Ливерморе. Советскую бомбу сделали в КБ-11 в Сарове, он же Арзамас-16. В 1954 году в тысяче километров от него на Урале решили создать ядерное КБ-дублер на случай гибели Арзамаса. Возглавил НИИ-1011 второй человек в Арзамасе Кирилл Щелкин, который 29 августа 1949 года вложил детонаторы в заряд плутониевой сферы первой советской бомбы. В 1954 году 42-летний Щелкин был уже трижды Героем Социалистического Труда. Ядерный паритет с США был достигнут лишь после 1957 года, когда Щелкин установил в межконтинентальной ракете Королева сверхмощный заряд. Но судьба Кирилла Щелкина, в отличие от всех прочих лидеров советского атомного проекта, полна "белых пятен".

Лаборатория для "Зубра"


- Двум медведям в одной берлоге всегда тесно, - говорит академик Евгений Аврорин, который полвека назад прибыл на Урал в одном из первых эшелонов. - У Щелкина было много собственных идей. Мудрый Харитон согласился разделить свое КБ и поделиться полномочиями и кадрами, понимая, и это большая редкость, что конкуренция пойдет на пользу делу. Я после МГУ уже в 1955 году, мальчишкой, получил орден за испытание самой крупной бомбы в Семипалатинске. Десятки раз видел, как атомный гриб прорывает облака, а тяжелые горы подпрыгивают, как волейбольный мячик. Но философских бесед на пацифистские темы не помню. Не помню, чтобы даже Сахарова это волновало. Наоборот, он был очень возбужден и доволен, когда испытания оправдывали расчет.

Снежинск дышит уютом и умиротворенным покоем, что диалектически может быть объяснено его близостью к разрушительному оружию. Снежинск магнитом влюбляет в себя все поколения. Профессор Николай Волошин был начальником важного главка в Москве, имел в столице всё - и вернулся. Один из руководителей отказался занять кресло замминистра, потому что работа в Снежинске интереснее, а жизнь полнее. Лев Магда закончил МИФИ, но поспешил домой, потому что в Москве, как он говорит, хорошо писать только те бумаги, которые деньгами пахнут, а ему наука нужна. Но туроператоры могут не потирать руки - Снежинск за семью заборами, и даже всенародного писателя Даниила Гранина, несмотря на личное приглашение директора, в город не пустили.

Почему Гранина звали в Снежинск? Физикам досталась обжитая база секретной лаборатории "Б", созданной в 1946 году вместе с лабораториями "А", "В" и "Г".
  • Объекты "А" и "Г" располагались в Сухуми, там работали вывезенные из Германии специалисты во главе с немецким Эдисоном - бароном фон Арденне - и лауреатом Нобелевской премии Герцем ("Известия", 27 августа 2009 г.).
  • Лаборатория "В" в Обнинске создала первую атомную станцию, самые быстроходные подводные лодки и реакторы на быстрых нейтронах ("Известия", 19 февраля 2010 г.).
  • Лаборатория "Б" изучала влияние радиации на биологические объекты. В этой лаборатории работал выдающийся биолог зек Николай Тимофеев-Ресовский, который в 1930-х годах не вернулся в СССР, создал в Германии блестящий институт, а в 1945 году был осужден.
Драматическая судьба ученого полна загадок. Ему посвящена одна из лучших книг Даниила Гранина "Зубр". В конце 1940-х ученому за исследования механизма мутаций намеревались присудить Нобелевскую премию, но было неизвестно, жив ли он, что противоречит статусу премии. Через несколько лет "нобеля" получил его соавтор и подчиненный Макс Дельбрюк, а Тимофеев-Ресовский был спрятан на Урале, как тайный малахит.

В лаборатории "Б" работал также Николаус Риль, единственный немец, которого Сталин за атомную бомбу наградил званием Героя Соцтруда и немыслимыми материальными благами.

Для сталинского героя Урал был "отстойником", чтобы перед возвращением в Германию забыть секрет бомбы. В домиках Тимофеева-Ресовского и Риля, куда потом поселили Щелкина, стоило бы устроить музей, если бы не наше бросовое отношение к истории, о которой мы вспоминаем, только если небо затянет скандалом.

Снежинск стал первым городом, созданным после смерти Сталина и расстрела Берии. Помимо стратегической важности, Снежинск должен был доказать, что страна способна становиться сильнее без персонажей, с которыми связывались ее успехи. Снежинск стал первым городом, который построили без армии рабов-зеков, и это сказалось на его атмосфере. Снежинск - одновременно наследник Арзамаса-Сарова и предтеча новосибирского Академгородка, который тремя годами позже строили те же строители и в который тоже с энтузиазмом поехала молодежь.

Снежинск, пусть он вдвое меньше Сарова, выполнил свое предназначение и создал больше половины ядерных зарядов нашего арсенала. Это все ядерные авиационные бомбы, все ядерные ракеты для ВМФ, крылатые ракеты, все артиллерийские снаряды.

(До 1990-х годов на вооружении стояли самоходные гаубицы, которые стреляли на 20 км миниатюрными, мощностью до 10 кт, то есть в пол-Хиросимы, ядерными снарядами калибра "Авроры".) Вместе с альма-матер в Сарове ВНИИ технической физики создал самую мощную в мире "Кузькину мать", а также разделяющуюся головную часть для межконтинентального "Тополя", главный аргумент ядерного щита России. В Снежинске разработан боеприпас для баллистической ракеты нового поколения "Булава".

- Уверен, "Булава" полетит, проблема в разрушении промышленности и утрате кадров, - говорит директор ВНИИТФ член-корреспондент РАН Георгий Рыкованов. - В ядерной отрасли, может быть, единственной в стране, удалось избежать этой беды. Мы дальше от столиц и соблазнов. У нас до сих пор высокий престиж. А также интересная, на мировом уровне работа и мирового уровня оборудование, мощные ЭВМ. И еще, высоких слов не стыжусь, патриотизм, который остался на генетическом уровне с тех пор, когда по всей стране для атомной бомбы искали лучших и самых надежных людей. Но сегодня привезти в Снежинск выпускника московского вуза очень трудно. Лучшие уезжают на Запад. Слабее - идут в банки. Те, что остаются, нам не нужны. Приглашаем выпускников уральских и сибирских университетов. Сегодня на страну работают Челябинск и Екатеринбург, а Москва - на заграницу.

Непохожесть Снежинска на все прочие города Вселенной состоит еще и в том, что, кого ни изберут здесь мэром, он рано или поздно оказывается в тюрьме. Не в том ли причина, что ядерный Снежинск может жить и процветать только на бюджетных соках и здесь не приживаются утвердившиеся по всем околоткам коммерческий дух и жажда наживы?

- Посадить мэра - это кампания, - разуверил первый заместитель мэра Владимир Знаменский. - В Челябинской области уже восемь мэров за решеткой. Наш предпоследний мэр, сын Героя Соцтруда, вины не признает, поэтому его не выпускают.

Шпион из царства коммунизма


Снежинск получил нынешнее имя только в 1993 году и перепробовал много вариантов: Касли-2, п/я В2827, НИИ-1011, Челябинск-50 и -70. Человек из Снежинска ехал в командировку с ворохом бланков и вполне мог сойти за шпиона. Академик Евгений Аврорин вспоминает, что в городе царил коммунизм, но потом, как и полагается, его разрушили. Двери не запирали, а если вдруг кто-то затворился - значит, в доме молодожены. Ученые ездили на велосипедах, а научный руководитель академик и генерал Забабахин - на велосипеде с мотором. Случай кражи был - и похитителя велосипеда выселили из Снежинска. Почетный научный руководитель ВНИИТФ Аврорин немолод, но глаза у него распахнуты, как у ребенка. Отчего в глазах бегают искорки - то ли от житья при коммунизме, то ли от ядерных испытаний, то ли от неизбывного любопытства ученого?

В лихие 1990-е Снежинск из коммунизма провалился в кромешный ад. То, что происходило с наукоемкой промышленностью и взрывоопасной ядерной отраслью, было похоже на сон разума, хотя экономикой рулили отнюдь не Гойя с Дали. Снежинск полностью зависел от оборонного заказа, других предприятий не было, и люди, жизнь свою положившие на безопасность страны, оказались брошены страной на произвол. Денег для ядерного центра не находилось, вместо зарплаты ученым выдавали хлеб, как в блокаду. Первый демократически избранный директор ВНИИТФ, лауреат Ленинской и Государственной премий Владимир Нечай из ученого превратился в жалкого просителя, но обычно возвращался с пустыми руками, а в приемной его ждали яростные депутации женщин с детьми. В октябре 1996 года после очередной бесплодной поездки в Москву профессор Нечай застрелился. Директор был избран коллективом, но ничем коллективу помочь не мог. Его посмертную записку засекретили, известна лишь последняя фраза: "Прошу провести поминки за счет невыданной мне зарплаты". На похороны приехал Явлинский, который прежде контактов с ВНИИТФ не имел. Политик при скоплении народа говорил бравшие за душу речи и обещал новому директору всяческую поддержку. Академик Аврорин вспоминает, что поначалу пытался дозвониться до Явлинского, но его не соединяли - видать, не по чину. Потом рукой махнул, Григорий же Алексеевич интереса к Снежинску более не выказывал.

Самоубийство Нечая - позор новейшей российской истории. Кто виноват в его гибели? Несомненно, виноваты реформаторы, потому что цена шоковой терапии оказалась непомерной. Виноваты застойные годы, когда дряхлеющее руководство проспало перемены в мире. Виноват Хрущев, который прописал закрытым городам губительную стратегию. Вывод на будущее? Лучшее в мире оружие - еще не гарантия того, что будешь жить достойно и по-человечески.

Опала пророка


Создателя ядерного центра Кирилла Щелкина называют "самым неизвестным среди заслуженных". В атомном проекте Щелкин по иерархии стоял сразу за Курчатовым и Харитоном. Из всех создателей атомной бомбы ближе всех к Курчатову был Щелкин, оба вышли из среды провинциальной интеллигенции и смотрели на мир родственно. Буквальных совпадений вплоть до смерти в 57 лет в судьбе Курчатова и Щелкина так много, что отдает мистикой. От Сталина Курчатов и Щелкин получили все мыслимые награды. У Хрущева оба попали в опалу. Однажды Щелкин стал перечить Хрущеву, и тот убежал с совещания с криками: "Этот считает себя умнее всех! Через год проверю, как он работает!" Щелкин сроки не срывал, но письма в ЦК ругательные писал. Принципиальное расхождение было в том, что Хрущев делал ставку на мегабомбы и дошел до "Кузькиной матери" в 100 Мт, а Курчатов и Щелкин были сторонниками малых зарядов. Кроме того, они считали, что необходимо активно заниматься гражданской тематикой, а испытания в атмосфере следует запретить. Эти расхождения попахивали политикой. Жизнь доказала, кто был прав, но сила редко бывает на стороне правды. В итоге Щелкин оказался единственным многократным Героем Соцтруда, кому при жизни не поставили памятник на родине. Нет, было еще исключение - Сталин.

Хрущев относился к идеям Щелкина нетерпимо, как потом к абстракционистам. Хрущев не разрешил превратить Челябинск-70 в наукоград, ограничил его исключительно военной тематикой, прихлопнул пионерские работы по радиационной медицине, строительство ускорителя и даже школу молодых физиков. Щелкин не мог угомониться и из принципа вычеркнул своего министра из списка лауреатов Ленинской премии. Щелкин хотел уйти к Курчатову, чтобы заниматься мирным термоядом, но и этого Хрущев не допустил, а персональную пенсию сократил вдвое. Трижды Героя Соцтруда в 49 лет выдавили из отрасли, большей частью он сидел дома. Через несколько лет система отыгралась на другом трижды Герое - Сахарове, близком друге Щелкина, еще отчаяннее. Но к моменту расставания со Снежинском Щелкин успел поставить институт на ноги.

Считается, что человек выбирает профессию. И часто ошибается. Но бывает, что профессия выбирает человека и она никогда не промахивается, - это случай Кирилла Щелкина. И теперь это случай Георгия Рыкованова, хотя, думаю, подчиненные нередко стонут от его жесткости. Если бы надо было приписать человеческие черты ядерному боеприпасу, следовало бы просто написать портрет директора - ощущение силы, надежности, окончательной и почти религиозной решимости. Его дед из староверов, прошел четыре войны. Директор полагает, что его профессия, которая сводится к тому, чтобы войн больше не было, - продолжение судьбы деда. Во время испытаний на Новой Земле он стал седым, как дед, которого белые вели на расстрел. Однако в соответствии с современными реалиями директору приходится искать ядерному центру новые гражданские применения. Их в избытке - радиационная медицина, лазеры, светодиоды, топливные элементы, а потенциал такой, что помощи от всяких "Роснано" не надо. Загвоздка в том, что нет людей, которые горели бы желанием ради "гражданки" пожертвовать военной тематикой, которая будоражит воображение и волнует кровь...

У Дома молодежи в Снежинске установлен большой глобус. Художник заботливо очертил континенты, но могло случиться так, что этот шар свалился бы на любой из них. Потому что на самом деле это не глобус, а оболочка для последнего и самого сильного ядерного заряда, испытанного в атмосфере, мощностью в 24 Мт, то есть больше тысячи Хиросим.

- Жалко, испытания отменили. Хочется силу атома увидеть, чтоб рвануло по-настоящему. Одними расчетами сыт не будешь, - говорит инженер-исследователь и молодежный лидер Константин Кацман. В свободное от расчета ядерных боеприпасов время он занимается бодибилдингом и накачался до такой степени, что не идет по лестнице, а перелетает через ступени. Кажется, что если не поправить дело, рубашка на Кацмане выстрелит пуговицами. Кроме ядерного взрыва, ему хочется, чтобы в городе построили боулинг. Какое желание сильнее, я не выяснил.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 30.07.2010, 22:18   #63
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Академик Алиханов и советский Атомный проект


Некоторые факты из биографии


Родился 4 марта 1904 г. в г. Ганджа в семье машиниста Закавказской железной дороги. После окончания Коммерческого училища поступил в Тифлисский политехнический институт на химический факультет, но не учился, так как вынужден был работать в Гандже в Центротрамоте в качестве телефониста и помощником шофёра. В 1923 г. переехал в г. Ленинград и поступил на 1 курс химического факультета II Ленинградского политехнического института. В 1929 г. я окончил физико-механический факультет по специальности „физика“ и был приглашён на работу по совместительству в Физико-механический институт в качестве заведующего рентгеновской лабораторией“.

(Из автобиографии А.И. Алиханова).

Начало работ по Атомному проекту


При организации в августе 1945 г. Технического совета Спецкомитета ГКО академик Абрам Исаакович Алиханов был утверждён в должности его учёного секретаря. С 27 августа 1945 г. по 9 апреля 1946 г. под руководством Б.Л. Ванникова, председателя Техсовета, и Алиханова проведено 26 заседаний, на которых были заслушаны доклады по основным проблемам Атомного проекта. Если о роли Алиханова как директора Лаборатории № 3 хорошо известно, то информация о его деятельности в 1945–1953 гг. в качестве учёного секретаря Технического совета Спецкомитета, а затем члена НТС ПГУ практически не публиковалась.

Так, на заседании Технического совета Спецкомитета 5 сентября 1945 г. были заслушаны доклад И.В. Курчатова и его сотрудника Г.Н. Флёрова, а также содоклад А.И. Алиханова „О состоянии научно-исследовательских и практических работ Лаборатории № 2 по получению плутония-239 методами „котёл уран-графит“ и „котёл уран-тяжёлая вода“. В этих основополагающих докладах представлена программа действий на ближайший период по организации производства делящихся материалов для атомной бомбы. В констатирующей части решения Техсовета отмечалось: „Наиболее близкими по осуществлению по срокам подготовки сырья и возможностям изготовления оборудования являются следующие методы: в первую очередь — метод „котёл-графит“, во вторую очередь — метод диффузии, в третью очередь — метод „котёл-тяжёлая вода“, позволяющий получить плутоний-239 через 3 года, поскольку для запуска котла необходимо построить заводы получения тяжёлой воды, что займёт не менее года и ещё столько же по времени для производства необходимого количества тяжёлой воды“.

В решении Техсовета, в частности, записано:
Спойлер:
„Пункт 4. Признать необходимым организовать уже в 1945 г, проектирование котла „уран-тяжёлая вода“, проектирование и строительство предприятий по получению тяжёлой воды в количествах, необходимых для пуска котла „уран-тяжёлая вода“. Учитывая ряд ценных преимуществ котла „уран-тяжёлая вода“ (сравнительно небольшая потребность в уране, меньшая требовательность к кондициям его, меньшие габариты системы, большая простота в обслуживании, надёжность системы), установить, что в течение ближайшего времени должны быть найдены возможности максимального сокращения срока производства потребного количества тяжёлой воды с расчётом пуска котла не позднее, чем через 1,5–2,0 года.

Пункт 5. Приступить после сооружения и пуска котлов „уран-графит“, диффузионного завода, котла „уран-тяжёлая вода“ к использованию следующих методов:

…б) метода котёл „уран-тяжёлая вода“ в комбинации с ураном и простой водой, позволяющего, как показывают расчёты, увеличить производительность котла „уран-тяжёлая вода“;

в) метода котёл „торий-плутоний-простая вода“ для переработки тория в уран-233.
В подробном отчёте И.В. Курчатова, Б.Л. Ванникова и М.Г. Первухина, направленном И.В. Сталину 23 декабря 1946 г., о состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1945–1946 годы отмечалось, что „при небольшом объёме первоначально закладываемого металлического урана этот котёл для осуществления процесса требует значительного количества тяжёлой воды“.

Указанное решение Технического совета Спецкомитета явилось основой для разработок тяжеловодных реакторов. Поэтому неслучайно значительное число вопросов, обсуждавшихся на заседаниях Техсовета, было посвящено разработке технологии и установок по производству тяжёлой воды. К этой тематике Техсовет обращался 26 раз за относительно короткий период своей деятельности.

Представляет интерес перечень вопросов, по которым выступал Алиханов на некоторых заседаниях Технического совета Спецкомитета. Так, 24 сентября 1945 г. был рассмотрен вопрос о дополнительном привлечении к участию в работах по использованию внутриатомной энергии научных учреждений, отдельных учёных и других специалистов (И.В. Курчатов, А.И. Алиханов). Техсовет одобрил предложения докладчиков о привлечении к работам по Атомному проекту большого числа научных институтов. Была также образована комиссия по тяжёлой воде под председательством П.Л. Капицы.

8 октября 1945 г. от имени комиссии Первухина М.Г., Касаткина А.Г., Борисова Н.А., Алиханова А.И., Корнфельда М.О., Каргина В.А., Генина Л.С. о составлении эскизных проектов промышленных установок по получению тяжёлой воды с докладом выступил А.И. Алиханов. На этом же заседании было заслушано его сообщение „Об объёме информации руководителей спецлабораторий“ (лаборатории, где работали немецкие специалисты. — Примеч. автора).

13 ноября 1945 г. А.И. Алиханов сделал сообщение о состоянии с выполнением заданий научно-исследовательскими организациями, привлечёнными к участию в работах, 14 января 1946 г. — о положении о Научно-техническом совете, а также о научных работах в смежных областях, 18 февраля 1946 г. — о технических условиях на „продукт 180“ (тяжёлая вода).

На заседании Техсовета 14 января 1946 г. А.И. Алиханов доложил „Положение о Научно-техническом совете“, подготовленное им по поручению Ванникова. Дело в том, что при Спецкомитете работали два совета: Технический под председательством Б.Л. Ванникова и Инженерно-технический под руководством М.Г. Первухина. В решении совета по докладу Алиханова было записано: „Просить Спецкомитет о переименовании Технического совета в Научно-технический совет“. По решению правительства от 9 апреля 1946 г. Технический и Инженерно-технический советы Спецкомитета были преобразованы в Научно-технический совет ПГУ (председатель Б.Л. Ванников, учёный секретарь Б С. Поздняков). Алиханов являлся членом этого совета.

Организация Лаборатории № 3


8 октября 1945 г. состоялось заседание Техсовета, на котором с докладом „Об организации Лаборатории № 3 АН СССР и её задачах“ выступил заместитель начальника ПГУ П.Я. Мешик. В решении совета было записано:
„1. Считать необходимым организовать под руководством академика Алиханова Лабораторию № 3 АН СССР, возложив на неё выполнение следующих обязанностей:

а) физические исследования, проектирование и осуществление котла „уран-тяжёлая вода“;

б) физические исследования системы „торий-простая вода“, „торий-плутоний-простая вода“ для получения урана-233;

в) физические исследования бета-радиоактивности;

г) физические исследования свойств ядерных частиц больших энергий и космических лучей.

2. Представить на рассмотрение Спецкомитета внесённый тт. Мешиком и Алихановым проект постановления СНК по данному вопросу“.
На основании этого решения 1 декабря 1945 г. Л.П. Берия в качестве заместителя председателя СНК подписал Постановление СНК СССР № З010 895 сс об организации Лаборатории № 3 АН СССР. Оно было весьма подробным, содержащим 30 пунктов поручений различным организациям. В постановлении, в частности, указывалось:
„Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Организовать при Академии наук СССР Лабораторию № 3, возложив на нее:

а) физические исследования систем „ДК“ и ТК„, свойств бета-радиоактивности и ядерных частиц;

б) разработку мероприятий по практическому осуществлению указанных научно-исследовательских работ.

Назначить директором лаборатории № 3 Академии наук СССР акад. Алиханова А. И.„
Примечание: ДК — дейтонный (тяжеловодный) котёл (реактор), ТК — ториевый котёл (реактор). Штат лаборатории был утверждён в количестве 130 человек, в то же время Алиханову было предоставлено право увеличить его до 230 человек. В структуре лаборатории были предусмотрены следующие сектора: исследования системы „ДК“; исследования системы „ТК“; циклотрона; бета-радиоактивности; радиохимический; космических лучей (с экспедиционной группой); теоретический и расчётный; а также конструкторское бюро, административно-хозяйственный отдел, производственный отдел и библиотека.

Не прошло и месяца с момента подписания постановления СНК, как Алиханов обратился к Берии за помощью. 28 декабря 1945 г. он писал: „Около недели тому назад Вы предложили мне в письме изложить трудности, с которым я столкнулся при организации лаборатории…

Основные трудности изложены в прилагаемой записке и связаны, главным образом, с вопросами оборудования и строительством“.


В прилагаемой к письму записке указывалось, что лаборатория не имеет никакого оборудования. Научное оборудование предполагалось вывезти из лабораторий Физико-технического института (Палата мер и весов) в Германии. Для этого была направлена группа научных сотрудников под руководством академика Лейпунского, поскольку в проекте решения по Лаборатории № 3 содержался соответствующий пункт о передаче этих лабораторий, который затем был исключён.

Далее в записке отмечалось, что лаборатория „не имеет видов на получение мощного источника быстрых частиц для опытов по расщеплению“, не располагает библиотекой, не имеет никакой мебели, не говоря уже о помещениях, пригодных даже для размещения хозяйственного и административного персонала, а имеющиеся площади оказались не подготовленными к зиме.

На этом письме имеется резолюция Берии:
„Т. Ванникову, т. Мешику. Прошу подготовить предложения. Надо крепко поддержать т. Алиханова“.
В докладной записке Ванникова от 23 апреля 1946 г., направленной Берии, указывалось, что на заседании 22 апреля принято решение об установке одного из вывезенных из Германии циклотронов в Лаборатории № 3 со сроком пуска 1 апреля 1947 г.

В деле ПГУ имеется также справка В. Еляна от 11 июня 1946 г., в которой указано, что „оборудование Физико-технического комитета, предназначенное Лаборатории № 3, на станции Вайда (Германия) погрузкой закончено 11 июня. Всего погружено 40 вагонов. Отправка транспорта 11 июня“. Отбором оборудования и его погрузкой занималась группа сотрудников лаборатории под руководством Алиханьяна.

Директор и персонал лаборатории ещё не раз встречался с различного рода трудностями. Для того чтобы Лаборатории № 3, впоследствии переименованная в Теплотехническую лабораторию, а затем в Институт теоретической и экспериментальной физики, превратилась в современный институт с высоким научным авторитетом, потребовались большие усилия всего коллектива и, в первую очередь, её директора А.И. Алиханова, который проработал в этой должности до 16 июля 1968 г.

Строительство опытного тяжеловодного реактора


28 апреля 1947 г. НТС ПГУ заслушал сообщение А.И Алиханова „О проектировании и месте строительства установки № 7“, в котором отмечалось, что „опыт работы как американский, так и наш, говорит за то, что все опытные установки строятся вблизи научных учреждений, которые их разрабатывают“. Он также привёл соображения о безопасности опытной установки № 7, необходимости консультаций со специалистами московских организаций при организации физических исследований и т. д.

Основания для такого выступления у него были, поскольку за две недели до этого, 15 апреля 1947 г., в ходе обсуждения места сооружения опытного уран-графитового реактора Ф-1 члены НТС руководитель ПГУ Б.Л. Ванников и его заместители М.Г. Первухин, А.П. Завенягин, В.А. Малышев и другие не согласились с предложением И.В. Курчатова и заявили, что установку Ф-1 „желательно вынести в изолированное и ненаселённое место, чтобы исключить случайности и обеспечить дальнейшее развитие экспериментальных работ“, а не строить её в Лаборатории № 2. Поэтому Алиханов в заключение своего выступления подчеркнул ещё раз: „Единственно правильное решение о месте постройки опытной установки № 7 — построить её вблизи от Лаборатории № 3“.

Несмотря на это выступление, НТС принял следующее решение: „Считать целесообразным размещение опытной установки ФДК на территории Лаборатории № 2 с использованием для этой цели освобождающегося здания „К“, что значительно сократит сроки и затраты по сооружению установки на новом месте“. Срок окончания сооружения опытной установки № 7 был назначен на декабрь 1947 г. (ФДК — физический дейтонный котёл. — Примеч. автора).

Однако благодаря настойчивости А.И. Алиханова уже 22 сентября 1947 г. начальник ПГУ Б.Л. Ванников представил И.В. Сталину проект постановления „О строительстве установки № 7 (опытного котла „уран + тяжёлая вода“) при лаборатории № 3“. В записке было указано, что для сооружения установки № 7 потребуется 2,5 т металлического урана и 4 т тяжёлой воды и что ориентировочная её стоимость составит 10 млн рублей без стоимости урана и тяжёлой воды. В принятом постановлении Совмина СССР № 3430–1125 сс/оп отмечалось:

„1. Принять предложение академиков Курчатова и Алиханова и Научно-технического совета Первого главного управления при СМ СССР о постройке при Лаборатории № 3 Академии наук СССР установки № 7 предельной мощностью 500 кВт с целью получения и экспериментальной проверки расчётных данных агрегата № 7. Обязать Лабораторию № 3 (т. Алиханова) пустить в эксплуатацию установку № 7 не позднее 1 августа 1948 г.“ (Установка № 7 — опытный тяжеловодный реактор, агрегат № 7 — промышленный тяжеловодный реактор ОК-180. — Примеч. автора.)

Научное руководство проектированием было возложено на академика А.И. Алиханова, разработка проекта реактора была поручена Минтяжмашу и ОКБ „Гидропресс“ (главный конструктор Б.М. Шолкович), проектирование выполнял ГСПИ-11 (директор А.И. Гутов) ПГУ.

Установленный крайне сжатый срок не был выполнен в связи с возникшими техническими трудностями и отсутствием 4 т тяжёлой воды. Физический пуск реактора был осуществлён 26 апреля 1949 г. Первоначально реактор работал на мощности 500 кВт, а после реконструкции в 1957 г. мощность была повышена до 2,5 МВт. На реакторе выполнено большое число измерений физических характеристик тяжеловодных систем, которые были использованы при проектировании промышленных тяжеловодных реакторов. В 1986 г. реактор был выведен из эксплуатации с демонтажём его внутренних конструкций в последующие годы с целью создания подкритического нейтронного генератора. За 40 лет эксплуатации на реакторе выполнено большое число прикладных и фундаментальных исследований, часть которых получила всемирное признание.

Этот реактор был первым тяжеловодным реактором на Евразийском континенте.

Создание первого промышленного тяжеловодного реактора


13 мая 1946 г. НТС ПГУ заслушал доклад А.И. Алиханова „О работах по агрегатам типа № 2“, в котором обосновывалась необходимость сооружения промышленных тяжеловодных реакторов для получения оружейного плутония. В своём сообщении академик подчеркнул, что преимущество тяжёлой воды заключается в том, что она быстрее замедляет нейтроны (то есть для замедления необходимо меньше замедлителя), а замедлившиеся нейтроны реже бесполезно поглощаются, чем в графите. Это приводит к тому, что размеры ДК значительно меньше размеров графитового котла. Алиханов проанализировал следующие варианты тяжеловодных реакторов:
  • с охлаждением простой водой (в этом варианте тяжеловодный реактор очень похож по своим свойствам на уран-графитовый реактор);
  • с охлаждением тяжёлой водой;
  • с кипящей тяжёлой водой в качестве теплоносителя;
  • „шламовый котёл“ с двуокисью урана в виде суспензии, растворённой в тяжёлой воде;
  • с использованием шестифтористого урана в качестве ядерного топлива.

Академик Алиханов предложил в первую очередь разрабатывать промышленный реактор с охлаждением тяжёлой водой и с загрузкой тория в периферийную часть активной зоны реактора. Использование ториевого экрана для улавливания нейтронов утечки, составляющей 14% от общего числа нейтронов в реакторе, позволяла реализовать принцип воспроизводства ядерного горючего. Доклад А.И. Алиханова послужил основой для принятия в последующем решения о переводе промышленного тяжеловодного реактора № 7 в ториевый режим. Однако реализация этих планов в значительной степени зависела от наличия тяжёлой воды. В отчёте И.В. Курчатова, Б.Л. Ванникова и М.Г. Первухина от 23 декабря 1946 г. указывалось, что получить тяжёлую воду в больших количествах значительно труднее, чем получить уран из руды. В обычной воде содержание тяжёлой воды составляет около 0,017%. Чтобы получить тяжёлую воду с концентрацией 99,5% из обычной воды, необходимо воду обогатить примерно в 6000 раз.

Благодаря большой организаторской работе и усилиям руководителей ПГУ и Минхимпрома (М.Г. Первухина, А.Г. Касаткина), производственных предприятий и исследовательских институтов, проблему получения достаточных количеств тяжёлой воды удалось решить, вследствие чего был обеспечен пуск и эксплуатация промышленных тяжеловодных реакторов. В 1945–1948 гг. были построены цеха и установки по производству тяжёлой воды на Чирчикском электрохимическом комбинате (ЧЭХК), Днепродзержинском, Горловском, Березниковском и Кировоканском азотно-туковых заводах, Богословском алюминиевом заводе, Норильском комбинате. Наименьшая себестоимость тяжёлой воды в ценах 1948 г. была на ЧЭХК (2200 руб. за 1 кг), наибольшая — на Норильском комбинате (29900 руб. за 1 кг).

6 апреля 1948 г. Совмин СССР утвердил „План специальных научно-исследовательских работ на 1948 год“ и „План новых специальных научно-исследовательских и проектных работ на 1948 год“, согласно которым Лаборатории № 3 было поручено проведение работ по промышленному агрегату № 7 (реактор ОК-180) с тяжёлой водой в качестве теплоносителя и замедлителя и природным ураном. Научным руководителем утвержден академик А.И. Алиханов, а заместителем назначен В.В. Владимирский. Одновременно в плане новых работ была предусмотрена разработка в IV квартале 1948 г, проектного задания тяжеловодного реактора, загруженного обогащённым ураном и торием для получения урана-233. Сроком выпуска технического проекта агрегата № 7 был установлен III квартал 1948 г.

В 1948 г. на заседаниях секции № 1 и НТС ПГУ 12 раз обсуждались различные аспекты проекта реактора и его топливного цикла. Особо следует отметить обсуждение на НТС 5 апреля 1948 г. результатов физических и теплотехнических расчётов Лаборатории № 3 по этому реактору. Тогда было заслушано сообщение академика Н.Н. Семёнова, председателя комиссии, назначенной НТС для экспертизы расчётов Лаборатории № 3 реактора № 7, в составе И.В. Курчатова, Л.Д. Ландау и Я.Б. Зельдовича. Они дали „зелёный свет“ первому промышленному тяжеловодному реактору:
„При создании теории авторы находились в трудном положении, т. к. до сих пор мы не располагаем тем полным набором сведений о применяемых веществах, которые (сведения) необходимы для последовательного развития строгой теории. В частности, мы до сих пор не располагаем точными сведениями о расположении и свойствах всех резонансных уровней поглощения ураном-238, о пороге деления урана-238 и спектре первичных нейтронов деления, о неупругом рассеянии нейтронов ураном.

Поэтому в ряде случаев величины, входящие в расчёты, не выражались в функциях ядерных констант, а были найдены из экспериментальных данных по реакторам…

Уточнение расчёта связано не только с большими математическими трудностями, но и с нерешёнными физическими вопросами, т. к. вблизи стержней нейтроны распределены по энергии, притом не по Максвелловскому спектру. Авторы не учитывают при вычислениях коэффициента размножения деления урана-238 быстрыми первичными нейтронами. Хотя эффект этот, по-видимому, невелик, но он засуживает внимания“.
Таким образом, была проделана большая и ценная теоретическая работа, в результате которой получено правильное представление о зависимости ядерных характеристик дейтериевых котлов от параметров решётки (диаметра и шага стержней).

По результатам обсуждения сообщения Н.Н. Семёнова НТС отметил, что „теоретические расчёты Лаборатории № 3 достаточно точны и больших погрешностей не имеют“, и рекомендовал директору Лаборатории № 3 Алиханову „учесть в программе экспериментальных работ на опытном агрегате замечания и выводы экспертизы комиссии в части проведения экспериментов, необходимых для проектирования промышленных агрегатов, а также в соответствии с планом работ ускорить проведение экспериментов по определению φ“.

Необходимо отметить, что один из членов комиссии Л.Д. Ландау, начальник теоретического отдела Лаборатории № 3 по совместительству, принимал активное участие в разработке теории ядерных реакторов. В докладе на заседании НТС 10 февраля 1947 г. „Теоретические исследования в области ядерной физики“ он представил обзор о состоянии разработки теории уран-графитовых и тяжеловодных реакторов, а также физики ядерного взрыва. Положение дел с теорией тяжеловодных реакторов он охарактеризовал следующим образом (сооружение № 1 — уран-графитовый реактор, сооружение № 2 — тяжеловодный реактор): „Теория сооружений № 2 обладает существенным отличием от теории сооружений № 1. Это отличие связано с тем, что потеря энергии при столкновении нейтронов с ядрами дейтерия не может считаться малой, как это делается в случае с С (графит. — Примеч. автора.)“.

Ландау и Померанчук предложили приём, позволяющий свести задачу замедления нейтронов в дейтерии к диффузионному уравнению. Это даёт возможность перенести с небольшими коррективами теорию сооружений № 1 на случай сооружения № 2.

Говоря об уран-графитовых реакторах, Ландау сообщил: „Мной был предложен метод расчёта реактора, в котором свойства стержней характеризовались двумя параметрами, значения которых для данного стержня должны быть взяты из опыта. Один из параметров характеризовал свойства стержня по отношению к поглощению резонансных нейтронов, другой — по отношению к поглощению тепловых нейтронов“.

Из документов видно, что учёные Лаборатории № 3 внесли серьёзный вклад в разработку теории ядерных реакторов.

НТС ПГУ 24 мая 1948 г. заслушал доклады Алиханова А.И., Шубина-Шубенко Л.А. (ЦКТИ), Кондрацкого Н.Н. (ГСПИ–11) о проектных заданиях агрегата № 7, разработанных в соответствии с техническим заданием Лаборатории № 3. НТС одобрил предложения научного руководителя академика Алиханова и принял за основу для дальнейшего проектирования и разработки технического проекта реактора № 7 проектное задание, разработанное ГСПИ–11, рекомендовал научному руководителю предусмотреть максимально возможную загрузку Б-9 (тория). В решении НТС было также записано поручение Лаборатории № 3 о строительстве на территории Лаборатории № 3 опытного стенда для проверки и отработки конструкции агрегата № 7 и коррозионных исследований.

26 июля 1948 г. НТС ПГУ заслушал сообщения представителя ГСПИ-11 Христенко П.И. и Алиханова А.И. о предварительном эскизном проекте реактора номинальной мощностью 400 тыс. кВт с природным ураном в виде тонких проволок диаметром 4,5 мм, гелиевым охлаждением и тяжёлой водой в качестве замедлителя. НТС отметил, что этот реактор представляет значительный интерес, и поручил Алиханову продолжить его разработку, подготовив соответствующий план НИР.

9 августа 1948 г. НТС ПГУ обсудил доклад Алиханова „О строительстве установок с продуктом 180“, в котором он сообщил о результатах расчётов Лаборатории № 3 плутониевого и ториевого режимов работы реактора № 7. НТС подтвердил необходимость строительства реактора для производства плутония на комбинате № 817. Однако Курчатов попросил Б.С. Позднякова не утверждать протокол НТС у руководства ПГУ до обсуждения этого вопроса на комбинате № 817 в сентябре 1948 г. Следует отметить, что протокол так и не был утверждён. В истории НТС он, по-видимому, является единственным документом, не утверждённым руководством.

Это обстоятельство заставило Алиханова 11 ноября 1948 г. ещё раз доложить на секции № 1 НТС ПГУ предложения „О выборе места и о характеристике агрегата № 7“. Он сообщил, что агрегат № 7 с тяжёлой водой в качестве замедлителя и теплоносителя предназначен для выработки плутония из урана с производительностью (в сутки) 100 г и урана-233 из тория до 10 г. Загрузка природного урана составляла 35 т, тория — 3 т, диаметр и длина урановых блоков — 22 мм и 75 мм соответственно. Охлаждение рабочих блоков осуществлялось по замкнутому контуру с объёмом тяжёлой воды 25 т. Введение замкнутого первого и промежуточного теплопередающего контуров являлось новым техническим решением в реакторной технике по сравнению с первыми промышленными уран-графитовыми реакторами, поскольку позволяло исключить сброс радиоактивной воды в природный водоём.

В решении, подписанном председателем секции № 1 Первухиным, сказано: „Принять предложение Лаборатории № 3 (Алиханова А.И.), ГСПИ-11 (Смирнова В.В.) и комбината № 817 (Музрукова Б.Г.) о строительстве агрегата № 7 на территории комбината № 817 и утвердить мощность 100 усл. ед. и производительность 85 ед. в сутки“.

Для претворения в жизнь этого решения возникло весьма серьёзное препятствие в виде возражения научного руководителя Атомного проекта И.В. Курчатова против строительства промышленного тяжеловодного реактора. Курчатов 14 ноября 1948 г. направил Первухину письмо, исполненное им лично от руки, следующего содержания:
„Тов. Первухину М.Г.

В ответ на Ваш запрос сообщаю Вам своё мнение о строительстве атомного котла с тяжёлой водой.

1. Не следует строить котёл на мощность 120000 кВт с охлаждением тяжёлой водой по утверждённому Техническим советом техническому проекту лаборатории № 3 и ГСПИ-11.

2. Следует поручить Лаборатории № 3 и ГСПИ-11 разработать проект котла с гелиевым охлаждением на мощность 400000 кВт. До накопления достаточных количеств урана-233 этот котёл следует испытать на работе на обычной урановой загрузке.

3. Котел следует строить на комбинате № 817 на площадке, выбранной совместно работниками комбината № 817, строительства и академиком Алихановым.

Обоснование приведённых выше заключений изложено в письме на имя т. Берия“.
16 ноября 1948 г. И.В. Курчатов направил Берии письмо, в котором он использовал условные обозначения тех времён (гидроксилин — тяжёлая вода, Б-9 — торий, А-9 — природный уран, А-93 — уран-233, продукт Z — плутоний):
„По Вашему поручению я совместно с т. Алихановым А.И. и т. Александровым А.П. рассмотрел вопрос об агрегатах с гидроксилином. Выяснилось, что рациональное решение не может быть дано без рассмотрения дальнейшего развития работ по проблеме в целом.

До сих пор агрегаты с гидроксилином разрабатывались для получения продукта Z. Это объяснялось необходимостью иметь в резерве другой (более надёжный по физическим данным) метод получения продукта Z, чем агрегат типа „А“. Необходимость в направлении по агрегатам с гидроксилином теперь отпала…

В области прямого получения продукта Z агрегаты с гидроксилином не имеют, как видим, качественного преимущества перед испытанным уже на практике типом „А“. Разработку агрегата с гидроксилином поэтому надо вести в направлении решения проблемы Б-9, где, как это представляется на данной стадии научно-исследовательских разработок, агрегаты с гидроксилином имеют преимущество по сравнению с типом „А“…

Мне представляется поэтому, что не следует строить запроектированный агрегат с водяным охлаждением, несмотря на то, что он удачно разработан в конструктивном отношении и принят к осуществлению Техсоветом ПГУ.

В Лаборатории № 3 наряду с рассматриваемым аппаратом велась проектная работа по агрегату с гидроксилином и охлаждением металла потоком гелия. При тех же размерах аппарата, согласно расчётам ГСПИ-11 и Лаборатории № 3, возможно снять в 4 раза большее количество тепла и довести производительность по продукту Z до 400 усл. ед, в сутки, а по А-93 — до 80 усл. ед. Такой аппарат мог бы быть прототипом промышленного агрегата с Б-9, и поэтому именно такой аппарат должен быть запроектирован и построен.

Проблемы Б-9 и гелиевого охлаждения являются теперь, после завершения первого этапа проблемы А-9, одними из основных среди задач научно-технических разработок. До сих пор работы в этих направлениях ограничивались, главным образом, расчётами.

Прошу Вас рассмотреть и утвердить следующие предложения:

1. Переключить работу Лаборатории № 3 и ГСПИ-11 по агрегату с гидроксилином на проектирование агрегата гелиевым охлаждением вместо водяного на мощность не менее 400000 кВт.

2. Поручить Лаборатории № 3 осуществить опытную установку из А-93 и гидроксилином для изучения вопросов воспроизводства на базе опытной установки № 7“.
Прежде чем переходить к изложению дальнейших событий в связи с запиской Курчатова, хотелось бы прокомментировать возникшую ситуацию.

На основе анализа результатов отечественных учёных и зарубежной информации, полученной по линии разведки, И.В. Курчатов уже в 1945 г. сформулировал 4 направления работ для получения плутония и обогащённого урана: уран-графитовый реактор, диффузионный и электромагнитный методы разделения изотопов урана, тяжеловодный реактор. В одном из отчётов об основных научно-исследовательских, проектных и практических работах по атомной энергии, выполненных в 1947 г. (февраль 1948 г.), И.В. Курчатов, имея в виду главную задачу — получение максимального количества плутония для изготовления атомных бомб и сравнивая эти четыре метода, указывал:
„Очень важным показателем ценности метода является также глубина использования сырья, определяющая, сколько атомных бомб может быть сделано из данного количества сырья и позволяет ли метод использовать наряду с ураном также и торий.

Оказывается, что в отношении использования сырья уран-графитовый котёл даёт худшие результаты, чем диффузионный и электромагнитный методы и чем котёл „уран-тяжёлая вода“.

Котлы с тяжёлой водой хотя и обладают рядом существенных недостатков, зато имеют важное преимущество перед другими методами, так как, судя по имеющимся у нас данным, позволяют использовать торий.

Таким образом, было бы неправильным идти только в направлении уран-графитовых котлов…“.
Пояснения И.В. Курчатова позволяют понять, почему он выступил с указанными выше предложениями по реактору № 7. В то же время непонятна, во-первых, его предыдущая поддержка проектных материалов по этому реактору, во-вторых, направление записок с возражениями только в ноябре 1948 г., хотя указанный отчёт подготовил в феврале 1948 г.

После этих записок Курчатова события развивались следующим образом. Алиханов подготовил и представил 15 ноября в НТС ПГУ соответствующий ответ, который был немедленно рассмотрен на заседании НТС. В ответе Алиханов указывал: „Если бы в настоящий момент наши знания и опыт по газовому охлаждению были хотя бы в некоторой степени так же продвинуты, как это имеет место в отношении охлаждения водой, то этот вывод Курчатова в отношении агрегата с тяжёлой водой и гелиевым охлаждением также не вызывал бы возражений…

Считаю, что агрегат № 7 с охлаждением продуктом 180, хотя он, может быть, не будет прототипом будущего агрегата с продуктом 180, следует построить. Агрегат № 7 в отражателе: 1) даст возможность получать 8–10 г АП-3 в сутки, что невозможно в агрегате „А“; 2) даст опыт для работы агрегата № 7 с газовым охлаждением; 3) впоследствии его можно переключить на превращение А-95 или некондиционного плутония в АП-3“.

15 ноября 1948 г. НТС ПГУ, заслушав записку Курчатова и сообщение Алиханова, принял следующее решение (А-95 — обогащеный уран, АП-3 — уран-233):
„1. Учитывая, что первый промышленный агрегат с А-9 и продуктом 180 необходим для проверки систем этого типа, а также даёт возможность проверки на этом агрегате многих инженерных вопросов, связанных с проектированием систем с применением Б-9 и продукта 180, являющимися перспективными системами, что подтверждается академиком И.В. Курчатовым, принять предложение академика А.И. Алиханова, одобренное секцией № 1, о строительстве первого промышленного агрегата с А-9 и продуктом 180, с размещением агрегата № 7 на площадке комбината № 817.

2. В связи с тем, что использование Б-9 в качестве исходного материала в ядерных реакторах значительно расширяет сырьевую базу, хотя и требует создания систем значительно большей мощности, принять предложение академика И.В. Курчатова о необходимости усилить научно-исследовательские, экспериментальные и проектные работы, связанные с разработкой и проектированием систем ядерных реакторов с Б-9, продуктом 180 и гелиевым охлаждением.

3. Считая, что проблема использования Б-9 в настоящее время является основной среди других задач научно-исследовательских и инженерных разработок, подтвердить Лаборатории № 3 АН СССР, что научно-исследовательские и экспериментальные работы, связанные с использованием Б-9 в ядерных реакторах, являются важными и должны, выполняться лабораторией в первоочередном порядке“.
Строительство реактора № 7 началось 6 июня 1949 г. и было закончено 23 сентября 1951 г., что являлось рекордным. Основной трудностью при монтаже было обеспечение необходимой плотности коммуникаций и оборудования. Реактор с обслуживающими системами был размещён в здании, имеющем подземное исполнение с относительно небольшим заглублением. Основным узлом реактора являлся герметичный корпус из алюминиевого сплава диаметром 2,8 м и высотой 3,4 м с верхней защитной крышкой, через которую производилась установка и извлечение технологических каналов, а также их загрузка рабочими блоками. Выгрузка рабочих блоков осуществлялась вниз с последующей их передачей в транспортную галерею для выдержки перед отправкой на радиохимический завод. Охлаждение рабочих блоков осуществлялось тяжёлой водой, циркулирующей по замкнутому контуру. Нагретая тяжёлая вода охлаждалась в теплообменниках простой водой (дистиллятом) второго контура, который, в свою очередь, отдавал своё тепло озёрной воде. Таким образом, теплопередающая система реактора 7 (OK-180) состояла из трёх контуров: двух замкнутых и одного разомкнутого, исключая попадание радиоактивности в промышленное озеро.

В середине августа 1951 г. на комбинат № 817 выехала группа сотрудников ПГУ и Лаборатории № 3 под руководством Ванникова для ознакомления с ходом монтажных работ и организацией пусконаладочных работ на реакторе № 7. 4 ноября 1951 г. Славский, Музруков, Алиханов, Мишенков направили Берии докладную записку о результатах пуска реактора № 7, в которой отмечалось:
„Завод № 3 пущен в эксплуатацию 18.10.1951 г., и с 29.10.1951 г. агрегат работает на проектной мощности. За этот период агрегат работал нормально и спокойно.

Особенностью агрегата № 7 по сравнению с находящимся в эксплуатации агрегатами типа „А“ состоит в следующем:

1. Общая загрузка металла в этом агрегате составила 14,4 т против 115–120 т на агрегатах типа „А“ на такую же мощность. Вследствие этого теплонапряжённость металла в агрегате № 7 8,3 тыс. кВт-т, что приблизительно в 5,5 раза выше, чем в агрегате „А“.

Кроме того, теплосъём с 1 кв. м поверхности блочка равен 1000000 калорий, что значительно выше удельного теплосъёма, принятого в технике атомных и обычных котлов.

2. В агрегате № 7 можно более глубоко вырабатывать уран-235 из природного урана, тем самым удельный расход урана на тонну выпускаемой продукции будет меньшим, чем в агрегате типа „А“.

Полагаем, что агрегат № 7 сможет работать на регенерате от агрегатов типа „А“, которые так не могут работать.

3. Проектом агрегата № 7 предусмотрена возможность работы на других процессах: по получению урана-233 или иттрия при работе на обогащённом металле“.
В докладной записке также сообщалось:
„Научное руководство пусконаладочными работами и в первый период эксплуатации обеспечивала группа квалифицированных работников Лаборатории № 3 во главе с академиком А.И. Алихановым: Владимирский В.В., Никитин С.Я., Галанин А.Д., Зинченко А.В., Бургов Н.А., Петров П.А. и Гаврилов С.А. (гл. инженер опытной установки 7). С начала пусконаладочных работ установлено круглосуточное дежурство в качестве ответственных руководителей Алиханова А.И., Владимирского В.В., Никитина С.Я., Гаврилова С.А..

Инженерно-технические кадры на все рабочие места завода № 3 укомплектованы. Значительная часть инженерно-технических кадров завода № 3 прошла стажировку на действующих заводах и специальную техническую учёбу по изучению оборудования и систем…“
В конце записки было указано, что в течение 1952 г. реактор продолжит работать в режиме производства плутония с загрузкой природного урана, а затем будет переведён на обогащённый уран для получения трития или урана-233.

В режиме производства плутония реактор эксплуатировался до июля 1953 г., затем был переведён в ториевый режим для накопления урана-233 с загрузкой блоками 2%-го обогащения и ториевыми блоками, а спустя некоторое время — в тритиевый режим. Эксплуатация реактора № 7 завершилась в 1965 г., после чего он был выведен из эксплуатации и демонтирован. В результате его работы накоплен ценный опыт, использовавшийся при разработке других промышленных тяжеловодных реакторов.

20 мая 1949 г. Совмин СССР принял решение о строительстве второго промышленного тяжеловодного реактора 7А (ОК-190), который отличался от реактора 7 тем, что диаметр и высота корпуса были на 0,5 м больше. Он был размешён в подземном здании, примыкавшем к зданию реактора 7, что удешевляло их эксплуатацию за счёт использования общих вспомогательных систем. Строительство было закончено 29 октября 1955 г., а 27 декабря 1955 г. реактор был введён в эксплуатацию и проработал до октября 1965 г. в режиме накопления плутония, трития и различных изотопов.

Таким образом, академик А.И. Алиханов и коллектив Лаборатории № 3 в годы работ над Атомным проектом внесли неоценимый вклад в разработку и эксплуатацию тяжеловодных реакторов, которые имели ряд важных физических преимуществ по сравнению с уран-графитовыми и которые сыграли большую роль в решении задач производства делящихся материалов для ядерного оружия.


Бюллетень о атомной энергии №3, 2004
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 03.08.2010, 16:45   #64
Билли Бонс
Администратор
 
Аватар для Билли Бонс
 
Регистрация: 15.09.2009
Адрес: Эстония, Таллин
Сообщений: 3,450
Сказал(а) Фууу!: 3
Сказали Фууу! 1 раз в 1 сообщении
Сказал(а) спасибо: 223
Поблагодарили 1,028 раз(а) в 713 сообщениях
Билли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордится
По умолчанию Укрощение ядра. Страницы истории ЯО СССР



В книге систематизирована открытая информация по различным вопросам истории ядерного оружия и ядерной инфраструктуры СССР. Ее проблематика включает также ряд аспектов развития ядерных взрывных технологий в мирных целях, влияния договорного процесса на развитие ядерного оружия и изложение ряда вопросов развития ядерной энергетики. Значительное внимание уделено первому этапу - созданию ядерного и термоядерного оружия СССР и основ ядерной инфраструктуры. Ряд вопросов рассмотрен в свете развития ядерных программ США, которые стимулировали соответствующие работы в СССР. Излагаются различные проблемы, связанные с развитием ядерных вооружений в последнее время.

В книге использованы материалы "Аналитического центра по проблемам нераспространения" (г. Саров).

Скачать книгу "Укрощение Ядра" в формате pdf можно отсюда.

Для просмотра книги Вам понадобится Adobe Acrobat Reader, который можно бесплатно скачать отсюда.
__________________
Мы из Советского Союза. Прибыли по культурному обмену. Наши знают где мы.
Билли Бонс вне форума   Ответить с цитированием
Пользователь сказал cпасибо:
skroznik (03.08.2010)
Старый 17.08.2010, 16:27   #65
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Хранитель атомной бомбы


Владимир Губарев (журналист)



Первый научный руководитель Российского Федерального ядерного центра „Челябинск-70“ Кирилл Иванович Щёлкин (1911–1968).

Именно он взорвал нашу первую атомную бомбу. И вторую тоже. И третью. И все остальные, вплоть до термоядерной. Другим не доверили, только ему — Кириллу Ивановичу Щёлкину.

Он был другом и соратником Курчатова, вместе с ним, Харитоном, Зельдовичем и Сахаровым получал звёзды Героя Социалистического труда. Их было у него три! Щёлкин создал „Челябинск-70“ — второй ядерный центр на Урале, который не только стал конкурентом „Арзамаса-16“, но и по многим позициям опередил его.

И вдруг, это было в сентябре 1960 года, научный руководитель и главный конструктор „Челябинска-70“, член-корреспондент АН СССР, трижды Герой Социалистического труда К.И. Щёлкин уходит со всех постов. Его полностью отлучают от проблем, связанных с созданием ядерного оружия, более того, лишают права не только получать информацию в этой области, но даже посещать ядерные центры, в которых проработал большую часть своей жизни.

Что же произошло? По официальной версии, здоровье Кирилла Ивановича Щёлкина резко ухудшилось и он попросил освободить его от занимаемых должностей. Не могу сказать, что оснований для такого утверждения не было. Умер Игорь Васильевич Курчатов — слишком дорого достались ему создание первого промышленного реактора и получение плутония для атомной бомбы. Безрассудное отношение к собственному здоровью, работа под лозунгом „бомбу любой ценой“, столь популярным в конце 1940-х годов, начали сказываться спустя десять лет. Медики били тревогу: инфаркты, инсульты, раковые заболевания обрушились на создателей атомного оружия. Конечно, Щёлкин не стал исключением. Но тем не менее уход его из „Атомного проекта“, столь резкий и неожиданный, нельзя объяснить только ухудшением состояния здоровья. Причины здесь гораздо глубже.

К началу 1960-х годов наступило „горячее время“. Ядерные испытания шли непрерывно, создавались всё более мощные заряды и „изделия“. В сущности, происходило то, что чуть позже назовут „ядерным безумием“. Против него выступили сами создатели сверхмощного оружия во главе с А.Д. Сахаровым. Насколько мне известно, Кирилл Иванович Щёлкин тоже не соглашался с таким развитием „Атомного проекта“. К сожалению, пока документов, подтверждающих или опровергающих его точку зрения, я не обнаружил (возможно, он заявил об этом устно), но из рассказов соратников и учеников Щёлкина вольно или невольно напрашивается вывод о том, что он был против испытания мощных и сверхмощных ядерных зарядов.

Почему? Для ответа на этот вопрос нужно вернуться в то время, когда атомное оружие в нашей стране только начинали создавать.

Говорят, экспериментатором нужно родиться. Пример Щёлкина — тому подтверждение. Ещё будучи аспирантом Института химической физики в Ленинграде, он провёл ряд оригинальных исследований и сложных экспериментов. Особенно его интересовали горение и детонация газов. Щёлкин будто чувствовал, что газодинамика лежит в основе создания ядерного оружия, и шёл навстречу своей судьбе. В 1938 году он защитил кандидатскую диссертацию и стал старшим научным сотрудником. Работу над докторской прервала война. В июле 1941 года Щёлкин добровольцем ушёл в народное ополчение. Вряд ли судьба уберегла бы его, если бы Президиум Академии наук СССР не обратился к Сталину с просьбой вернуть из армии наиболее одарённых учёных. Верховный главнокомандующий поддержал Академию, и среди тех, кого отозвали с фронта, оказался молодой учёный Кирилл Щёлкин.

В ноябре 1946 года Щёлкин защитил докторскую диссертацию на тему „Быстрое горение и спиновая детонация газов“. Эта его научная работа прямого отношения к атомной бомбе не имела, но тем не менее сыграла определяющую роль в его дальнейшей судьбе. Когда подбирали специалиста, на которого можно было бы возложить всю экспериментальную отработку атомной бомбы, выбор пал на Щёлкина. В „Атомный проект“ его взяли благодаря академику Н.Н. Семёнову. Случилось это в марте 1947 года. Щёлкин сразу стал заместителем научного руководителя и заместителем главного конструктора ядерного центра „Арзамас-16“, то есть „левой“ и „правой“ рукой Ю.Б. Харитона.

Известно, что его принял Сталин и они долго беседовали один на один. Кирилл Иванович открыто вспомнил об этом разговоре лишь однажды. Это было вечером 29 августа 1949 года, в день первого успешного взрыва атомной бомбы, когда ведущие учёные, конструкторы и испытатели отмечали это грандиозное событие.

Испытатель В.И. Жучихин.

Работавший со Щёлкиным долгие годы В.И. Жучихин вспоминает:

„Тогда впервые мы услышали из уст Кирилла Ивановича о том, каким образом формировался коллектив нашего института. Занимались этим делом по личному поручению Сталина высокопоставленные чиновники ЦК КПСС. Они отобрали известных учёных, партийных руководителей и директоров крупных производств — тех, кто зарекомендовал себя как талантливый организатор и высококвалифицированный специалист. Однако Щёлкин, которому Сталин предоставил право принимать окончательное решение по кадрам по своему усмотрению, почти все кандидатуры отверг. Он считал, что, если собрать под одной крышей заслуженных деятелей науки и видных руководителей, они скорее заведут междоусобную полемику, нежели объединят свои усилия в работе. Щёлкин решил, что поиском подходов к решению совершенно новой для всех очень сложной атомной проблемы должны заниматься молодые учёные. Они не испорчены именитым положением, им присущи задор, смелость, желание рискнуть, а без этих качеств в данном случае нельзя было обойтись“.

Как известно, огромное количество данных об атомной бомбе было получено по линии разведки из Америки. Только Кириллу Ивановичу из этого „разведывательного пирога“ достались „крохи“. Эксперимент не спрячешь в потайном контейнере, не провезёшь через границы, не переправишь по радиосвязи. Его нужно было ставить „с нуля“, а потому испытательный отдел, возглавляемый Щёлкиным, быстро расширялся: если в марте 1947 года в нём кроме начальника числился один лишь Виктор Жучихин, то уже через год здесь работали и учёные, и конструкторы, и инженеры, и высококлассные механики и рабочие.

В середине 1948 года испытатели провели первый эксперимент с натурным зарядом, в котором будущую плутониевую начинку заменял алюминиевый керн. Первый опыт, естественно, был неудачный: „шарик“ превратился в бесформенную массу, что свидетельствовало о непонимании процесса развития фронта ударной волны и неотработанности фокусирующих элементов. Второй опыт, третий — снова неудачи. В то время на многочисленных испытательных площадках „Арзамаса-16“ что-то постоянно взрывалось и ломалось.

Из воспоминаний В.И. Жучихина: „Меня каждый раз поражал необычайный оптимизм Щёлкина. Казалось, его больше радовал отрицательный результат, нежели положительный. После очередного срыва он говорил нам: всё идёт хорошо, в науке не бывает так, чтобы новое давалось в руки само собой, хочешь получить желаемый результат, нужно попотеть, а если сразу все идёт хорошо — ищи ошибку в своей работе. И эта, казалось бы, странная логика всегда подтверждалась на практике“.

В конце концов, группа испытателей под руководством К.И. Щёлкина добилась поставленной цели: алюминиевый керн, имитирующий ядерный заряд, после взрыва остался целым и сохранил идеальную форму. Это означало, что „обжатие“ шарика проходило равномерно. Керн разогревался до белого каления, и испытатели — высший шик! — прикуривали от него папиросы…

Так выглядела 37-метровая металлическая башня в центре опытного поля Семипалатинского полигона перед испытанием атомной бомбы РДС–1.

Напряжение возрастало с каждым днём. Щёлкин понимал, что результат первого испытания атомной бомбы во многом будет зависеть от него и его команды. Интересная деталь: когда забирали бомбу из сборочного цеха, чтобы везти на полигон, именно Щёлкин последним расписался „в её получении“, взял, так сказать, под свою ответственность. Потом над ним подшучивали: а куда ты дел атомную бомбу, за которую расписался? В документах полигона до сих пор значится, что за такое-то „изделие“ (следует номер и шифр) ответственен К.И. Щёлкин.

В день испытания, 29 августа 1949 года, в 4 часа утра бомбу подняли на башню. Через час началось снаряжение заряда капсюлями-детонаторами. Первый поставил Кирилл Иванович, а остальные, под его контролем, Г.П. Ломинский и С.Н. Матвеев. В 5 часов 40 минут снаряжение заряда было закончено. Последним башню покинул Щёлкин.

Много лет атомным и термоядерным изделиям присваивали индекс „РДС“. Как только не расшифровывали эти три буквы! Появилась даже такая версия: „Ракетный двигатель Сталина“. На самом деле „РДС“ — это „Россия делает сама“. Так предложил назвать бомбу К.И. Щёлкин ещё до её взрыва. Берия доложил Сталину, тот „благословил“, и „изделия“ среди прочих шифров и номеров приобрели индекс „РДС“.

Все заметили, как волновался К.И. Щёлкин в те минуты, когда осуществлял подрыв первой атомной! Рядом с ним на столе стоял флакон валерьянки, и по бункеру распространялся её устойчивый запах… Но всё кончилось благополучно. Ядерный гриб над Семипалатинским полигоном возвестил о начале новой, атомной, эры в СССР.

Как ни странно, все, кто контактировал с Кириллом Ивановичем в то время, запомнили его по-разному. Вот, к примеру, свидетельство одного из его ближайших сотрудников:

„Он был скуп на похвалу, но внимание его к каждому сотруднику было видно всем. Когда Кирилл Иванович был доволен людьми, результатами их работы, на лице его сияла радость. Неудовольствие, вызванное, как правило, неисполнительностью или нечестностью подчинённых, обычно выражал словами: „Я-то на вас надеялся, а вы меня подвели“. Даже самые чёрствые люди воспринимали такие замечания значительно острее, чем грубый разнос или даже наложенное взыскание“.

По-иному воспринимали Щёлкина военные на полигоне. Инженер-полковник С.Л. Давыдов вспоминает:

„Щёлкина я увидел тогда впервые и не знал, что до прихода в КБ он занимался наукой в Институте химической физики. Первое впечатление от встречи было не в его пользу. Высокий, широкоплечий, полный, с громадными кистями рук, с массивной коротко стриженной головой на толстой шее, с крючковатым носом и вызывающе дерзким выражением больших круглых глаз, с походкой вразвалку, в неимоверно свободном пиджаке, в широченных брюках, болтающихся вокруг ног, и в сандалиях, в сдвинутой набок шляпе с загнутыми вниз полями он меньше всего походил на учёного. Да и угловатая манера держаться и разговаривать, бесцеремонность обхождения с людьми вызывали настороженность и отрицательное отношение к нему. Правда, при дальнейшем общении эти его черты отступили на второй план, и я всё больше проникался уважением к Кириллу Ивановичу, но первое впечатление не проходило“.

Щёлкин не умел заботиться о том, чтобы его „хорошо воспринимали“, и, возможно, пренебрежение к собственному виду и манерам, на что больше всего обращали внимание партийные и государственные чиновники, сказалось на его дальнейшей судьбе. Кирилл Иванович предпочитал идти напролом, если видел, что интересы дела и государства требуют именно этого.

В середине пятидесятых К.И. Щёлкин выступил инициатором создания второго ядерного оружейного центра на Урале и стал его первым научным руководителем. Почему он настоял на таком решении? Об этом мне рассказал нынешний научный руководитель „Челябинска-70“ академик Е.Н. Аврорин:

— Раньше не очень было принято задавать вопросы, а когда ситуация изменилась, я поинтересовался у Ю.Б. Харитона: с какой целью организовали второй институт — чтобы сохранить хотя бы один ядерный центр в случае войны или чтобы между ними было соревнование? Харитон сказал, что, по его мнению, с самого начала было понятно, что элемент соревновательности полезен и необходим. По крайней мере, он и Щёлкин это хорошо понимали.

„Челябинск-70“ стал дублёром „Арзамаса-16“, — продолжил свой рассказ академик Аврорин. — Между двумя ядерными центрами завязалось соревнование, своеобразная конкуренция. Кирилл Иванович Щёлкин стал научным руководителем и главным конструктором „Челябинска-70“ и в течение самых трудных первых пяти лет возглавлял его. Игорь Васильевич Курчатов ему очень доверял. Щёлкин был великолепным физиком. В нашей области его идеи до сих пор развиваются. Занимаясь детонацией, он обнаружил не известные ранее явления, названные впоследствии „детонациями Щёлкина“… Вообще, на руководителей „Челябинску-70“ везло. Среди них не было высокомерных людей, они жили в коллективе, много внимания уделяли образованию и воспитанию сотрудников. Рабочая атмосфера всегда была творческой, интересной“.

Академик Л.П. Феоктистов, много лет проработавший и в „Арзамасе-16“, и в „Челябинске-70“, тоже интересовался историей „Атомного проекта“. Вот его мнение:

„О причинах разделения старого „объекта“ и возникновения нового можно только догадываться. Назывались стратегические соображения: два — не один, подальше от западных границ. Но, думается, истинная причина создания второго ядерного центра более прозаична: нужен был конкурент, чтобы „старый кот не дремал“. Собственно говоря, такое было не внове. Во всех сложных производствах стремились исключить монополизм: в авиации, ракетостроении, на морском флоте. В довольно подробных „Воспоминаниях“ А.Д. Сахарова не нашлось места, чтобы оценить творческие достижения нашего института. Он пишет: „Сложные взаимоотношения со вторым „объектом“ во многом определили наш „быт“ в последующие годы… Министерские работники между собой называли второй „объект“ „Египет“, имея в виду, что наш — „Израиль“…“ Что можно сказать по этому поводу? О такой терминологии острословов министерства или кого-то другого я и, думаю, многие мои товарищи впервые узнали из книги А.Д. Сахарова.

В начале 1960-х годов по совершенно не ясным до настоящего времени причинам репрессии подвергся научный руководитель „Челябинска-70“, очень сильный учёный и организатор Кирилл Иванович Щёлкин… Я не помню, чтобы подобная участь постигла кого-либо из научного руководства КБ–11. И Сахаров (в своё время) и Харитон имели доступ к самым высоким ступенькам власти, тогда как возможности руководителей „Челябинска-70“ всегда были значительно более ограниченными…“


Пожалуй, сегодня уже можно более или менее точно сказать, что именно позиция К.И. Щёлкина в вопросе о судьбе ядерного оружия сыграла свою роль в освобождении его от работы „по состоянию здоровья“. В то время разработки А.Д. Сахарова положили начало „эре сверхмощных зарядов“. Её кульминацией стало повергшее весь мир в ужас испытание 50-мегатонной бомбы на Новой Земле 30 октября 1961 года. Шла работа и над 100-мегатонным зарядом, по мощности в несколько тысяч раз превосходящим бомбу, сброшенную на Хиросиму. Появление 100-мегатонного заряда поставило планету на грань мировой войны во время Карибского кризиса. „Ядерное безумие“ властвовало над миром. Диссонансом звучал голос одного из создателей советского ядерного оружия Кирилла Ивановича Щёлкина, который утверждал, что необходимо иметь лишь небольшие ядерные заряды: „Разве для такого большого города, как Москва, недостаточно взорвать бомбу мощностью 20 или 50 килотонн, чтобы деморализовать население, подавить связь, управление? Преимущество небольших зарядов огромно. Их при необходимости мы сделаем вместе с ракетой у нас на Урале, в тех же Каслях“.

Мнение К.И. Щёлкина противоречило доктрине того времени, и от него избавились. Уже не было И.В. Курчатова, который конечно же не допустил бы увольнения Щёлкина, а другие руководители „Атомного проекта“ видели в нём лишь конкурента и „неуживчивого“ человека. Обстановка в мире изменилась лишь в 1963 году, когда был подписан договор между СССР, США и Великобританией о введении моратория на испытания ядерного оружия в трёх средах — в атмосфере, в космосе и под водой. Правда, нельзя сказать, что впоследствии оно неукоснительно соблюдалось обеими сторонами.

После увольнения Кирилл Иванович Щёлкин жил в Москве, был профессором Московского физико-технического института. Мало кто из студентов знал, что им преподаёт человек, который на заре атомного века во время испытаний последним уходил от атомных и термоядерных „изделий“.

Однажды, это было в 1968 году, я пригласил Кирилла Ивановича в Дом журналистов на встречу с научными обозревателями центральных газет. Формальным поводом для приглашения послужила его книга „Физика микромира“, которую учёный только что написал. Несколько раз мы пытались завести разговор об атомном оружии, но ни единого слова о нём Кирилл Иванович так и не сказал…

Я провожал его к машине.

— Извините, — сказал он, — я не имею права говорить об оружии. Но обещаю, когда это будет возможно, я расскажу всё подробно…

Пожалуй, это единственное обещание, которое он не смог выполнить. Через несколько дней К.И. Щёлкина не стало.

Последний раз редактировалось skroznik; 05.03.2015 в 14:08.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Пользователь сказал cпасибо:
zlin (17.08.2010)
Старый 26.11.2010, 12:32   #66
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

..............
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 08.12.2010, 22:03   #67
Билли Бонс
Администратор
 
Аватар для Билли Бонс
 
Регистрация: 15.09.2009
Адрес: Эстония, Таллин
Сообщений: 3,450
Сказал(а) Фууу!: 3
Сказали Фууу! 1 раз в 1 сообщении
Сказал(а) спасибо: 223
Поблагодарили 1,028 раз(а) в 713 сообщениях
Билли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордитсяБилли Бонс за этого человека можно гордится
По умолчанию "Когда Россия будет иметь атомную бомбу?"

Очень интересная книжка под названием "Когда Россия будет иметь атомную бомбу?". Издание Государственного издательства иностранной литературы 1948 года. В ней американские специалисты Хогертон и Рэймонд доказывают, что при нашем уровне экономики и техническом развитии у нас атомная бомба должна появиться не ранее 1954 года (а мы испытали первую атомную бомбу через год после выхода этой брошюры в 1949 году).




Подробно описываются все сложности при производстве бомбы. Становится ясно, почему членство в ядерном клубе могут позволить себе только очень высокоразвитые державы. Вот, например, выдержка: "...наиболее трудной проблемой была разработка "перегородки". Эта перегородка имеет, примерно, около ста миллионов отверстий на квадратный дюйм - отверстий настолько малого размера, что их невозможно увидеть..."

Скачать можно отсюда
__________________
Мы из Советского Союза. Прибыли по культурному обмену. Наши знают где мы.
Билли Бонс вне форума   Ответить с цитированием
Пользователь сказал cпасибо:
skroznik (09.12.2010)
Старый 09.12.2010, 04:53   #68
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: "Когда Россия будет иметь атомную бомбу?"

Цитата:
Сообщение от Билли Бонс Посмотреть сообщение
Очень интересная книжка под названием "Когда Россия будет иметь атомную бомбу?". Издание Государственного издательства иностранной литературы 1948 года.
Это легендарная книга. Сталин ее изучил вдоль и поперек - с тучей собственных его пометок когда-то видел эту книгу на фотографиях...
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 07.02.2011, 22:03   #69
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Игорь Евгеньевич Тамм как создатель атомного оружия.

Из воспоминаний физиков Арзамаса-16.

Академик РАН Ю. Б. Харитон
доктор физико-математических наук В. Б. Адамский
доктор физико-математических наук Ю. А. Романов
кандидат физико-математических наук Ю. Н. Смирнов


Нет никакой возможности рассказать в этой статье о многообразных чертах выдающейся личности Игоря Евгеньевича Тамма. Остановиться на его крупнейших открытиях в области физики элементарных частиц и физики твёрдого тела. Отразить его редкостное человеческое обаяние, мужество и принципиальность, рассказать о его интереснейших альпинистских походах, о роли в развенчании Лысенко, о взаимоотношениях с учёными и многом другом.

Не сомневаемся, что обо всех этих сторонах личности и о жизни Тамма написано другими авторами этого номера журнала. Позволим себе сосредоточиться на роли Игоря Евгеньевича в создании первой советской водородной бомбы.


Эта роль долго замалчивалась по режимным соображениям. В литературе можно было встретить лишь туманные упоминания о периоде жизни Тамма (1950–1953) в закрытом городе Арзамас-16. Однако для многих были очевидны тесные контакты И.Е. Тамма с руководителем советской атомной программы И.В. Курчатовым.

Игорь Евгеньевич по тогдашним меркам был человеком весьма „сложных“ анкетных данных. И вряд ли стоит сомневаться, что его вовлечение в атомные дела было не только следствием его высочайшей научной репутации, но, очевидно, и сильной поддержки со стороны Игоря Васильевича.



В лесу под Арзамасом-16. Фото Ю.Б. Харитона

„Я догадываюсь,— вспоминает Е.Л. Фейнберг,— что привлечение Игоря Евгеньевича состоялось только благодаря удивительным качествам Игоря Васильевича. Ведь на моих глазах в сентябре 1943 года прошли выборы в академики на одно вакантное место по специальности „экспериментальная физика“. Были два претендента — А.И. Алиханов и И.В. Курчатов. У Алиханова были обвораживающие черты личности и он умел просто и очень убеждающе рассказывать про свою физику. Игорь Евгеньевич был его — а не Курчатова — горячим поклонником. Поэтому он развил бешеную агитацию, чтобы избрали Алиханова. И преуспел: академиком стал Алиханов! Тогда правительство ввело дополнительное место, на которое и избрали Курчатова… При этих условиях Игорь Васильевич мог бы быть обижен на Игоря Евгеньевича и это сказалось бы на их взаимоотношениях. Но для Курчатова — человека широких взглядов и здравого понимания — главным всегда было дело, и он сознавал, что такая большая сила, как Тамм, не может оставаться в стороне. Результат получился, конечно, блестящий!“

По постановлению правительства в 1948 г. для расширения исследований по водородной бомбе была создана специальная группа под руководством И.Е. Тамма в Физическом институте Академии наук СССР. К этому времени в течение нескольких лет проблемой водородной бомбы уже занимался коллектив Я.Б. Зельдовича в Институте химической физики.



В 1958 году И.Е. Тамм, П.А. Черенков и И.М. Франк получили Нобелевскую премию по физике

Вскоре молодые ученики И.Е. Тамма — А.Д. Сахаров и В.Л. Гинзбург — предложили две кардинальные идеи. Эти идеи и легли в основу первого термоядерного заряда — „слойки“,— испытанного 12 августа 1953 г.

Дела продвигались настолько успешно, что Игорь Евгеньевич весной 1950 г. вместе с А.Д. Сахаровым и Ю.А. Романовым переехал работать на объект — в нынешний Арзамас-16. Он был зачислен в штат сотрудников объекта с 23 марта 1950 г.

Как было заведено, Игорь Евгеньевич 8 апреля 1950 г. заполнил здесь стандартную анкету и составил краткую автобиографию, где указал, что „в ВКП(б) не состоял“. А на вопрос, „состоял ли в других партиях, в каких именно, с какого и по какое время“, ответил: „с 1915 г. по апрель 1918 г. был меньшевиком-интернационалистом“. Он написал, что в 1913–1914 гг. учился в Эдинбургском университете в Англии, что бывал в зарубежных научных командировках. В анкете указано также: „Владею хорошо английским, французским, немецким, владею слабо украинским, итальянским, голландским“. В его автобиографии читаем: „В 1941 году ввиду тяжёлой болезни матери и инвалидности моей сестры Татьяны отец с моей матерью и сестрой не смог эвакуироваться из Киева. При немцах он работал на заводе „Большевик“ техническим переводчиком. Мать моя умерла в 1943 году. В 1944 году отец и сестра Татьяна были привлечены к ответственности по обвинению в том, что они были „фольксдойче“. Сестра три месяца находилась под арестом, после чего она была освобождена и обвинение с неё и отца было снято… Брат мой Леонид Евгеньевич Тамм, инженер-химик, в 1936 году был арестован и осуждён на 10 лет по 58 статье. Умер в заключении в 1942 году…“

Спойлер:
Конечно, подобные анкетные данные в сталинскую эпоху не предвещали ничего хорошего. Тем мужественнее выглядит гражданская позиция Игоря Евгеньевича в истории, которая случилась на этом сверхсекретном, режимном объекте. В январе 1951 г. спецслужбы установили, что возглавлявший математическую группу М.М. Агрест — глубоко верующий человек. Более того, оказалось, что в 15 лет он стал дипломированным раввином и у него чуть ли не обнаружились родственники в Израиле! Было принято решение, по которому Агрест „должен быть устранён из объекта в течение 24 часов“. Н.Н. Боголюбов, Д.А. Франк-Каменецкий и И.Е. Тамм были возмущены бесчеловечностью этого решения и открыто выразили свой протест. О „24 часах“ речи больше не шло. Но поддержка Агреста этим не ограничилась. Андрей Дмитриевич Сахаров предоставил в распоряжение его многочисленной семьи свою пустовавшую в то время московскую квартиру. А Игорь Евгеньевич „демонстративно громко заявлял на службе, что сегодня он раньше кончает работу и идет помогать“ уезжающему коллеге укладывать вещи.

Приезд на объект Тамма с группой молодых сотрудников и новыми идеями по созданию водородной бомбы чрезвычайно усилил это важнейшее направление работы. Но не менее важным было то, что в новый коллектив физиков-теоретиков, который возглавил Игорь Евгеньевич, он вдохнул дух творчества и самоотверженного труда, заложил в нём культуру высочайшего профессионализма. Очень скоро это подразделение выросло в особый сектор, полностью специализировавшийся на разработке и совершенствовании термоядерного оружия. С отъездом И.Е. Тамма этим сектором в течение 15 лет руководил Сахаров.

При разработке конструкции водородной бомбы физикам-теоретикам надо было решать сложнейшие задачи: в ней, при использовании в качестве „запала“ атомного заряда, развиваются процессы, далеко выходящие за возможности любых мыслимых лабораторных экспериментов. Как подступиться к анализу первых мгновений за атомным взрывом? Даже постановка этих задач казалась тогда чрезвычайно трудной и необозримой. Никогда раньше подобных задач не решали. Ещё в „московский“ период, приступая к этим задачам, Игорь Евгеньевич (естественно, с разрешения руководства атомного ведомства) даже приглашал для их обсуждения В.А. Фока, крупнейшего физика и виртуознейшего математика. Однако к существенным результатам это не привело.

Главный и очень трудный вопрос заключался в том, как инженерные конструкции и зарождавшиеся новые технические идеи перевести на язык физики. Как развивающиеся при взрыве процессы сформулировать в терминах и уравнениях конкретной, решаемой математически задачи и результат довести до числа. Начальный взрыв атомного заряда по существу — „особая точка“, и надо было суметь „выйти“ из неё. Игорю Евгеньевичу благодаря его исключительной физической интуиции удалось это сделать, и именно он первый выполнил этот важнейший расчёт.

Уже на этой стадии Тамм почувствовал, что новые задачи потребуют огромной вычислительной работы. Оказавшись на объекте, Игорь Евгеньевич устанавливает тесный рабочий контакт с математиками, которыми руководил Андрей Николаевич Тихонов. Этот шаг во многом предопределил творческое взаимодействие двух коллективов и последующий успех.
„Первый раз Игорь Евгеньевич пришёл к нам,— вспоминает В.Я. Гольдин, один из ближайших сотрудников А.Н. Тихонова,— вскоре после начала работ по „слойке“. Наша организация называлась „Лаборатория № 8“ и размещалась тогда на улице Кирова, в здании напротив Кривоколенного переулка. Лаборатория была составной частью Геофизической комплексной экспедиции, созданной для поиска урана и входившей в состав Геофизического института Академии наук. Мы оказались в этом здании осенью 1948 г., а совсем незадолго перед этим у нас стало налаживаться взаимодействие по атомной тематике с группой Л.Д. Ландау. В нашем распоряжении было четыре или пять комнат на первом этаже, а весь коллектив, кроме А.Н. Тихонова, А.А. Самарского, Н.Н. Яненко, Б.Л. Рождественского и меня, включал 30–40 молодых вычислителей, в основном девушек, работавших до 1954 г. на „мерседесах“.

Игорю Евгеньевичу объяснили, как нас разыскать: напротив Кривоколенного переулка надо войти во двор и, увидев вывеску „Мелкооптовая овощная база“, зайти в довольно неряшливый, тёмный коридор. Дверь на базу будет направо, а к нам — налево. Наше помещение по очереди „охраняли“ весьма спокойные тётушки, естественно, без оружия. Но „бдительность“ проявлял даже Андрей Николаевич. Однажды он увидел вошедшую к нам кошку и, подойдя к ней, спросил: „А допуск где?..“ Нарушительница тут же стремглав выскочила через форточку…

В тот раз,— продолжает В.Я. Гольдин,— Игорь Евгеньевич довольно долго беседовал с Андреем Николаевичем. Все было страшно закрыто, и гость рассказывал нам только какие-то общие вещи. Затем, кроме Тамма, стали появляться А.Д. Сахаров и Ю.А. Романов. Наши задачи сильно усложнились, а много позже мы узнали, что работа связана с созданием термоядерной бомбы“.


С Ю.Б. Харитоном на даче в Жуковке. 1967 г.

Работая на объекте, Игорь Евгеньевич являлся ответственным лицом за новое важнейшее направление — создание водородной бомбы. Он присутствовал на всех совещаниях по этой тематике, включая совещания, проводившиеся высшими руководителями атомного ведомства. Архивы Арзамаса-16 хранят множество документов той поры, в том числе собственноручно написанные И.Е. Таммом. Здесь и докладные записки о состоянии работ, информационные отчёты, письменные доклады для высокого начальства. В этих, казалось бы, формальных по своему предназначению документах Игорь Евгеньевич неизменно проявлял большую чёткость и глубокое понимание обсуждаемого вопроса. Перед нами не казённые, бюрократические записки, а ясное изложение проблемы, перечисление основных трудностей и ближайших конкретных задач, которые затем обязательно решались. Какой разительный контраст с нынешней практикой, когда из года в год переписываются различные футуристические „документы“, а тем временем дело стоит на месте!

Игорь Евгеньевич обладал не только яркой физической интуицией и даром образного мышления. Он понимал все тонкости новой идеи и был в состоянии оценить её перспективность. Выше всего он ценил талант, а талантливые люди всегда находили у него поддержку. Поэтому общение с Игорем Евгеньевичем было бесценным для его сотрудников и коллег. Эти же качества делали его бесспорным авторитетом в глазах руководителей объекта и высокого начальства в Москве. Ведь только с годами Андрей Дмитриевич „научился“ достаточно ясно излагать свои мысли. А раньше его речь зачастую состояла из отдельных фраз, которые трудно было связать между собой. Положение спасали „переводчики“… В этой ситуации роль Игоря Евгеньевича, уверенного в правильности идей Сахарова, была исключительной и необычайно важной: он наглядно, доходчиво и всегда убедительно доводил до руководства и научной общественности новые предложения своего выдающегося ученика, тем самым спасая их и давая „зелёный свет“.

Тамм каким-то чудом ощущал внутренний пульс науки и воспринимал её как единое целое. Он чувствовал в ней границы возможного, даже когда для строгого формального доказательства не было всей совокупности аргументов. В этом отношении показательно его выступление на совещании у министра среднего машиностроения В.А. Малышева в начале 1954 г.

Совещание было посвящено проблеме создания водородной бомбы по схеме так называемой „трубы“. Долгое время это направление развивалось параллельно со „слойкой“ Сахарова. Вёл совещание Курчатов. Среди наиболее авторитетных участников были Тамм, Сахаров, Зельдович, Харитон, Ландау, Блохинцев, Франк-Каменецкий и другие физики. Несмотря на многолетние усилия, исследования по „трубе“ всё не давали определённых результатов. В дискуссии по докладам последним выступил Игорь Евгеньевич. Он обратил внимание на то, что во всех вариантах, которые докладывались, режим детонации в „трубе“, если он даже возможен, ограничен очень узкими рамками значений определяющих параметров. В том числе — диаметром „трубы“. То есть вероятность режима детонации в дейтерии в условиях „трубы“ очень низка. По его мнению, это и есть достаточное доказательство того, что режима детонации в такой схеме просто не существует. И нет нужды перебирать другие вариации параметров. Он добавил, что ситуация напоминает ему историю с вечным двигателем, когда Французская академия постановила считать невозможным его создание и впредь отказалась рассматривать какие-либо новые конкретные конструкции.

Игорь Евгеньевич вообще относился к той редкой категории учёных, которые при обсуждении трудных спорных вопросов выступают смело и даже порой резко, не боясь ошибиться или „подорвать“ свой авторитет. Он, как правило, и не ошибался в своих оценках. Кстати, в биографии „трубы“ это совещание оказалось последним, и дальнейшие работы было решено прекратить.

Игоря Евгеньевича всегда привлекали свежие, оригинальные мысли. Он воспринимал их с большой горячностью и темпераментом. Был чрезвычайно восприимчив к самой неожиданной идее, от кого бы она ни исходила — будь то профессионал или, на первый взгляд, совершенно случайный человек. Он не отмахнулся от полученного им летом 1950 г. (через посредничество секретариата Берии) письма никому неизвестного Олега Лаврентьева, служившего в сержантской должности на далёком Сахалине. Автор-самоучка предлагал использовать систему электростатической термоизоляции для получения высокотемпературной дейтериевой плазмы. Игорь Евгеньевич поручил молодому Сахарову разобраться в идее Лаврентьева. Позднее в своих воспоминаниях Адрей Дмитриевич писал, что этот „инициативный и творческий человек… поднял проблему колоссального значения“. Очень скоро Сахарову стало ясно, что на самом деле реальные возможности открываются с применением магнитной термоизоляции. Он и Игорь Евгеньевич приступили к интенсивным конкретным расчётам.

И.Е. Тамм с увлечением работал над этой проблемой. И не только потому, что она оказалась близка ему профессионально и он понимал её государственную важность. Новая задача давала выход его кипучей энергии, и он опять мог много работать. Им были получены здесь чрезвычайно важные результаты в описании кинетических процессов в магнитной ловушке, включая дрейф и диффузию. В том, что идея магнитного термоядерного реактора дошла до И.В. Курчатова и была воспринята,— также исключительно велика роль Игоря Евгеньевича.

Оценивая миссию Игоря Евгеньевича в Арзамасе-16, необходимо сказать, что сам факт появления на объекте столь выдающегося физика и необыкновенно яркого и цельного человека, работа бок о бок с ним в течение нескольких лет — уже все это имело огромное самостоятельное значение. То неуловимое, но глубокое по благотворности влияние, которое он оказывал при каждодневном контакте на своих коллег, дало свои замечательные результаты и на долгие годы предопределило атмосферу, стиль работы и результативность созданного им коллектива. Он как бы отвёл себе здесь роль дирижёра и созидателя, а прежде всего — руководителя и взял на себя всю полноту ответственности за успех нового важнейшего дела. Его непримиримость к любым формам научного шарлатанства, высочайшая требовательность к научной честности, умение видеть в первых сбивчивых и, быть может, робких предложениях своих молодых сотрудников проблески таланта и путей решения технической проблемы государственной важности — эти черты Игоря Евгеньевича вышли на объекте на первый план.

По существу, с огромной силой проявилась неожиданная черта его дарования, столь редкая для физика-теоретика его класса,— умение в интересах общего дела слиться в усилиях и поисках с сотрудниками, со всем коллективом. Он принадлежал к числу высших авторитетов и гарантов, которым доверяло административное руководство и министерства, и объекта, когда речь шла о перспективности и доброкачественности того или иного технического предложения и о компетентности их авторов. Одновременно вместе с Зельдовичем он пестовал молодых физиков-теоретиков, прививая им и поддерживая вкус к тонким проблемам современной физики „переднего края“ — будь то физика ядра или элементарных частиц. Это стало залогом высочайшего профессионализма, казалось бы, оторванных от „большой науки“ молодых талантов.

С появлением Тамма и его коллег (а надо заметить, что одновременно приехали и входили в его группу Н.Н. Боголюбов, В.Н. Климов и Д.В. Ширков) коллектив физиков-теоретиков объекта по своей мощи, может быть даже превосходил теоретические отделы, имевшиеся в то время в московских физических институтах, включая Институт атомной энергии. Недаром приезжавший на короткое время на объект И.Я. Померанчук то ли в шутку, то ли всерьёз как-то заметил, что в смысле кадров теоретической физики „Саров следует назвать Нью-Москва, а Москву — Старые Васюки или Старый Саров“. И действительно, коллектив теоретиков в ту пору достиг как бы „критической массы“ и приобрёл самодовлеющее значение, постепенно превратившись в своеобразный „мозговой трест“ Арзамаса-16.

До приобщения к атомной тематике, к объекту, Игорь Евгеньевич был связан только с той физикой, которая „делается на клочке бумаги“, на языке знаков и формул. На объекте он особенно ясно почувствовал и увидел, что существует иная область теоретической физики, которая требует инженерного подхода и проведения технических расчётов. Конечно, ему были чужды какие-то конкретные конструкции или схемы и он не рисовал „картинок“: Игорь Евгеньевич сосредоточивал своё внимание на физической, принципиальной стороне дела.

Он передавал свой богатейший опыт сотрудникам и прививал им вкус к пониманию прежде всего физической сути процессов, происходящих в той или иной конструкции. До сих пор эта черта представляет собой отличительную особенность воспитанников Игоря Евгеньевича, продолжающих трудиться на объекте.

В то время физики-теоретики работали с большим энтузиазмом и ничто, кроме личного интереса и любопытства, над ними не довлело. Это была коллективная работа, которая сама по себе вносила новую струю, в том числе и во взаимоотношения между сотрудниками. Справедливости ради надо сказать, что тогда и время было замечательное: куда ни ткни палкой — из неё вырастало дерево. К сожалению, ныне, когда развитие вычислительных средств достигло большого совершенства и компьютеры стали доступны, формируется новое поколение теоретиков, в значительной мере попадающих под гипноз формализованных расчётов, причём физика отступает на второй план.

Занимаясь сугубо военной тематикой, Игорь Евгеньевич находил время и для занятий „открытой“ теоретической физикой. Примерно за час до окончания рабочего дня, когда производственные вопросы иссякали, он с увлечением принимался за свои выкладки. Именно здесь он заложил основы описания резонансных частиц.

Иногда он любил засиживаться и был удивительно быстр в вычислениях: лист следовал за листом и стопка исписанной бумаги нарастала с большой скоростью. Случалось, его новый день также начинался с не законченных накануне выкладок. Но спустя минут сорок или час начиналось деловое обсуждение. Говорил он быстро, скороговоркой и даже шутил, что кто-то установил единицу скорости речи — „один тамм“…

В течение первого года, когда теоретики ещё работали в здании на заводской территории, у Игоря Евгеньевича не было отдельного кабинета и он сидел в довольно большой комнате вместе с Сахаровым и таким же курильщиком, как сам,— Романовым. Андрей Дмитриевич, тактичный и терпеливый, какого-либо неудовольствия из-за табачного дыма не выказывал. Работали без ограничения времени. Вопросов, связанных с техникой и наукой, было так много, что времени для разговоров на посторонние темы не оставалось.

Стиль работы Игоря Евгеньевича с переездом на объект не изменился. Однако, кроме теоретической физики, он соприкоснулся теперь с конкретными техническими проблемами и задачами по реализации тех или иных предложении и идей. И, случалось, он распекал какого-нибудь нерадивого исполнителя. Однажды сотрудники оказались свидетелями, как Игорь Евгеньевич, спустившись к математикам, возмущённый, что решение одной из задач непозволительно затягивается и выполняется без должного усердия, взорвался и, почти переходя на крик, выговаривал „волынщику“: „Как вы — кандидат наук — допускаете такое!.. Рядом с вами работает молодой специалист и всё успевает! Как вы можете?!“

С весны 1951 г. физикам-теоретикам и математикам предоставили „красный дом“ — отдельное небольшое кирпичное трёхэтажное здание, которое входило в монастырский комплекс и когда-то служило гостиницей при монастыре. С этой поры из окна своего кабинета на третьем этаже Игорь Евгеньевич мог видеть через дорогу один из небольших храмов, превращённых в хозяйственный магазин, а теперь, в наши дни, вновь оживший для веры…

За И. Е. была закреплена легковая машина „Победа“, которую водила Вера — очень благожелательная простая женщина. Уважительная и наделённая чувством собственного достоинства, она у всех вызывала неизменную симпатию.

Вера возила не только Игоря Евгеньевича, но и набивавшихся в машину его молодых сотрудников. Тем более, что длительное время, 2–3 года, он жил вместе с Адамским и Романовым, занимая половину двухэтажного коттеджа (молодёжь „оккупировала“ комнаты на первом этаже). Вторую половину коттеджа занимал Боголюбов с Ширковым и Климовым.

Обедали дома, пользуясь услугами прикреплённой для этой цели тёти Сони. Тётя Соня готовила не только обеды, но и ужины. Пожилая, простоватая, она имела собственное представление о том, какая должна быть пища. Игорь Евгеньевич иногда ворчал, если еда была чересчур жирная. А то, шутя, вдруг замечал: „Как же так — вот у Давида Альбертовича (имелась в виду семья Франк-Каменецких) такая вкусная сёмга! А почему у нас на кухне этого нет?“ Он мог за обедом, напустив на себя мрачный вид, неожиданно спросить у своих молодых коллег, знают ли они, что такое „чёрная пятка“. И выслушав экзотические предположения, в том числе и о некоей пиратской организации, довольный объявлял: „Это всего-навсего новые модные дамские чулки!..“

С особенным увлечением Игорь Евгеньевич рассказывал про всякие коллизии. Однажды он вспомнил, как ездил в горы и с кем-то ещё поджидал приезда математика Б.Н. Делоне, чтобы вместе отправиться в поход. Они ждали сообщения от своего товарища, и вскоре в лагерь пришла телеграмма: „Дело не идёт“. Поход был сорван, и виной всему оказалось то, что телеграфистка не так расставила буквы — по-своему поняла фамилию.

Иногда для молодёжи устраивалось чаепитие, и Игорь Евгеньевич покорял своей доброжелательностью и гостеприимством. Наверху, в одной из двух его комнат, большей по размерам, сооружался длинный нарядный стол, на котором были сладости, фрукты, бутерброды… Гостям предлагалось несколько сортов чая, но отсутствовало вино… Вскоре возникала оживлённая беседа, и темой общего разговора становились и литература, и живопись, и политика. Новичков, особенно девушек, поражала не только непринуждённость атмосферы, но и то, как свободно чувствовали себя молодые теоретики в обществе Игоря Евгеньевича. Разговор шёл совершенно на равных, за столом он был олицетворением радушия. И даже в голову не приходило, что по возрасту он — старший…

Игорь Евгеньевич любил Агату Кристи и вообще иностранные детективы. Он обожал играть в шахматы, всюду находил партнёра и играл с необычайным темпераментом, искренне переживая как успех, так и поражение. Даже на даче, в Жуковке, по словам академика В.А. Кириллина (бывшего заместителя главы правительства и близкого дачного соседа), он приходил к нему „играть в шахматы — но не приходил, а прибегал…“

Любил „подбить“ компанию, чтобы поиграть в карты. Но ценил не какую-нибудь заурядную игру, а игру высокого класса — „винт“. Здесь ситуация не столь проста, как в шахматах, где достаточно найти одного партнёра. Игре предшествовал особый „ритуал“, когда надо было условиться сразу с несколькими партнёрами и договориться об определённом вечере. Обучив этой игре молодёжь, Игорь Евгеньевич испытывал истинное удовольствие от красивой, тонко разыгранной комбинации. И по ходу дела не стеснялся поругивать за промахи своего незадачливого партнёра по „команде“.

Бывало, игра затягивалась на весь вечер, особенно если подключались наиболее азартные участники — В.Ю. Гаврилов, Ю.Н. Бабаев, Л.П. Феоктистов, Ю.А. Романов, а то и приезжавший на объект К.А. Семендяев. И если Николай Николаевич Боголюбов — наш замечательнейший математик, настоящий крупный теоретик и необычайно глубокий человек — в минуты отдыха неизменно вспоминается ветеранами-арзамасцами как тонкий ценитель превосходных сортов коньяка, то Игорь Евгеньевич — как страстный пропагандист изысканной, „салонной“ игры в карты. Из вин же он отдавал предпочтение лучшим грузинским образцам и, прежде всего, „Мукузани“.

Кстати, Николай Николаевич — массивный и добродушный — казалось, какого-либо эффекта от коньяка никогда не испытывал и поведение его от этого не изменялось. Он очень любил общение и появление „напитка“ обставлял с довольно большой театральностью. Среди теоретиков даже был известен „метод“ поглощения коньяка „по Боголюбову“. Он заключался в том, что берётся бутылка коньяка и наливается стакан кофе. Затем отпивается глоток кофе, а содержимое стакана дополняется из бутылки. Так продолжается до тех пор, пока бутылка не оказывается пустой…

Конечно, оказавшись на объекте, Игорь Евгеньевич — человек очень общительный и имеющий широкие связи — не мог не почувствовать специфических условий замкнутого пространства, отрыва от привычной жизни в Москве. К тому же, Наталия Васильевна — жена Игоря Евгеньевича — лишь два или три раза, и то на непродолжительное время, смогла наведаться к нему. Кроме неё, никто в семье не знал, куда в действительности уезжал Игорь Евгеньевич и где он теперь жил. Казалось бы, больше могли знать его московские сотрудники в ФИАНе, особенно те, с которыми у него были очень близкие отношения. Но они также не были посвящены, где находится таинственный „объект“.

Е.Л. Фейнберг запомнил занятную сценку, которая случилась, когда Игорь Евгеньевич уже вновь работал в Москве: „После каждого еженедельного „вторничного“ семинара у нас с Виталием Лазаревичем Гинзбургом (а когда приезжал Андрей Дмитриевич, то и с ним) был обычай заходить в комнату к Игорю Евгеньевичу. Разговор мог идти о чём угодно, обо всём в мире. Как-то мы остались вдвоём и я сказал: „Игорь Евгеньевич, вы проговорились…“ — „Что такое?!“ — „Вы проговорились, где находится город“. Он озабоченно спросил: „Как проговорился? В чём?“ Я говорю: „Вы рассказали, как прочитали о чём-то, не относящемся, конечно, к делу, в газете „Сталинградская правда“. Значит, объект находится где-то недалеко от Сталинграда“. Он рассмеялся: „А-а-а, вот вы и ошиблись!..“ И добавил: „Это единственный объект, о котором ничего не знают и американцы“.

Игорю Евгеньевичу на объекте пришлось свыкаться с документами особой секретности и „обзаводиться“ специальной, опечатываемой папкой. Жизнь тогда была суровой, а требования режима очень строгими. К примеру, его сотрудники и сотрудники Зельдовича, работавшие вместе, в одном здании, формально не имели права знать о работах друг друга. Даже для людей такого масштаба, как Игорь Евгеньевич, выезды за пределы зоны были редкими и строго регламентировались.

Его раздражало, если солдат на контрольном посту в здание или на какую-то территорию слишком долго проверял его пропуск: сначала изучающе смотрел в лицо, потом так же внимательно в пропуск, а затем повторял эту процедуру, как, наверно, и предписывалось наставлениями. Игорь Евгеньевич нервничал, с трудом сдерживал себя. Иногда у него прорывалось: „Сколько же можно!..“

В этих условиях отдых на природе, рыбалка, когда удавалось получить пропуска и выехать за зону, на реку Мокшу,— были особенным удовольствием. Выезжали на двух „газиках“ в район Темникова большой компанией человек в семь-восемь. И располагались на берегу реки. Страстных или удачливых рыболовов не было, поэтому рыбу „ловили“ на темниковском базаре. После этого у каждого появлялась своя „специализация“, но, как оказывалось, рыбу умел чистить только Игорь Евгеньевич. И он безропотно исполнял свою „миссию“, отправляя молодёжь таскать хворост. Этим и занимались, переживая в душе чувство неловкости и вины, Ширков, Адамский, Романов, в то время как над костром „колдовал“ Климов…



На лыжной прогулке с Д. А. Франк-Каменецким.

В зимнюю пору выручали лыжи, заповедный лес манил своей белоснежной красотой. Энтузиастом лыжных прогулок был Франк-Каменецкий, который нередко ходил на лыжах обнажённый по пояс. Он и Игорь Евгеньевич были очень близки друг другу, многие отмечали сходство их натур. Давид Альбертович был человеком ярким, уникальных энциклопедических знаний и высокой интеллигентности.

Между тем коллектив И.Е. Тамма на объекте постепенно подрастал. В 1951 г. приехали Ю.Н. Бабаев, В.И. Ритус и М.П. Шумаев, в следующем — В.Г. Заграфов и Б.Н. Козлов… Однако по состоянию здоровья так и не смог появиться на объекте, где он уже даже числился, С.3. Беленький. Тем не менее Семён Захарович, работавший во время войны в ЦАГИ и прекрасно знавший гидроаэродинамику, много дал для общего дела. Ему принадлежат сохраняющие и сейчас своё значение для тематики объекта основополагающие работы по развитию неустойчивости Релея — Тейлора.

Из-за противодействия режимных органов не смог переехать к Игорю Евгеньевичу Виталий Лазаревич Гинзбург, хотя им ещё в период работы группы в Москве была высказана одна из ключевых идей — о применении лёгкого изотопа лития в водородной бомбе…

Игорь Евгеньевич не только перевёл часть своих московских сотрудников в новый коллектив, но и перенёс сюда ту атмосферу и стиль, которые были в академическом институте. Он не так часто ездил в Москву — раз в один или два месяца, но, возвратившись, устраивал семинар и делился самыми свежими научными новостями. Физика для него была частью общего здания науки, а наука в его восприятии и системе оценок была международным явлением. Его взгляд на науку как на носительницу общечеловеческих ценностей и поэтому выполняющую особую миссию в мире не мог не передаваться и его сотрудникам. Он легко вспоминал различные эпизоды из истории физики и ясно понимал в ней место того или иного физического открытия или явления. Слушая Игоря Евгеньевича, нельзя было воспринимать физику иначе, как некое единое и очень совершенное произведение.

На происходящие вокруг события общественной жизни (которые далеко не всегда можно было назвать положительными) Игорь Евгеньевич реагировал остро и высказывался вполне откровенно. Это были тяжёлые времена — последние годы правления Сталина, и „дело врачей“ — только один из ярких тому примеров.

В маленькой столовой в коттедже, когда за обедом или ужином собирались его обитатели, разговор шёл не только о текущих научных заботах. Игорь Евгеньевич, касаясь некоторых правительственных решений, не боялся открыто высказать своё несогласие. Его независимость проистекала, по-видимому, и из чувства уверенности, что он необходим „объекту“, и из того, что его имя известно в мире. Но, главное, он прежде всего был смелым человеком.

После смерти Сталина, а особенно после знаменитого доклада Хрущёва на XX партийном съезде, люди почувствовали себя свободнее и высказывались откровеннее. У многих даже „развязались языки“. Игорь Евгеньевич остался самим собой: он и прежде был внутренне свободным человеком, и новая ситуация ничего не добавила. Многие тогда „прозрели“, но не Игорь Евгеньевич: „зрячим“ он был всегда. Атмосфера свободной дискуссии по любому вопросу, которая создавалась с участием Игоря Евгеньевича, позволяла высказываться критически без оглядки на официальную точку зрения или на чьё-либо должностное положение и развивала, в первую очередь у молодёжи, самостоятельность взглядов и оценок.

Его отношение к „объектовской“ тематике было взвешенным. К примеру, его никак нельзя было записать в этакие экстрапацифисты. Он не испытывал радости, что приходится заниматься страшным оружием, но воспринимал своё участие в этих работах как суровую необходимость для обеспечения равновесия в мире.

Только однажды Игорь Евгеньевич был на атомном полигоне. Он приехал туда, облечённый и большими правами, и большой ответственностью. Это были напряжённые августовские дни 1953 г., когда решающему испытанию и оценке подвергались и его собственные самоотверженные усилия последних волнующих пяти лет. 12 августа под руководством Игоря Васильевича Курчатова прогремел мощный взрыв сахаровской „слойки“. Первая в мире водородная бомба стала реальностью…

Вскоре, посчитав свою миссию завершённой, он с чувством выполненного долга покинул объект, не дожидаясь гребня следующей волны, которая „захлестнула“ здесь людей и привела к замечательному успеху. Он уехал, захватив лишь начальную стадию большой работы. Его, крупнейшего учёного, техника не увлекала. Один из архивных документов Арзамаса-16 хранит лаконичную запись о том, что И.Е. Тамм „в соответствии с приказом т. Малышева В.А. от 30 ноября 1953 года откомандирован в распоряжение управления руководящих кадров Министерства с 1 января 1954 года“.

Такой могучий и уникальный организм, как Арзамас-16, не мог не повлиять и не произвести на Игоря Евгеньевича особого впечатления. Здесь, приобщившись к проблемам государственной важности, он, быть может, впервые оценил грандиозный масштаб и значимость работ, увидел, какие колоссальные силы были задействованы. Он приобрёл опыт участия в совещаниях, время от времени проводившихся в высоких властных структурах. Позднее Тамм делился дома со своими близкими тем впечатлением, которое вынес от подобных совещаний у Берии, отмечая, что тот по-деловому умел проводить их и умудрялся (естественно, не понимая многих тонкостей) быстро схватывать и улавливать правильные точки зрения.

Расставшись с объектом, Тамм не порывал с ним связей и приезжал для участия в различных экспертизах, а то и в качестве гостя на какое-либо торжество.

Он был первым, кто рассказал своим коллегам в Арзамасе-16 о замечательных открытиях, сделанных в начале 50-х годов английскими и американскими учёными в области молекулярной биологии. Узнав об этих работах из западных научных журналов, он сразу понял: получены результаты фундаментального значения. Произошёл прорыв, который привёл к новому знанию огромной важности.

Игорь Евгеньевич мгновенно увидел, что открываются захватывающие перспективы. Но не для биологов в нашей стране, где Лысенко разгромил отечественную школу генетиков и, опираясь на поддержку властей, предал анафеме принципы молекулярной биологии. В этой ситуации Тамм пришёл к выводу, что содействия нашей генетике надо искать в среде физиков-ядерщиков, и стал действовать немедленно. Это был случай, когда в полной мере „сработала“ его причастность к атомному проекту. Игорь Евгеньевич учитывал, что физики-ядерщики, и особенно Курчатов, пользуются огромным авторитетом у правительства. Поэтому решил заинтересовать Игоря Васильевича новым биологическим направлением. Этому способствовало и то, что физики, занимаясь проблемой радиационной опасности, изучали воздействие ионизирующих излучений на организм человека.

На рубеже 1957–1958 гг. И.Е. Тамм зачастил в Институт атомной энергии, стараясь увлечь Игоря Васильевича и уговорить его развернуть многообещающие исследования с привлечением сохранившихся у нас учёных-генетиков. Вскоре в Институте начал работать специальный семинар. Его вёл Игорь Евгеньевич. На первых порах круг участников, был ограничен. Одним из них был М.А. Мокульский — впоследствии директор Института молекулярной генетики Академии наук.

„Семинар проходил сначала в кабинетах наших институтских академиков,— вспоминает он,— а затем и в конференц-зале. Иногда бывал Игорь Васильевич, чаще — Анатолий Петрович Александров. Игорь Евгеньевич вёл заседания без какой-либо торжественности. Он был похож на главного докладчика или на экзаменатора выступающего. Всё время бегал по аудитории и, концентрируясь вдруг на каком-то, казалось бы, незначительном пункте доклада, сильно возбуждался. В качестве докладчиков приглашались известные биологи. Мы сидели, слушали порой непонятный для нас разговор, а Игорь Евгеньевич продолжал очень настойчиво во что-то углубляться…

Скоро выяснилось, что атомщики действительно могут оказать содействие генетикам. Проблема радиационной опасности сослужила здесь очень хорошую службу: под её „прикрытием“ в 1958 г. в составе Института атомной энергии и был создан Радиобиологический отдел. Его возглавил В.Ю. Гаврилов, а среди сотрудников оказались некоторые опальные генетики. В 1977 г. этот отдел выделился в самостоятельный академический Институт молекулярной генетики. Конечно, Лысенко очень скоро узнал о создании нового отдела у физиков-атомщиков, но он был уже бессилен что-либо предпринять: коллектив работал под мощной защитой Игоря Васильевича Курчатова. Как говорится, лёд тронулся и, конечно, первый поклон тут всё-таки Игорю Евгеньевичу Тамму“.


Игорь Евгеньевич этим не ограничился. Он страстно пропагандировал достижения молекулярной биологии, выступая с лекциями в научных аудиториях Москвы и Ленинграда и стараясь заинтересовать новым разделом науки прежде всего студенческую молодёжь. Позднее он сыграл важную роль в окончательном ниспровержении Лысенко и его приспешников. Будучи человеком эмоциональным, Тамм прямо-таки вскипал, когда ему приходилось говорить о Лысенко. В эти мгновения он бывал особенно убедителен, показывая, что такое возня вокруг науки в отличие от истинной и благородной научной борьбы.

Игорь Евгеньевич увидел особое могущество физики, работая на объекте, оценил её значение для небывалой техники. Именно здесь он почувствовал, что наступает эра вычислительной математики — в атомной отрасли новое „поветрие“ проявилось мощнее и раньше, чем где-либо. Как-то на объекте он даже рассуждал с Померанчуком о том, что физике, как и науке в целом, повезло, что уравнение Шредингера решается аналитически. Второй раз так не повезёт, и поэтому вычислительной математике уготована роль главного инструмента науки…



Сейчас, имея в виду участие Тамма и его фиановских сотрудников в создании водородного оружия, можно встретить рассуждения о том, что в СССР „в урановом проекте решающую роль сыграли физики ленинградского Физтеха, а в водородном — московского ФИАНа“. Хотя, на первый взгляд, это утверждение может показаться правдоподобным, в действительности оно не отражает реальной ситуации. Говоря кратко, идею „слойки“ привнесли сотрудники ФИАНа. Но её реализация была сложнейшей научно-технической задачей, которая потребовала вовлечения всех подразделений мощного коллектива Арзамаса-16 и самой широкой кооперации.

„Слойка“ — первая в мире водородная бомба. Она явилась приоритетным достижением советских физиков и вполне могла стать реальным оружием. Она „вписывалась“ в ракету — знаменитая „семёрка“ Королёва, сделавшая эпоху в нашей космической программе, создавалась именно под этот заряд. Однако на вооружение „слойка“ так и не была принята: наши физики 22 ноября 1955 г. успешно испытали водородный заряд, в котором был заложен совершенно новый принцип, предопределивший современный облик отечественного водородного оружия. Этот успех был достигнут в Арзамасе-16 Сахаровым и Зельдовичем и их сотрудниками. Конечно, при формулировке новых идей опыт работы над первой водородной бомбой сыграл положительную роль.

В одном из писем Игорь Евгеньевич как-то заметил, что он избалован своими учениками. Редко кому из ученых выпадает счастье воспитать такие таланты, как Сахаров, Гинзбург или Семён Петрович Шубин, которого Игорь Евгеньевич очень любил. Шубин был арестован в Свердловске и в 1938 г. расстрелян.

К своим ученикам он относился с трогательным вниманием. Стоит напомнить, что ещё до испытания „слойки“ Игорь Евгеньевич, характеризуя Андрея Дмитриевича как „одного из самых крупных ведущих физиков нашей страны“, написал: „Не может быть сомнений в том, что А.Д. Сахаров заслуживает не только учёной степени доктора физических наук, но и избрания в Академию наук СССР„. Однако подписи Игоря Евгеньевича нет на документе, в котором после успеха испытания 12 августа 1953 г. предлагалось избрать совсем молодого 32-летнего Сахарова сразу в академики. Более того, И.Н. Головин свидетельствует, что Игорь Евгеньевич говорил ему: „Зачем сразу в академики?! Сейчас Андрей — молодой человек. Его надо выдвигать в члены-корреспонденты! Андрею следует вернуться с объекта и развивать физическую науку в среде учёных…“.


Да, Игорю Евгеньевичу „везло“ на выдающихся учеников. Но выдающихся учеников не бывает без выдающихся учителей. Тамм был не только великим учителем. Он был великим учёным и гражданином.

Последний раз редактировалось skroznik; 01.08.2013 в 11:05.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 07.02.2011, 23:09   #70
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Лев Петрович Феоктистов - ученый, гражданин, мыслитель




Л. П. Феоктистов.
Фото из архива семьи Аврориных.


Лев Петрович Феоктистов родился 14 февраля 1928 года в семье служащих. После окончания в 1951 году физического факультета МГУ он был направлен на работу во Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики (Арзамас-16); с 1955 года его трудовая деятельность продолжилась во Всероссийском научно-исследовательском институте технической физики (Челябинск-70). В этих научных учреждениях Министерства среднего машиностроения он в течение 27 лет работал над теоретическими и практическими проблемами ядерных и термоядерных вооружений.
Уже первые работы Льва Петровича внесли существенный вклад в создание первой водородной бомбы современного типа, которая в 1957 году была испытана и передана на вооружение Советской Армии. Его дальнейшие теоретические исследования были направлены на совершенствование и миниатюризацию ядерных и термоядерных зарядов, что в конечном итоге позволило создать принятые на вооружение системы с разделяющимися головными частями и достигнуть ядерного паритета с США. Исследования Л.П. Феоктистова позволили также создать малогабаритные артиллерийские ядерные заряды большой мощности. Впоследствии такого рода заряды эффективно использовались для тушения мощных пожаров на нефтяных скважинах.
Во время работы во ВНИИЭФ Л.П. Феоктистову удалось раскрыть, природу мощного электромагнитного импульса, который наблюдается при воздушных испытаниях ядерного оружия.
В начале своей деятельности он под руководством Я.Б. Зельдовича и Д.А. Франк-Каменецкого активно участвовал в исследованиях термоядерной детонации. Используя то обстоятельство, что энергия ядерных реакций (в отличие от химических) позволяет существенно, в десятки и сотни раз, сжать вещество перед фронтом горения, Л.П. Феоктистов нашёл новые конструктивные схемы детонации. Результаты его теоретических исследований позволили создать новые типы ядерных зарядов, в которых была радикально снижена радиоактивность продуктов деления и которые были пригодны для использования в мирных целях.
Особое внимание Льва Петровича привлекало использование энергии ядерных взрывов для научных исследований. Он был инициатором и участником ряда физических опытов по изучению свойств вещества в экстремальных условиях, по воздействию излучений ядерного взрыва на материалы и по исследованиям термоядерного горения и термоядерной детонации.
В целом результаты работы Льва Петровича Феоктистова во ВНИИЭФ и ВНИИТФ внесли решающий вклад в создание „ядерного щита“, который и в те, уже далёкие, времена, и особенно сейчас обеспечивал и обеспечивает саму возможность существования нашей Родины.
В конце 70-х годов Лев Петрович Феоктистов по личному убеждению оставил разработки в области военного атома. В 1978 году он становится сотрудником Института атомной энергии им. И.В. Курчатова, где им были начаты работы по теоретическому обоснованию и созданию химического лазера высокой мощности принципиально нового типа. В этом лазере генерируемый световой поток сам инициирует химическую реакцию, обеспечивающую накачку активных атомов. В 2000 году уже в ФИАН Л.П. Феоктистовым с сотрудниками был осуществлён физический пуск химического лазера на основе эффекта самоинициирования.
Другим важнейшим теоретическим результатом, полученным Л.П. Феоктистовым в Курчатовском институте, является открытие стационарной нейтронно-делительной волны, которую теперь называют волной Феоктистова.
В 1986 году Лев Петрович был неформальным руководителем научного штаба по исследованию причин и разработке мер по ликвидации Чернобыльской аварии.
С 1988 года и до конца жизни Л.П. Феоктистов заведовал отделом лазерного термоядерного синтеза Отделения квантовой радиофизики Физического института им П.Н. Лебедева. Здесь Лев Петрович совместно с Н.Г. Басовым продолжил исследования различных вариантов ядерных и термоядерных реакторов, начатые им ещё во время работы во ВНИИТФ. Благодаря этим исследованиям появилась концепция гибридного реактора, в котором подкритический реактор подсвечивается термоядерными нейтронами, получаемыми в результате лазерного синтеза. В частности, Л.П. Феоктистовым был предложен двухкаскадный вариант реактора, сочетающий в себе быстрый маломощный реактор-усилитель с энергетическим тепловым, в котором можно ожидать коэффициента усиления термоядерной энергии до 5000 раз.
Ещё одним важным направлением его научных интересов в последние годы стало исследование электромагнитного излучения, которое возникает при быстрых переходах в системах, обладающих внешними электрическими и магнитными полями (ферромагнетики, сегнетоэлектрики, сверхпроводники с током и др.). На основании этих исследований разработан новый мощный источник импульсного электромагнитного излучения.
Через всю научную деятельность Льва Петровича красной нитью проходило желание снизить риски, связанные с ядерной энергетикой, создать ядерный реактор, который был бы безопасен по физическим соображениям, и в этом направлении ему удалось далеко продвинуться, предложив несколько концепций безопасного реактора. Кроме того, им был предложен рад подходов, позволяющих существенно снизить экологическое загрязнение, обусловленное функционированием атомных электростанций. В последние годы он также активно работал над проблемой создания ядерной энергетики, не позволяющей распространяться ядерному оружию.
Несмотря на сильную вовлечённость в исследования военного атома, Л.П. Феоктистов всегда выступал за радикальное сокращение атомного оружия вплоть до полной его ликвидации. Этим он постоянно занимался, будучи членом правления Российского комитета Пагуошского движения учёных.
Обширной и многогранной была научно-организационная деятельность Л.П. Феоктистова. Он был председателем экспертного совета ВАК СССР, заместителем председателя правления Всесоюзного общества „Знание“, членом редколлегии журнала „Квантовая электроника“.
Л.П. Феоктистов был создателем научной школы по физике высоких плотностей энергии, вёл большую работу по подготовке научных кадров высокой квалификации для научно-исследовательских центров страны. До последних дней он заведовал кафедрой Московского инженерно-физического института.

Заслуги Л.П. Феоктистова перед Отечеством получили высокую оценку. Он Герой Социалистического Труда (1966 г.), лауреат Ленинской (1958 г.) и Государственной (1978 г.) премий, награждён двумя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции и орденом „За заслуги перед отечеством“ IV степени. В 1966 году он был избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 2000 году — действительным членом Российской академии наук. Лев Петрович являлся также почётным гражданином г. Снежинска (бывший Челябинск-70) и членом ряда иностранных академий.

Лев Петрович был удивительно разносторонним человеком. Он любил литературу и сам писал книги. Его скромность, деликатность, чувство юмора притягивали к нему людей. Общение с ним всегда доставляло радость.
Имя Льва Петровича Феоктистова, великого учёного великой страны, навсегда останется вписанным в историю России.
Е.Н. Аврорин, О.Н. Крохин


Спойлер:
Академик Харитон в нём не ошибся

Аркадий Бриш, ВНИИ автоматики, заслуженный деятель науки и техники России

— Аркадий Адамович, насколько мне известно, вы были у самых истоков атомного проекта. С чего всё начиналось?

— Я был привлечён к разработке ядерного оружия в 1947 году. Когда я приехал в КБ–11 (ныне это Саров), то там было ещё мало специалистов в этой области. Я окончил физический факультет МГУ, потом была война, в которой я участвовал, многое забылось. И когда приехал на объект — встретился с совершенно новой тематикой. Я участвовал в разработке первой атомной бомбы, затем в разработке водородной бомбы. С 50-го года приступил к разработке новой автоматики инициирования реакции деления. В 54-м году уже были испытания бомбы РДС–5.

В 55-м я был переведён в филиал КБ–11 — в КБ–25, в Москву. Сейчас это ВНИИ автоматики, который занимается ядерными боеприпасами, приборами автоматики, то есть активно участвует в создании ядерного оружия нашей страны. Сначала я был замначальника лаборатории, потом заместителем главного конструктора Духова, а в 64-м стал сам главным конструктором. С 97-го года являюсь почётным научным руководителем.

— Когда вы познакомились с Феоктистовым и какое он на вас произвёл впечатление?

— Со Львом Петровичем Феоктистовым я встретился в 51 -м году. Он был в наборе „второго поколения“ и сразу включился в разработку первой „слойки“ Сахарова, а потом РДС–37 — более совершенного ядерного заряда. Лев Феоктистов произвёл на меня впечатление очень образованного человека. Доброжелательный, умница, весёлый, душа компании. Красивый внешне, физически здоровый, очень раскрепощённый. Я объясняю это тем, что, в отличие от нас, испытывавших какой-то страх перед начальством, у Феоктистова этот страх отсутствовал с самого начала. Может, потому, что отец Льва был крупным партийным работником.

— Но я думаю, что Лев Петрович сложился и как учёный, и как личность не только благодаря отцу?

— Безусловно. Знания Феоктистов получил прекрасные, природные данные помогли ему сразу включиться в разработку оружия. По существу, в 55-м году мы получили паритет с США по качеству оружия, а в 60-х годах сравнялись и по количеству. В 54-м году была испытана новая автоматика, в разработке которой я принимал самое прямое участие. Льва Петровича очень уважали Зельдович, Сахаров, Харитон, но в 55-м его уже отправили на Урал. Потом я встречался с ним только на совещаниях. Он был очень обаятельным. Я любил слушать его выступления, поскольку он всегда был очень краток, чёток, интересно говорил. И как человек был очень интересен.

— А когда состоялась ваша последняя встреча?

— Десятого февраля 2002 года я поехал в гости к семье Харитона, в те дни отмечалось 100-летие со дня рождения Юлия Борисовича. Я подъехал к дому, вижу — стоит у подъезда Лев Петрович, какой-то грустный. Мы расцеловались, и я спросил, в чём дело. Он ответил, что сердце сжимает, трудно дышать. Мы поговорили минут десять. А четырнадцатого, в ночь на свой день рождения, Феоктистов умер. У меня такое впечатление, что у него уже тогда, десятого февраля, всё началось, произошло резкое ухудшение здоровья.

— Как вы думаете, почему Лев Петрович решил вернуться из Челябинска-70 в Москву?

— В Челябинске-70 Феоктистов работал до 78-го года. Когда он уходил оттуда, я встретился с ним на научно-техническом совете по ядерному оружию. И он сказал: „Решил я уходить“. Что такое, почему? Он говорит: „Решил, дети уехали в Москву. Работы много сделано. Двадцать восемь лет проработал на объекте, хватит“. В Москве он начал работать в Институте им. Курчатова. Как раз в это время произошла Чернобыльская авария, и он попал в число ответственных за неё, не имея к этому никакого отношения. Потом перешёл в ФИАН и занялся новыми источниками энергии, работал вместе с Олегом Николаевичем Крохиным. Но, когда я его встречал, у меня складывалось впечатление, что он не очень доволен.

— И что, по вашему мнению, влияло на его настроение?

— В мае 2001 года в Снежинске отмечали девяносто лет со дня рождения первого главного конструктора центра Кирилла Ивановича Щёлкина. Был там и Феоктистов. На следующий день собрались теоретики, и я обратил внимание, что Лев Петрович совершенно преобразился. Он был душой компании: шутки, прибаутки. Конечно, двадцать восемь лет работы на Урале не прошли даром. Связи, дружба, уважение. В Москве ему было значительно труднее работать, присутствовала всё время какая-то грусть.

— То есть вы хотите сказать, что Лев Петрович был оторван от родной среды?

— Я работаю в ядерной области пятьдесят пять лет, но не могу забыть те восемь лет на Урале, не могу забыть КБ–11. Я считаю, что да — Льва как бы оторвали от родной среды, и это подорвало его здоровье. В отношении его кончины я слышал, что у него было плохое самочувствие, но он поехал на работу в МИФИ, и ему стало там плохо.

— Что вы считали особенно ценным в научной работе Льва Петровича?

— Вклад Льва Петровича в области фундаментальных предложений по ядерному оружию огромен, как и во всей отрасли. Мы обсуждали на технических совещаниях и ядерные заряды, и автоматику подрыва. К его точке зрения всегда прислушивались, потому что этот человек глубоко разбирался в тончайших вопросах современной физики, в термоядерных взрывах, длительность которых — сто миллионных долей секунды. Очень трудно оперировать такими процессами. Но Лев Петрович эти вещи очень глубоко понимал. У него на всё была своя, оригинальная точка зрения.

— Кого из учёных, работавших в ядерной области, Лев Петрович особенно уважал? Кого считал своими учителями?

— Это, конечно, Яков Борисович Зельдович и Давид Альбертович Франк-Каменецкий. Их он считал учителями, которые очень много в него вложили. Лев Петрович очень высоко ценил научные и конструкторские таланты Ю.Б. Харитона. В 65-м году Феоктистов защищал докторскую диссертацию. Научным оппонетом у него был Харитон. Защищался Феоктистов на Урале, и Юлий Борисович приехал на защиту из Арзамаса-16. Это свидетельствует о том, как Харитон, со своей стороны, глубоко уважал Феоктистова.

— Аркадий Адамович, как вы можете прокомментировать заявление Феоктистова, что „ядерное оружие себя исчерпало“?

— Я думаю, что он как специалист понимал, что исчерпаны в основном все идеи по созданию ядерного оружия. Когда долго занимаешься одним и тем же вопросом, всегда горизонты удаляются. Кажется, что все возможности исчерпаны, как вдруг возникает что-то новое, новые перспективы. Ядерное оружие создано, оно уже существует помимо нас. Многие считают, что должно создаваться оружие третьего поколения. Сейчас энергия ядерного взрыва распространяется во все направления, поэтому только часть энергии доходит до цели. Громадная мощность взрыва используется только частично. Встаёт вопрос: нельзя ли создать направленный взрыв? Серьёзных прорывов здесь пока нет, но наука не может остановиться.

Лев Петрович именно насчёт себя считал, что он исчерпал все идеи. Я же думаю, что пока существуют теоретики, пока существуют объекты, разработка ядерного оружия будет проводиться. Ни одна страна не откажется от ядерного оружия.

— Разве у самих учёных-ядерщиков не возникает вопрос, нужно ли вообще это оружие?

— Конечно, все учёные убеждены, что ядерная война не нужна. В ней погибнет минимум половина человечества. Но как объединить все страны, чтобы они договорились об уничтожении ядерного оружия? У Феоктистова было мнение, что мы всё время догоняем Америку. По всему миру сто двадцать тысяч ядерных боеприпасов, из них примерно половина у нас и в Америке. Поэтому война между Россией и Америкой не может быть ядерной.

Лев Петрович прекрасно понимал, что нельзя взять и уничтожить всё оружие. Пока у нас есть оружие, Америка уважает нашу силу. Но ни одна страна не заинтересована в ядерной войне. Все знают, что это катастрофа.

— Удастся ли нам избежать этой катастрофы?

— Постепенно происходит разборка оружия. Есть специальные комиссии, которые следят за уничтожением боеголовок. Надо жить в надежде, что страны смогут договориться.

Его выделяла необыкновенная артистичность

Евгений Аврорин, научный руководитель РФЯЦ-ВНИИТФ, академик РАН

— Евгений Николаевич, с какого времени вы работаете в Челябинске-70 и как долго знали Льва Петровича Феоктистова?

— В Челябинске-70 я практически со дня его создания, то есть с 1955 года, и с того же времени знаю Льва Петровича. Даже немного раньше, потому что в течение полугода до этого я работал вместе с ним в Арзамасе-16. Наш объект возник по постановлению правительства (октябрь 1954 года). Непосредственно приказ о его создании вышел в апреле 1955 года. А в сентябре в новый центр была послана группа специалистов, которую отобрали в Арзамасе-16. В этой группе были Лев Петрович Феоктистов, Евгений Иванович Забабахин, Юрий Александрович Романов, я и другие наши товарищи.

То место, куда мы прибыли, называлось „21-я площадка“. До неё здесь располагалась лаборатория „Б“, где работали Тимофеев-Ресовский и группа немецких специалистов. Незадолго до того, как мы туда прибыли, лабораторию расформировали. В новом центре сразу создали два теоретических отделения, одно возглавил Забабахин, другое — Романов. На самом деле это разделение было чисто формальным, все теоретики работали вместе. Одним из самых ярких теоретиков был Лев Петрович Феоктистов.

Что его особенно выделяло среди остальных учёных и специалистов, кроме выдающегося таланта физика-теоретика, так это необыкновенная артистичность во всём. Прежде всего в поведении. Он очень хорошо, красиво говорил. Мимика, жестикуляция — всё было очень артистично. И в работе — тот же элемент артистичности, то есть стремление выполнить работу не просто хорошо, но красиво. У него было очень глубокое понимание физики.

Сейчас, к сожалению, очень много физиков, которые знают формулы, умеют ими пользоваться, получают положительные научные результаты с помощью, прежде всего вычислений. У Льва Петровича в высшей степени было развито то, что мы называем научной интуицией. Он чувствовал результат, умел его потом обосновать с помощью строгих теоретических выкладок. Особенно было развито умение предугадать результат с помощью простых оценок. Было просто эстетическим удовольствием наблюдать Льва Петровича у доски. У него в этом были великолепные партнёры. Прежде всего Забабахин, который тоже блестяще готовил свои выступления у доски. Но тот больше стремился к математической строгости. В численных оценках великолепным партнёром был математик Армен Айкович Бунатян. У Льва Петровича всегда было много идей, и он их излагал в очень яркой, увлекательной форме. Во время выступлений за ним часто было трудно уследить, настолько быстро развивалась его мысль.

Помимо работы, Лев Петрович был заводилой во многих делах. Тогда это был очень молодой коллектив, в среднем двадцать с небольшим лет. Лев Петрович стремился сделать жизнь весёлой, интересной. Он участвовал во всех футбольных сражениях, в шуточных спортивных играх. Позже он увлёкся поездками по Уралу, очень полюбил его природу.

Работа, конечно, была очень напряжённой. Именно тогда создавалось термоядерное вооружение Советского Союза. Началось это, собственно, в 55-м году на испытаниях.

— Какое впечатление на вас произвели испытания 1955 года?

— Мы вместе со Львом Петровичем находились примерно в семнадцати километрах от эпицентра. Нас заставили расстелить брезент и лечь на него. У всех были чёрные очки и закопчённые стекла. Мы наблюдали величественное зрелище ядерного гриба. Сверкающий белый шар поднялся выше облачности. Он начал расширяться, потом всё это превратилось в чёрную тучу. Прозвучал приказ об эвакуации, все загрузились в машины…

Вечером это событие отметили — после обсуждения результатов испытания. Все показатели оказались в норме — за исключением того, что взрыв произошёл на одну миллионную долю секунды раньше запрограммированного времени. Когда Ю.Б. Харитон доложил об этом промахе в правительстве, там по этому поводу был смех. Но на самом деле эта ошибка была достаточно серьёзным показателем того, что не всё хорошо прошло. Пришлось в дальнейшем результаты уточнять.

„Торжество“ проходило на квартире, где жил А.Д. Сахаров. Это была неформальная, дружеская вечеринка. Позднее Лев Петрович много раз бывал на испытаниях. Он был инициатором многих работ, которые легли в основу создания нового оружия. И, что ещё более важно, он был инициатором многих технических опытов, которые открывали новые направления, иногда совершенно неожиданные.

— Вы не могли бы привести какой-нибудь пример?

— Например, пытались получить термоядерную вспышку в газообразных дейтерии и тритии. Хотели её использовать для создания промышленных ядерных зарядов. Но оказалось, что это направление имело и военное значение. Косвенным образом эти опыты послужили для создания целого нового поколения ядерного оружия.

По инициативе Льва Петровича проводились опыты по изучению последствий ядерных взрывов, в том числе такой уникальный опыт, как подрыв ядерного заряда, перед этим подвергшегося действию другого ядерного заряда. Эти опыты требовали большой изобретательности, так как в подземных условиях нужно произвести те эффекты, которые происходят при подрыве ядерного заряда либо в вакууме, либо в атмосфере или за пределами атмосферы. Приходилось тщательно продумывать, как ликвидировать фон и всякие побочные эффекты. И сами методы регистрации требовали большой изобретательности. Лев Петрович участвовал во всех экспериментах на Семипалатинском и Новоземельском полигонах.

— В чём выражалась конкуренция между двумя ядерными центрами — Арзамасом-16 и Челябинском-70?

— Первая водородная бомба нового образца была создана в Арзамасе-16 в 1955 году, но между испытательным образцом и серийным оружием существует большая разница. В 1957 году была уже испытана бомба, которую передали на вооружение Советской Армии. Сделана она была именно в Челябинске-70, и группа наших учёных, в том числе Феоктистов, была награждена Ленинской премией. В 70-е годы общее количество зарядов, имеющихся на вооружении армии, более чем на две трети было челябинским, хотя работало у нас втрое меньше специалистов, чем в Арзамасе-16.

Я могу быть, конечно, и необъективным, но считаю, что многие рекордные вещи были созданы именно в нашем институте. Может, это объяснялось молодостью, большей смелостью, что для нашего института было более характерно, чем для Арзамаса. Мы шли на предельные испытания, на грани отказа. У Льва Петровича была такая теория, что хорошо поставленный опыт должен иметь положительный результат в пятидесяти процентах случаев — то есть мы задаём природе вопросы, на которые можно ответить „да“ или „нет“.

— А если положительный результат почти всегда стопроцентный?

— Это первый признак того, что вопрос сформулирован плохо, без напряжения. В принципе, надо ставить предельные опыты, которые учат гораздо большему, чем опыты с заведомо положительным результатом. Мы получили и вооружение, и промышленные образцы с предельными параметрами.

— А со стороны властей не было недовольства по поводу негативных, по их мнению, опытов?

— Конечно, каждый отрицательный результат был предметом разборок. Но оргвыводы делались крайне редко, только в тех случаях, когда срывалось очень важное задание. За всё время это было всего один или два раза и сразу становилось предметом тщательного разбирательства. Опыты с отрицательным результатом обычно повторяли. Мы старались доискаться причин, по которым такие результаты имели место.

— Что, на ваш взгляд, послужило толчком к изменению мировоззрения Льва Петровича?

— Постепенно у многих, работающих в атомной области, стало возникать впечатление, что всё уже сделано. Для Льва Петровича как бы не осталось интересной работы. Что касается перемены его взглядов на ядерное вооружение вообще, то нельзя сказать, что он стал пацифистом. Он признавал, что ядерное оружие — зло, но неизбежное зло. Раз уж оно было создано в США, то нам лучше отвечать созданием ядерного оружия и у нас в стране. Но то, что настало время, когда мир должен стать миром без ядерного оружия, — да, в последние годы такое мнение у него появилось. Но он понимал, что сделать это не так просто. В его мировоззрении не было резкого поворота, это был всё-таки постепенный переход.

— Желание Льва Петровича уехать из Снежинска диктовалось в основном этими причинами?

— Я думаю, что здесь была совокупность причин. Он очень заинтересовался работами по лазерному термоядерному синтезу. Это направление развивалось наиболее интенсивно в ФИАНе. Были и личные причины. Александра Ивановна подталкивала его к переезду в Москву, где в университете учились их дети, Александр и Ирина. Я не думаю, что какие-то пацифисткие ноты сыграли в этом деле решающую роль. На первой конференции по термоядерному синтезу Лев Петрович очень понравился академику Басову, да и не мог не понравиться — он всем нравился. Басов помог Льву Петровичу и при переезде, и в Москве оказал ему огромную поддержку.

— Евгений Николаевич, а что вы знаете о работе Льва Петровича в ФИАНе?

— В Москве у Феоктистова была непростая история. Когда он уже решил переезжать и ходил с этим вопросом и в ЦК, и к министру Славскому, ему сказали, что из Минсредмаша его не отпустят. Его направили сначала в филиал Курчатовского института в Троицк. Там у него не очень сложилось, не нашлось единомышленников. И его перевели в Курчатовский институт в Москве. Но он по-прежнему поддерживал связи с Басовым. И через несколько лет он всё же перешёл туда, куда он хотел с самого начала, — в ФИАН.

— А чем Лев Петрович занимался в Курчатовском институте?

— Разными вещами: лазерным оружием, он был ответственнм за оборонные работы. В ФИАНе он занимался двумя крупными направлениями: лазерным термоядерным синтезом и принципиально новыми схемами безопасных ядерных реакторов. Одна из таких схем заключается в том, что основная часть ядерного реактора представляет собой подкритическую сборку, а до критичности доводится с помощью внешнего источника — небольшого запального ядерного реактора, ускорителя или термоядерного устройства. Этим он начал заниматься ещё в Снежинске.

Один из вариантов — это гибридный реактор, включающий лазерную мишень и подкритичный бланкет, имеющий достаточно высокий коэффициент умножения. Бланкет представляет собой оболочку из низкообогащённого урана, который сам по себе не переходит через критическое состояние. Это резко повышает параметры безопасности, потому что в принципе не может произойти ядерного взрыва. Но всё это, конечно, усложняет конструкцию.

— Поддерживал ли Лев Петрович связи с Челябинском-70 после переезда в Москву?

— Да, связи эти никогда не прерывались. Он очень охотно приезжал на научные конференции, был непременным участником Забабахинских чтений, которые проходят два раза в пять лет. Область научных интересов у Забабахина была очень широкой, поэтому на этих чтениях нетрадиционным образом переплетаются самые разные направления: физика высоких давлений, детонация, лазерный термоядерный синтез, свойства взрывчатых веществ. А объединены они тем, что это всё физика быстропротекающих процессов в экстремальных условиях.

Забабахинские чтения собирают большую аудиторию. В последний свой приезд, осенью 2001 года, Феоктистов очень интересно выступил перед школьниками, которых собрали из окрестных городов. Были отобраны ребята-старшеклассники, которые интересуются физикой, — всего оказалось около шестидесяти школьников. И несколько академиков, в том числе и Лев Петрович, прочли им лекции. Необычайно приятно было смотреть на этих ребят. Мы привыкли слышать, что нынешняя молодежь интересуется только наркотиками. Поэтому было очень приятно видеть умные лица, горящие глаза. Ребята задавали необычайно интересные вопросы.

— Были ли у вас лично какие-то совместные работы со Львом Петровичем после его отъезда?

— В первые годы были — продолжение тех работ, которые он у нас начинал, но потом это прекратилось. К сожалению, остался неосуществлённым проект, который мы хотели сделать втроём с Гуськовым. Мы готовили научную монографию „Некоторые вопросы физики высоких плотностей и энергий“. Сделали много заготовок. Но без Льва Петровича этот проект осуществить невозможно.

Физика и жизнь в разных измерениях

Альберт Васильев, директор Международного центра экологической безопасности Минатома РФ

Мы в долгу перед теми, кто ушёл. И в ещё большем долгу перед теми, кто будет после нас, потому что в суете повседневности мы не находим времени рассказать о замечательных людях, рядом с которыми жили и работали. И учились у них понимать не только физику, но и саму жизнь.

Лев Петрович Феоктистов, несомненно, относился к таким людям. Он сам написал о себе и о тех, с кем работал, две очень хорошие и интересные книги. И в этой книге воспоминаний о нём его друзья и ученики рассказывают то, что сам о себе он не смог или не успел рассказать. Мы уважали его как очень талантливого учёного и любили как обаятельнейшего человека, с которым было приятно общаться и по работе, и просто в обычном кругу. Поэтому мне хочется рассказать о некоторых встречах с ним в счастливые времена совместной работы во ВНИИТФ.

В октябре 1971 года нужно было ядерным взрывом на глубине около 700 метров образовать полость в толстом слое каменной соли для хранения газоконденсата на Дедуровском месторождении в Оренбургской области. Готовились мы к работе основательно. Вместе с заказчиком выбирали мощность заряда. От неё зависели и объём полости, и уровень разрушений на промысле и в ближайших посёлках. Сам заряд был испытан на полигоне осенью 1967 года. А в мае 68-го усиленным вариантом этого первого мирного промышленного заряда ВНИИТФ был потушен аварийный газовый фонтан на Памукском месторождении в Узбекистане.

Уже эти проведённые взрывы не совсем точно описывались нашими расчётами. Поэтому я настаивал на том, что в новом опыте необходимо провести измерение мощности взрыва новым тогда методом „грунтового шара“ (МГШ), разработанным во ВНИИТФ. Наш научный руководитель Е.И. Забабахин, борясь за экономию и денег, и нормочасов на заводе (а затраты производственников, возрастая по мере увеличения объёма и сложности измерений, иногда намного превосходили расходы на изготовление самого заряда!), категорически мне отказал: „Зачем нужны эти измерения, если точность наших расчётов ничуть не хуже?!“ Но внутренний голос говорил мне, что изменения некоторых параметров могут дать результат, отличный от расчётного. Да и опыт на Памуке, где впервые с помощью МГШ были сделаны измерения мощности, не был полностью понятен. Оставались сомнения, поэтому я неоднократно ходил к Евгению Ивановичу и добивался включения МГШ в программу опыта. Тот наконец сдался.

Мощность, измеренная при взрыве, оказалась в два раза выше расчётной. И выше той, что была измерена при взрыве в штольне на полигоне. Отклонение от расчётов вниз обычно воспринималось легче — всегда есть неучтённые „вредные“ факторы, трудные для расчёта. А превышение, да ещё такое! Это значит, что мы не понимаем чего-то существенного в физике заряда.

Замечу, кстати, что газовики от такого нашего отклонения крупно выиграли. Полость взрыва получилась — за те же деньги! — в два раза больше проектной и могла вмещать 50 тысяч тонн конденсата. А последствия взрыва — число треснутых печей в домах и обвалившихся труб — были ниже прогноза. Так что запасённые перед взрывом нашими ремонтными бригадами кирпичи, цемент и шифер даже не были полностью израсходованы, что пошло на пользу ближайшему совхозу.

Во ВНИИТФ для расследования причин отклонения была создана комиссия. Возглавлял её Лев Петрович Феоктистов. Входили в неё представители различных отделений нашего института, ВНИИЭФ, а также Минобороны и Минатома. В комиссию входил и Саша Хлебников. С ним вместе мы работали над зарядом для Памука, в 1970 году он перешёл во ВНИИЭФ. Комиссия тщательно рассматривала все возможные версии, вне очереди проводились расчёты различных возможных вариантов. Тут я фактически впервые работал со Львом Петровичем. Он удивительно чувствовал физику, вникал в тонкости всех расчётов. Заряд был необычный. И по форме, и по составу. Да к тому же работал в окружении грунта, который непосредственно влиял на его основные характеристики.

Лев Петрович в ту пору уже был первым заместителем научного руководителя института, под его руководством и по его идеям разрабатывалось новое поколение зарядов. А он вместе с нами часами обсуждал результаты расчётов, которые проводились в том числе и по его предложениям. Кстати, этот заряд был основан на его идее, которая позволила заметно уменьшить габариты „изделий“ ВНИИТФ. Для мирных зарядов, взрывать которые нужно было в глубоких скважинах, иногда на глубинах более двух километров, это было особенно важно.

В конце концов комиссия пришла к выводу, что никаких ошибок в измерениях нет — ошибка в расчётах. А вот как считать правильно, ещё предстояло разобраться. Началась долгая и сложная работа. Добиться понимания и научиться правильно рассчитывать мощность различных модификаций этого заряда было очень важно. Ведь уже в следующем году с его помощью мы должны были тушить аварийные фонтаны в Туркмении и на Украине, создавать подземные ёмкости для захоронения биологически вредных отходов двух химкомбинатов в Башкирии. И в каждом опыте требовалась своя мощность.

Я предложил вести расчёт энерговыделения методом Монте-Карло, и первая одномерная итерационная версия программы была создана очень быстро. Позднее наши математики создали великолепные программы для двухмерных расчётов шаг в шаг, что позволило значительно расширить наши возможности. Были созданы библиотека малогрупповых констант и новая одномерная схема заряда. Это позволило объяснить результаты и полигонного опыта, и опытов на Памукском и Дедуровском месторождениях. На их основе были выбраны параметры для следующих опытов. Расчёты мощности для этих взрывов были подтверждены измерениями МГШ в пяти последовавших мирных взрывах. И на защите моей диссертации Лев Петрович нашёл очень тёплые и лестные для меня слова, высоко оценив проделанную работу.

Но это было только начало большой работы. Скоро стало ясно, что заплатками в библиотеке ядерных данных уже не обойтись. Нужно заняться созданием настоящей библиотеки ядерных данных — такой, какая уже была в Ливерморе. Меня поддержали и мой непосредственный начальник Е.Н. Аврорин, и начальники математического отделения А.А. Бунатян и отделения экспериментальной физики Ю.А. Зысин. Собрались у Льва Петровича в кабинете. Все понимали, что это очень трудоёмкая работа и для неё потребуется выделить людей. Бунатян спросил в лоб, насколько серьёзно я берусь за эту работу, не брошу ли её на полпути. Я поклялся, что доведём до конца. Наивный, я не знал тогда, как трудна эта работа! Лев Петрович сказал, что давно пора этим заняться, да вот энтузиаста не хватало. Но уж раз такой нашёлся, надо поддержать.

Потом я не раз ходил к нему показывать то, что мы делаем. Жаловался на нехватку экспериментальных данных, так необходимых для корректировки констант. И однажды он сказал: а почему бы вам не создать свою установку, на которой вы можете проводить эксперименты для самых разных систем? Мы посидели, обсуждая разные варианты, и я начал работать над схемой установки, стараясь добиться как можно большего набора возможностей для исследований. Это было уже перед его уходом в Москву. Льва Петровича интересовали гибридные термоядерные бланкеты. Я был тогда под его влиянием и тоже считал, что гибридные бланкеты — это будущее термояда. Поэтому и установка, созданная нами позже, позволяла не только проводить очень точные, эталонные критмассовые измерения, но и исследовать различные гибридные бланкеты.

Эта уникальная установка РОМБ (Разборная опытная модель бланкета) использовала стенд для критмассовых измерений, генератор 14 МэВных нейтронов и большой набор цилиндрических дисков из разных делящихся (высокообогащённый уран и плутоний) и конструкционных материалов. Во ВНИИТФ за 20 последних лет на этой установке выполнено более 300 экспериментов. Около 50 опытов по заказу Лос-Аламосской и Айдахской лабораторий были представлены в специальном формате для публикаций в международном справочнике.

Эта установка работает и сейчас. Она оснащена большим набором деталей из различных, в том числе очень дорогих, материалов, которые сейчас просто невозможно было бы изготовить. А тогда это удалось сделать благодаря помощи главного конструктора Б.В. Литвинова. С его разрешения закупка материалов и изготовление деталей шли за счёт расходов на мирные взрывы — для проведения расчётов по обоснованию их безопасности.

Тут мне хочется вспомнить один эпизод из нашей уральской жизни. Ровно через два месяца после того, как мы потушили фонтан на Памуке — 22 июля 1968 года, у меня родился сын. Узнал я об этом на работе. Посыпались поздравления, даже Евгений Иванович Забабахин зашёл ко мне поздравить. Работать я уже не мог. По нашим традициям такое событие должно было отмечаться сообща и достойно. Позвонил в роддом и узнал, что у жены всё нормально. После этого сел в машину и поехал в сады. Сам я в ту пору был ещё начинающим садоводом, но выручила щедрость соседей — набрали огурцов, клубники и всякой зелени, накопали свежей картошки. Потом, естественно, завернул в магазины, благо в наших закрытых городах снабжение всегда было хорошим.

Домой явился обвешанный сумками. Там меня радостно встретили дочь и тёща, специально к этому времени приехавшая из Москвы. Ну, говорю, Екатерина Гавриловна, готовьтесь. Сегодня будет много гостей. Она заволновалась: когда придут, сколько. Мой ответ её просто потряс. Не знаю сколько — может, двадцать человек, а может, сорок. И уж часов до 11 точно придут. Ошибся я не намного. Последние трое гостей пришли без четверти двенадцать, и из них я знал только одного.

После работы прибежали жёны наших друзей, сообща готовили ужин: варили картошку, жарили котлеты, резали салаты. Потом пошли гости, и моя семилетняя дочь гордо исполняла роль хозяйки.

Пришли Аврорины, Феоктистовы, Мурашкины — мы жили в одном доме. Всем было весело. Пели песни, рассказывали анекдоты и, конечно, поднимали тосты за сына, за жену, за всех нас. И никто не обращал внимания, что не хватает стульев и даже тарелок и вилок. Только добрая моя тёща страдала, видя, как гости садятся на боковины дивана и на ручки кресел и едят по двое из одной тарелки. В Москве такого не увидишь!

После полуночи остались только свои. Часа в два ночи кто-то предложил пойти поспать, но я помню, как Лев Петрович сказал: „А зачем? Нам скоро ехать в аэропорт, давайте уж посидим ещё“. В тот день они улетали на Камчатку — три семьи: Аврорины, Феоктистовы и Мурашкины. Лев Петрович, что называется, пробил эту поездку и очень этим гордился.

Эту историю я потом не раз рассказывал своему сыну. И сейчас вспоминаю её как один из самых счастливых моментов своей жизни. И не только потому, что мы были тогда молоды. При всех недостатках того строя было в нашей жизни много чистого и возвышенного, было меньше меркантильного. И для таких замечательных людей, как Феоктистов, Забабахин, Бунатян, это было поистине звёздное время.

Работы по мирным взрывам — это как бы конверсионная тема для нас — пользовались вниманием и поддержкой. И в самые тяжёлые моменты я знал, что могу рассчитывать на понимание и помощь своих старших товарищей. Дважды я возвращался с полигонов — Семипалатинского и Новоземельского — с „баранкой“. И каждый раз комиссии, анализ неудачи и — доброжелательное отношение Льва Петровича, который в других случаях не стеснял себя в выражениях. И каким контрастом было поведение одного хорошо знакомого начальника, когда на Семипалатинском полигоне после отказа нового заряда, специально разработанного для мирных применений, он прошёл мимо, глядя сквозь меня. Ни слова! А мы сидели, разглядывая свежие плёнки с записями измерений, и лихорадочно прокручивали возможные варианты причины отказа.

Ошибки находились, но не всегда быстро. Оба раза причина была не в физике, а в технологических погрешностях аппаратуры. Но до этого нужно было дойти!

В это время у меня появилась новая страсть. В долгие вечера на полигоне и на площадках мирных взрывов за столом вспоминали прошлые опыты, разные события. Я часто брал с собой магнитофон и записывал эти рассказы, понимая, что это — живая наша история из уст самих участников. Много записей делал дома, когда командированные на Урал приходили ко мне в гости. Как обычно в таких ситуациях, жена готовила ужин, из погреба в гараже приносились наши знаменитые соленья — и начинались рассказы. Лев Петрович этой моей работой интересовался, и я ему пересказывал отдельные истории.

К юбилею К.И. Щёлкина мы решили провести научный семинар с воспоминаниями о Кирилле Ивановиче — создателе ВНИИТФ. Евгений Иванович Забабахин, научный руководитель института, обещал подготовить рассказ на сорок минут. И, как всегда, выступил блестяще. С интересными подробностями, очень меткими характеристиками.

Лев Петрович тоже выступил. И там он рассказал об истории проведения ядерного взрыва во время учений на Тоцком полигоне. В своих книгах он об этом пишет, но без одной очень важной детали, которую мне хочется здесь привести. Кстати, впервые об этом было рассказано в нашем с ним совместном докладе в Вене на международной конференции по истории атомного проекта (HISAP-99).

В 1954 году на Тоцком полигоне в Оренбургской области проводились учения стран Варшавского договора с использованием ядерной авиабомбы. Она была предварительно испытана на Семипалатинском полигоне, её мощность — 40 килотонн. Высоту подрыва — 450 метров — выбирали так, чтобы огненный шар не коснулся земли. При этом разрушения, вызванные ударной волной, максимальны, а радиоактивное загрязнение, в том числе и наведённая активность, минимальны.

Незадолго до взрыва Щёлкин получает телеграмму из Арзамаса-16, в которой говорится, что возможно увеличение мощности взрыва. Следовательно, надо менять условия работы заряда, все согласовывать с Г.К. Жуковым, который и так настороженно относился к ядерным бомбам, получать „добро“ у руководства Средмаша… Кирилл Иванович знал результаты полигонного испытания и конструкцию бомбы. Он оценил эту телеграмму как желание перестраховаться. И решил никому её не показывать!

Взрыв прошёл нормально, никаких следов от огненного шара на земле не было. А вечером на банкете довольный Щёлкин ходил с телеграммой в руке и показывал её начальству. И все поняли, какую ответственность он брал на себя, принимая это решение.

Лев Петрович привёл этот поступок Щёлкина как пример поведения грамотного и волевого руководителя, каким и был Кирилл Иванович.

И как же сейчас страдаем мы и вся страна оттого, что всё меньше таких руководителей на высоких постах!

Перед отъездом Льва Петровича в Москву я попросил его рассказать о начальных годах работы в Сарове и на Урале. Он категорически отказался. Сначала я был ошарашен. Потом понял: у него уже произошёл перелом в отношении к ядерному оружию. Позже, когда он сам стал писать, это отношение выровнялось, стало более мягким. Но тогда его оценки были очень резкими. Он отделял прошлое, нацеленный в будущее, которое считал более светлым, чем оно оказалось.

«Нужно сформулировать задачу»

Сергей Гуськов, главный научный сотрудник Физического института им. Лебедева

Отдел Лазерного термоядерного синтеза (ЛТС) был создан в 1990 году по решению Николая Геннадьевича Басова специально для Льва Петровича, который стал первым руководителем этого отдела. К моменту образования отдела в Отделении квантовой радиофизики уже в течение длительного времени (с середины 60-х годов) велись работы в области взаимодействия лазерного излучения с веществом и ЛТС.

Вообще, ФИАН — пионер в области ЛТС. Принцип инерциального термоядерного синтеза — надо сжать вещество, нагреть и, если за время сжатия оно не разлетелось и произойдут реакции, то будет термоядерный выход и возможность управления реакцией только за счёт сил инерции. Вероятность термоядерного выхода определяется той плотностью, до которого сжали вещество, и той температурой, до которой его нагрели. Чем больше сжать вещество, тем больше скорость реакции. У лазера должен быть специально подобран импульс. Мишень должна быть определённой конструкции.

Лев Петрович очень много занимался именно мишенной частью. Идеи эти были выдвинуты Н.Г. Басовым и О.Н. Крохиным в 1961 году в докладе на заседании президиума Академии наук. Тогда и было предложено новое направление, новый способ создания и удержания термоядерной плазмы. После этого началась напряжённая работа, и в 1968 году были получены первые термоядерные нейтроны. Демонстрация проводилась ещё без сжатия, только нагрев, но уже зарегистрировали нейтроны. Создан ряд лазеров, каждый из которых в своё время считался самым крупным в мире.

Например, лазер „Кальмар“ (100 Дж). Это была выдающаяся установка, единственная в мире, которая позволила облучать сферическую мишень сразу с девяти направлений. Взаимодействие ФИАНа по этим работам было с Феоктистовым, когда он ещё работал в Челябинске-70, во ВНИИТФ. Помимо специальных задач, которые поглощали большую часть его времени, Лев Петрович всегда интересовался физикой ЛТС. Ряд процессов, которые протекают при взрыве бомбы (сжатие вещества, нагрев плазмы, удержание конструкции, инициирование реакции), могут проверяться при аналогичных условиях в экспериментах с лазерной мишенью в лабораторных условиях, а не на полигоне. Это, конечно, не тот диапазон температур и плотностей, которые имеют место в бомбе, но взаимосвязь процессов тесная.

Лев Петрович был председателем межведомственной комиссии, которую создали по предложению Басова для координации работ в области ЛТС между различными ведомствами, включая Академию наук и Министерство среднего машиностроения. Это было мудрое решение, потому что ФИАН, в котором велись работы по ЛТС, в силу статуса академического института не в состоянии был строить очень большие установки, это даже финансированием не предусматривалось. Центры Минсредмаша, такие как Арзамас-16 (ныне Саров), Челябинск-70 (ныне Снежинск), имели большой технический потенциал для проведения крупных исследований и могли оказать помощь в развитии новых направлений.

По всей видимости, Басов и Феоктистов именно тут искали возможности создания контактов, научной и, конечно, финансовой поддержки ФИАНа со стороны того же ВНИИТФ. Эта комиссия работала с конца 70-х до середины 80-х и состояла из представителей АН, ТРИНИТИ (Троицк), который был тогда филиалом Курчатовского института, самого Курчатовского института, ВНИИЭФ (Арзамас-16) и ВНИИТФ (Челябинск-70). Всего в комиссии было человек двенадцать.

Работать с Феоктистовым было исключительно интересно. То, что он был начальником, никогда не ощущалось. Я понимал, что он выдающийся физик. Он никогда ничего не приказывал, всегда было какое-то обсуждение, он умел слушать.

Если говорить о моей с ним работе, у меня было много интересных задач. Я бы рассказал о двух направлениях, которые ярко характеризуют Феоктистова как выдающуюся личность и как талантливейшего учёного.

В сложной экономической ситуации начала 90-х годов Л.П. подстёгивал нас не как начальник, а как физик. Он всё время говорил: „Нужны серьёзные задачи!“ Тут на науку вообще денег не отпускают, а он говорит: „Нужно сформулировать задачу“. Дадут, не дадут денег — не важно, всё равно надо ставить серьёзные научные задачи. Ему всегда нужна была физика. Он всегда добивался своего. Например, он хотел, чтобы в лаборатории был свой действующий лазер. Будучи теоретиком, он физики без эксперимента не представлял. С большим трудом, но лазер был создан. Вернее, реконструирован из старого железа. Трудностей было дикое количество: нет приборов, нет на них денег. Тем не менее деньги где-то доставались, Феоктистов договаривался в Минатоме, дело продвигалось. Но ещё до того, как этот лазер был создан, он говорил: „Нужно придумать задачи под этот лазер“.

Лев Петрович инициировал работы по нескольким очень важным задачам и сам принимал в них участие. В 93-м он высказывает идею, которая родилась из его „бомбовой“ практики, — „термоядерные системы с бесконечным усилением энергии“. Представьте, что вы взорвали одну бомбу, не важно, с помощью какого источника. Вторая, побольше, помещённая рядом, взрывается за счёт передачи ей энергии взрыва первой бомбы, содержащейся главным образом в излучении. Дальше расположена ещё большая бомба. Можно ли увеличить коэффициент усиления — то есть отношение энергии, которую вы освободили, к энергии, которую вы подвели? Можно ли выйти на бесконечность?

Львом Петровичем было получено строгое математическое подтверждение, что можно выйти на бесконечный коэффициент усиления по энергии. Но это дискретная система. А можно ли придумать непрерывную систему с бесконечным усилением термоядерной энергии? Оказывается, можно. Такая система представляет собой две коаксиальные цилиндрические оболочки. Внутри центрального цилиндра распространяется волна термоядерного горения. При этом система устроена так, что часть выделяющейся термоядерной энергии преобразуется в энергию мягкого рентгеновского излучения. Это излучение распространяется в промежутке между цилиндрами, обгоняя волну термоядерного горения, и сжимает термоядерное горючее непосредственно перед фронтом волны горения, тем самым улучшая условия распространения и эффективность волны горения.

Мы со Львом Петровичем получили изящное аналитическое решение этой достаточно сложной многопараметрической задачи на основе автомодельного подхода. Потом это решение было опубликовано в „Письмах в ЖЭТФ“, а сама работа доставила мне большое удовольствие.

Вторая задача — это так называемая концепция „прямого зажигания“ в инерциальном термоядерном синтезе. Представьте, что у вас есть тонкая сферическая оболочка, в середине которой — ДТ (смесь дейтерия и трития). Если вещество в виде ДТ–льда, то надо предусмотреть криогенную установку, чтобы мишень была при температуре нескольких десятков градусов Кельвина. Лазером мы сжимаем оболочку и заключённое внутри неё ДТ–вещество. Но одновременно вещество греется под воздействием ударной волны, что препятствует сжатию. Возникает задача: можно ли так сжать вещество, чтобы его не греть? Оказалось, есть такое решение — нужно временное профилирование давления. Давление не должно быть сразу большим. Такое решение задачи было получено независимо нами и американцами в Ливерморской лаборатории. Но воплотить это решение на практике оказалось сложно. Очень трудно задать давление. Во-первых, это очень дорого. К тому же система неустойчива.

Мы предложили эти процессы сжатия и нагрева разделить радикальным способом: сначала сжимать, а потом уже сжатое вещество нагреть, при этом применить два разных источника энергии. Первый лазер медленно сжимает мишень по так называемой холодной адиабате. На это тратится основная энергия. После этого в момент максимального сжатия нужно воздействовать на мишень вторым, очень мощным лазерным импульсом (с интенсивнстью 10^(18 –19) Вт/см^2) с очень короткой длительностью (несколько десятков пикосекунд) — для того чтобы нагреть термоядерное топливо до термоядерных температур за время, пока оно не разлетелось.

Ещё одна особенность подхода заключается в том, что нагревать надо не всё топливо, а только сотую часть его массы. В этой области происходит инициирование волны термоядерного горения, которая затем распространяется на всё окружающее сжатое топливо. Однако имеется серьёзная проблема. В момент максимального сжатия остаётся часть оболочки, сжимавшей топливо. Оболочка должна оставаться, и она должна быть тяжелей ДТ. Пусть 80 процентов её испарилось, но оставшиеся 20 процентов должны держать ДТ.

Возникает задача: как пробиться вторым лазером к термоядерному веществу? Тогда родилась идея сделать симметричные дырки в самой первоначальной конструкции оболочки. Но плазма разлетается во все стороны, и эти окошки будут „затекать“. Нашли и тут выход — сделать покрытия окошечек совсем из специального материала, отличного от материала оболочки. Мы назвали такую мишень „мишенью прямого зажигания“ и опубликовали с Феоктистовым в 1992 году статью, а доложили на конференции ещё в 91-м году.

Эта конференция была посвящена вопросам взаимодействия излучения с веществом и ЛТС и проходила в Варшаве (Польша). Кроме наших там были коллеги из Франции и США. Доклад получил статус „приглашённого“ пленарного доклада, я его делал. Лев Петрович был тоже на конференции. А в 94-м году американцы опубликовали свою работу в журнале „Физика плазмы“, где без всяких ссылок на наши достижения изложили точно такой же подход к проблеме — разделение стадий сжатия и нагрева. Правда, ничего не говорилось об окнах. У них вместо этого прозвучала идея пробивания отверстий во время самого процесса нагрева. Лазерный импульс разделяется на две части. Один пробивает дырочку, а другой входит в неё. Они назвали эту идею „быстрое зажигание“ („fast ignition“) в отличие от нашего прямого зажигания („direct ignition“).

Сейчас подход прямого зажигания, как в редакции с мишенью, имеющей дырки, так и в редакции пробивания дырки в процессе нагрева, исследуется во всех крупнейших лабораториях мира. Это направление является самым перспективным в проблеме инерциального термоядерного синтеза, так как требует значительно меньших энергетических затрат, чем традиционные подходы. Энергия падаёт с 1МДж до 200 кДж.

Работа со Львом Петровичем над этими и другими проблемами приносила удовлетворение и большое удовольствие — настолько это была богатая личность, щедрая на идеи. Интеллигентнейший человек! Способ мышления очень интересный — самый сложный процесс он умел объяснить просто. Лев Петрович говорил, что этому подходу он научился у Якова Борисовича Зельдовича и Давида Альбертовича Франк-Каменецкого. Мыслить и излагать просто. Он выделял главное в процессе и те параметры, с помощью которых можно это главное объяснить. Ему тоже было нужно любую проблему объяснить так, чтобы он понял. Часто он останавливал собеседника и говорил: „Что-то не так, это непонятно“. Но это всегда говорилось интеллигентно — он просто предлагал подумать ещё. Саму идею он, конечно, ухватывал мгновенно.

Когда он выступал с докладом, это был целый спектакль. Он говорил очень красиво, был исключительно обаятельным. От него трудно было услышать резкое слово даже в полемике.

Лев Петрович был очень деятельным человеком, и когда обострилась его сердечная болезнь, она ему страшно мешала. Но он всегда оставался душой компании. Вспоминается вечер в честь его 70-летия. Говорят тост — Лев Петрович тут же говорит ответное слово. Он ни одно выступление не оставлял просто так. Тут же давал ремарку, комментировал с неизменным юмором. Происходила как бы пародия на учёный совет — выступают докладчик, содокладчик, оппонент. Причём говорил Лев Петрович коротко, умно, искромётно.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 21.05.2011, 17:47   #71
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта



О фундаментальных физических исследованиях во Всероссийском научно-исследовательском институте экспериментальной физики




1. Введение

Настоящая статья открывает цикл материалов, посвя­щенных работам в Российском федеральном ядерном центре — Всероссийском научно-исследовательском институте экспериментальной физики (РФЯЦ-ВНИИЭФ) в области физики высоких плотностей энер­гии. Исторически развитие многих областей этой науки неразрывно связано с исследованиями в области созда­ния ядерного и термоядерного оружия.

РФЯЦ-ВНИИЭФ был создан 9 апреля 1946 г. Глав­ной задачей института являлись сначала разработка первой советской атомной бомбы, затем — первых образцов термоядерного оружия и в дальнейшем — создание опытных образцов ядерных и термоядерных зарядов различных типов и назначения. В рамках нашей основной деятельности был получен целый ряд фун­даментальных физических результатов.

Российский федеральный ядерный центр — ВНИИ экспериментальной физики является крупнейшим в стра­не научно-исследовательским институтом, решающим сложные задачи оборонного, научного, а также хозяй­ственного значения. Институт внёс определяющий вклад в решение задач создания ядерного и термоядерного оружия в нашей стране, ликвидацию атомной монопо­лии США. Деятельность института обеспечила достижение ядерного равновесия в период холодной войны и способствовала балансу сил в мире, который удержал человечество от глобальных военных конфликтов.

Во ВНИИЭФ работали такие выдающиеся учёные, как И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, А.Д. Сахаров, Н.Н. Боголюбов, М.А. Лаврентьев, И.Е. Тамм, Г.Н. Флёров, Е.А. Негин, С.Г. Кочарянц, А.И. Павловский, Ю.А. Бабаев, СБ. Кормер и др., создавшие в институте многое из того, чего достигла и чем гордится отечественная наука. В институте созданы и развиваются крупные школы физиков, математиков, конструкторов, технологов, химиков.

Главная задача ядерного центра сегодня — обес­печение и поддержание надёжности и безопасности ядерного оружия России.

РФЯЦ ВНИИЭФ обладает мощными расчётной, экспериментальной, испытательной, технологической и производственной базами, позволяющими оперативно и качественно решать возлагаемые на него задачи.

В состав РФЯЦ-ВНИИЭФ входят несколько инсти­тутов: теоретической и математической физики, экспери­ментальной газодинамики и физики взрыва, ядерной и радиационной физики, лазерно-физических исследований, центр высоких плотностей энергии, а также кон­структорские бюро и тематические центры, объединён­ные общим научным и административным руковод­ством.

Высокий научно-технический потенциал позволяет РФЯЦ-ВНИИЭФ расширять сферу исследований и разработок и быстро внедряться в новые области высо­ких технологий, получать и успешно осваивать научные результаты мирового уровня, проводить уникальные фундаментальные и прикладные исследования. Это позволяет связывать будущее нашего института с его преобразованием в Национальный центр безопасности Российской Федерации.



Первая атомная бомба СССР. Ядерный заряд испытан 29 августа 1949 г. на Семипалатинском полигоне. Мощность заряда 22 кт
тротилового эквивалента.



Первая тактическая серийная атомная бомба. Испытана в 1953 г. на Семипалатинском полигоне. Мощность заряда 30 кт тротилового
эквивалента.



Первая водородная бомба. Заряд испытан 12 августа 1953 г. на Семипалатинском полигоне. Мощность заряда 400 кт тротилового
эквивалента.



Здание Института теоретической и математической физики РФЯЦ-ВНИИЭФ.


2. Газодинамика

В прикладном плане газодинамические исследования РФЯЦ-ВНИИЭФ определялись и определяются реше­нием различных задач имплозии делящихся материалов энергией взрыва химических взрывчатых веществ (ВВ).

К фундаментальным результатам в этой области, прежде всего, относятся:
  • определение уровней кумуляции энергии взрыва ВВ в условиях сферически симметричных, осесимметричных и трёхмерных нагружений металлов и выводы о степени устойчивости такой кумуляции;
  • реализация точности схождения ударной волны в центре сферических и осесимметричных систем на уровне < 0.003 размера системы;
  • достижение уровней сжатия металлов в имплозивных системах более чем в 7 раз по отношению к их начальной плотности.

Газодинамические исследования связаны с серией работ по определению уравнений состояния многих веществ в области ударно-волновых нагружений, в том числе при давлениях до уровня ~ 10 ТПа.

Следует также особо выделить выводы об особенно­стях кумуляции энергии в выраженных несимметричных условиях газодинамических течений, которые лежат в основе решения задачи ядерной взрывобезопасности ядерного оружия.

В РФЯЦ ВНИИЭФ детально исследован целый ряд вопросов физики детонационных процессов, включая возбуждение детонации, устойчивость её распростране­ния и процесс передачи детонации через инертные экраны. В этой области сформулирована система крите­риев устойчивости и/или трансформации процессов.

Хотя система газодинамических исследований осно­вана, прежде всего, на физических экспериментах (поста­новка которых и средства диагностики также разрабо­таны в нашем институте), в РФЯЦ-ВНИИЭФ развиты прецизионные методы физико-математического модели­рования газодинамики, включая трёхмерное (3D) моде­лирование. Можно сказать, что теория и эксперимент в этой области у нас прекрасно дополняют и обогащают друг друга.

Мы традиционно являемся одним из мировых лиде­ров газодинамических исследований в этой области и обязаны сохранить это лидерство, что требует под­держки созданных во ВНИИЭФ научных школ и систе­матического обновления экспериментальной базы.

Какая фундаментальная проблема не решена в этой области? Я бы отметил газодинамический термоядер­ный синтез.

Эта проблема вылилась в крупное направление исследований в середине 1950-х годов, так как предста­влялось очень заманчивым "зажечь" термоядерное го­рючее в условиях кумуляции в нём энергии взрыва ВВ. С тех пор проведено более ста крупных экспериментов, однако проблема не решена и, по-видимому, ещё далека от решения. Уровни сжатия центральных металлических оболочек достигают в этих условиях более 50, а плотность термоядерного горючего превышает 100 г на кубический сантиметр. Воз­можно, здесь мы имеем дело с принципиальным развитием неустойчивостей, уменьшение которых пока находится за пределами наших практических возмож­ностей.

3. Радиационная газодинамика

Это направление фундаментальных исследований свя­зано, прежде всего, с задачами разработки термоядер­ных зарядов. Здесь в основе лежит принцип радиацион­ной имплозии, предполагающий:
  • выход значительной части энергии при взрыве ядерного заряда (первичного модуля) в виде рентгенов­ского излучения;
  • транспортировку энергии рентгеновского излуче­ния к термоядерному модулю;
  • имплозию термоядерного модуля с помощью энер­гии "доставленного" рентгеновского излучения.
Реализация каждой из трёх составных частей этого принципа основана на радиационной газодинамике.

Взрыв ядерного заряда, в котором основная часть энергии выделяется в нейтронно-ядерных реакциях в делящемся веществе, сопровождается трансформацией этой энергии в энергию рентгеновского излучения и тепловую энергию вещества, находящиеся в локальном термодинамическом равновесии (а также в кинетическую энергию среды). В веществе осуществляется перенос рентгеновского излучения, которое испускается с поверх­ности делящегося материала и далее распространяется внутри внешних областей первичного модуля.

Очевидно, что этот механизм существенно зависит от фундаментальных характеристик — пробегов рентгенов­ских квантов, на которых осуществляется их взаимодей­ствие с веществом. Для веществ типа урана определяю­щее значение имеют процессы фотопоглощения и дискретно-дискретные переходы.

Исследования этой стадии процесса проводились в рамках как приближения лучистой теплопроводности, так и спектральной кинетики. В РФЯЦ-ВНИИЭФ был создан ряд физико-математических моделей радиацион­ной газодинамики, которые адаптировались к вычисли­тельным возможностям своего времени. В настоящее время мы используем ЗD-модели в приближении лучи­стой теплопроводности и двумерные (2D) модели на основе спектрального кинетического уравнения пере­носа излучения, объединённые с уравнениями газодина­мики.

Работы по расчёту пробегов излучения в различных средах в течение длительного времени выполнялись по нашим заданиям в Институте прикладной математики Академии наук. Сейчас применительно к новым вычи­слительным возможностям у нас созданы прецизионные программы вычисления спектральных пробегов излуче­ния для различных веществ и условий, а также алго­ритмы вычисления групповых и усреднённых пробегов в соответствии с потребностями моделей радиационной газодинамики.
  • Во-первых, исследования процессов радиационной газодина­мики позволили осуществить управление переносом рентгеновского излучения внутри первичного модуля и резко повысить качество модулей как источников энер­гии для радиационной имплозии, что было исключи­тельно важно для практики.
  • Вторая часть принципа радиационной имплозии в основном связана с исследованиями в моделях радиа­ционной газодинамики процессов отражения и прохож­дения рентгеновского излучения через слоистые конфи­гурации различных материалов, часто представляющих собой многоэлементные геометрические фигуры со сложной динамикой. Практическим результатом этих исследований было определение количества энергии, поступающей для радиационной имплозии термоядер­ных модулей. Если на первой стадии основным требова­нием являлась максимизация количества энергии рент­геновского излучения, выходящего из первичного мо­дуля, то на второй стадии таким требованием стала минимизация потерь энергии.
  • Третья часть принципа радиационной имплозии связана с исследованиями трансформации энергии рент­геновского излучения в поле давления, обжимающего термоядерный модуль. Это поле, которое является сложным результатом процесса распространения излу­чения в различных материалах, имеет осесимметричную структуру. Для получения приемлемых результатов сжатия термоядерного модуля необходимо преобразо­вание осесимметричных граничных условий с целью достижения симметричного характера имплозии. Реше­ние этой задачи требует управления потоками излучения и газодинамическими потоками как высокотемператур­ной, так и низкотемпературной высокоплотной плазмы, что обеспечивается в рамках 2D-моделей радиационной газодинамики.

Следует отметить, что особенности "граничных усло­вий" таковы, что имплозия термоядерного модуля может быть как относительно устойчивой, так и неустой­чивой. Существуют важные практические приложения, в которых процессы имеют трёхмерный характер, в связи с чем у нас развиты ЗD-модели радиационной газодина­мики. Отмечу, что уровень давлений радиационной имплозии, который определяет сжатие термоядерных модулей, составляет несколько сотен ТПа, а в процессе имплозии реализуются сжатия, при которых в несколько десятков раз превышается начальная плотность исполь­зуемых веществ.

Основную роль в решении этих проблем играют методы физико-математического моделирования, что определяется как особенностями информации, получен­ной при испытаниях термоядерных зарядов, так и отсут­ствием таких возможностей в настоящее время. Круп­нейшим экспериментальным результатом явилось опре­деление "зон устойчивости" радиационной имплозии термоядерных модулей, а также определение физичес­ких факторов, выводящих за пределы этих зон.

Подчеркну, что радиационная газодинамика пред­ставляет собой выдающийся пример того, как фунда­ментальная научная дисциплина обеспечила проектиро­вание конструкций, в которых переплелись сложнейшие физические процессы, в отношении ключевых парамет­ров которых экспериментальные данные были крайне ограничены. Колоссальные практические достижения, полученные на основе радиационной газодинамики, сде­лали нас, безусловно, лидерами в этой области, по крайней мере наши исследования находятся на одном уровне с исследованиями в США.

Какие проблемы мне представляются в связи с этим крайне важными?

Прежде всего, нам необходимо усилить эксперимен­тальную базу для моделирования в лабораторных усло­виях особенностей физических процессов, которые имеют ту же природу, что и их аналоги в условиях радиационной имплозии. Такими установками явля­ются мощные лазеры, разрабатываемые для целей лазерного термоядерного синтеза. В нашем институте действуют два прототипа такой установки, но их энергия недостаточна для осуществления необходимого модели­рования. Требуется лазер с энергией ~ 1 МДж.

Установки этого класса существуют в США и во Франции, строятся в Великобритании и КНР. Хотя проект по созданию мощного лазера в интересах экспе­риментального исследования фундаментальных пара­метров радиационной имплозии был представлен нами в 1990-е годы, его реализация ещё не началась. Мы очень обеспокоены нашим отставанием, хотя вплоть до сере­дины 1990-х годов ВНИИЭФ входил в этой области в число мировых лидеров. В последний год принципиаль­ное решение о создании во ВНИИЭФ лазерной установки мегаджоульного уровня принято Президентом Россий­ской Федерации.

4. Термоядерное горение

В нашем институте было разработано устройство (термоядерный заряд РДС-бс), в котором 12 августа 1953 г. впервые было реализовано горение термоядер­ного горючего. Это устройство, которое разрабаты­валось как модель мощной "водородной" бомбы, широко известно под названием "слойки" А.Д. Саха­рова. В рамках этого проекта был решён ряд фундамен­тальных задач.

Устройство представляло собой систему из чередую­щихся слоев термоядерного материала (дейтерид-тритид лития и дейтерид лития) и урана с различным содержа­нием изотопа U-235 и обеспечивало их газодинами­ческую имплозию. Остановлюсь на этом подробнее, так как данное устройство можно рассматривать как физи­ческую установку для осуществления импульсной тер­моядерной реакции.
  • Во-первых, для первоначального нагрева термоядер­ного материала обеспечивался ядерный взрыв централь­ного ядра из U-235. При этом для зажигания термо­ядерного материала было важно, чтобы он также под­вергался процессу имплозии.
  • Во-вторых, при установле­нии изотермического режима между термоядерным материалом и окружающим ураном происходило допол­нительное сжатие термоядерного материала вследствие выравнивания давлений (известно как процесс "сахари­зации").
  • В-третьих, горение термоядерного материала происходило в режиме термодинамического равновесия между излучением и веществом.
  • В-четвёртых, деление урана "термоядерными" нейтронами обеспечивало до­полнительное возрастание температуры среды и ускоре­ние термоядерных реакций, затем дополнительное деле­ние урана и т.д.
Следует отметить, что "слоёный" термоядерный заряд рассматривался в 1946-1947 гг. Э. Теллером в США. Однако такой заряд никогда в США не был создан. Одним из факторов, повлиявших на это, были ограниченные возможности масштабирования энерго­выделения, другим являлся фундаментальный фактор — возможное развитие неустойчивостей при имплозии слоёной системы на начальной стадии её горения.
В нашей разработке придавалось большое значение вопросам обеспечения прецизионности газодинамичес­кой имплозии, и эксперимент подтвердил отсутствие значимого влияния газодинамических неустойчивостей на термоядерное горение.

Проблема масштабирования энерговыделения была решена на пути радиационной имплозии. Когда в 1954 г. возможности этого принципа были осознаны, у нас уже фактически был создан прототип термоядерного мо­дуля, которым явилась центральная часть РДС-бс. Те­перь в новых условиях многократно более мощной имплозии термоядерный модуль существенно увеличил энерговыделение (в качестве термоядерного материала использовался дейтерид лития). Этот принцип был реализован 22 ноября 1955 г. в испытании РДС-37. Существенно, что влияние гидродинамических неустой­чивостей на термоядерное горение не проявилось и при переходе к этому новому виду имплозии.

В дальнейшем в натурных испытаниях термоядерных зарядов различных типов стали встречаться случаи, в которых термоядерное горение не соответствовало рас­чётным результатам. Со временем при совершенствова­нии физико-математических моделей и росте вычислительных возможностей в ряде случаев было обнаружено сильное возрастание крупномасштабных гидродинами­ческих неустойчивостей, приводивших к снижению эффективности термоядерного горения.

В рамках программы создания термоядерных заря­дов были получены весьма совершенные образцы, кото­рые и сегодня составляют основу ядерного сдерживания и по качеству заведомо не уступают американским аналогам.

Какую проблему хотелось бы здесь отметить? Не все результаты натурных испытаний термоядерных зарядов получили последовательное физическое объяснение. Это означает, что не все особенности термоядерного горения в подобных устройствах до конца поняты, и мы работаем над дальнейшим совершенствованием физико-матема­тических моделей в этой области. Подчеркну, что одно­временно для этого требуется дальнейший рост вычи­слительных возможностей.

5. Бустинг

Фундаментальным достижением физики высоких плот­ностей энергии явилось осуществление зажигания и устойчивого режима горения тритий-дейтериевой (TD) смеси в ядерных зарядах, известного как бустинг. С практической точки зрения, это привело к существен­ному прогрессу в габаритно-массовых параметрах ядер­ных зарядов, к повышению их безопасности и устойчиво­сти работы в условиях определённых воздействий.
Физически это очень сложный режим, поскольку зажигание TD-смеси осуществляется при относительно низких температурах, реализуемых на начальной стадии ядерного взрыва, а сама TD-смесь к этому моменту представляет собой сложную гетерогенную структуру с окружающим её делящимся материалом. Исключитель­ную роль в решении этой задачи играют газодинами­ческие исследования, в том числе с помощью радио­графических методов. Именно радиографические экспе­рименты показали, что при выполнении определённых критериев потенциально неустойчивый режим имплозии TD-смеси и окружающего её делящегося материала может быть реализован в виде устойчивого конечного состояния.

Реализация бустинга тесно связана с методами физико-математического моделирования, и у нас разра­ботан целый ряд методик, сочетающих прецизионные расчёты в полуфеноменологической постановке. Отме­чу, что на основе газодинамических исследований и методов физико-математического моделирования нами разработан ряд способов управления бустингом. Эти возможности управления имеют исключительную прак­тическую ценность.

Здесь я обозначу одну существенную проблему. Конфигурация "критической" области, определяющая бустинг, является принципиально трёхмерной. Для её достаточно точного определения необходимы трёхмер­ные программы газодинамики, включающие в себя описание детонации ВВ, а учёт особенностей горения этой конфигурации требует трёхмерных расчётов радиа­ционной газодинамики и нейтронно-ядерного взаимо­действия. В связи с необходимостью учёта специфиче­ских характеристик "критической" области для этого необходимы существенно более мощные вычислитель­ные возможности, чем те, которыми мы пока распола­гаем.

6. Термоядерное инициирование

Фундаментальные трудности осуществления инерциаль-ного термоядерного синтеза хорошо известны. В РФЯЦ ВНИИЭФ эта проблема была частично решена. В этих целях сферическая система, содержавшая термо­ядерное горючее и не содержавшая делящихся материа­лов, была подвергнута в 1962 г. радиационной имплозии. В результате удалось обеспечить зажигание термоядер­ного материала с небольшим энерговыделением. В том же 1962 г. было проведено ещё два успешных экспери­мента, в которых было обеспечено термоядерное ини­циирование дейтерида лития. При этом термоядерная инициирующая система (ТИС) использовалась для зажи­гания других слоев термоядерного горючего.
Это было очень крупное достижение, основанное на фундаментальных выводах об исключительной роли симметрии обжатия ТИС и возможности её практи­ческого обеспечения.

Сама идея ТИС в рамках радиационной имплозии была сформулирована в 1954 г., и вскоре был проведён ряд экспериментов по её практической реализации. Все они оказались неудачными. Проведённый анализ зажи­гания ТИС позволил сформулировать гипотезу о том, что уровень симметрии, приемлемый для имплозии делящихся материалов, недостаточен для имплозии с зажиганием термоядерных инициирующих систем. Реа­лизация выводов из этой гипотезы и привела к успеху.

В дальнейшем было разработано значительное коли­чество ТИС различных видов, которые нашли важное практическое применение. Здесь я упомяну только об их принципиальном значении для осуществления ядерных взрывов в мирных целях.

Отработка термоядерных инициирующих систем и развитие моделирования позволили установить преци­зионные критерии их зажигания, учитывающие особен­ности их имплозии, используемые материалы и другие факторы.

7. Нейтронно-ядерные процессы

К фундаментальным исследованиям нейтронно-ядерных процессов в РФЯЦ-ВНИИЭФ исторически относятся, прежде всего, работы по определению критических масс делящихся материалов в различных конфигурациях. Эти работы начались одновременно с разработкой первой атомной бомбы РДС-1 и продолжаются до сих пор. Исследования опираются как на эксперименты, проводи­мые на критмассовых стендах, так и на современные расчётные методы моделирования. Хотя критические массы основных делящихся материалов давно известны с очень высокой точностью, иногда возникают новые вопросы, вызванные использованием специальных мате­риалов.

Другое направление исследований связано с кинети­кой развития цепной реакции в системах различного типа и в условиях различного нейтронного воздействия, что, в свою очередь, является также одной из основ решения вопросов ядерной взрывобезопасности. Базой для этих исследований явились эксперименты по определению сечений деления, упругого и неупругого рассеяния, числа вторичных нейтронов и спектров нейтронов деления, которые были широко развёрнуты в нашем институте в первой половине 1950-х годов. Специальные программы работ в этой области проводились в рамках создания первого термоядерного заряда РДС-бс. В дальнейшем производились неоднократные уточнения этих осново­полагающих "констант" в новых экспериментах.

В условиях бустинга к фундаментальным вопросам относится взаимодействие термоядерных нейтронов с делящимися материалами. Эти же вопросы сущест­венны и для режимов горения термоядерных модулей.

Важнейшая стадия — горение бустированных и термоядерных зарядов — требует комплексного рас­смотрения процессов радиационной газодинамики, тер­моядерного горения и нейтронной кинетики в многоком­понентных средах. В настоящее время мы используем в этих целях ряд 2D-программ.

Мы располагаем целым рядом методик расчёта пере­носа нейтронов в сложных гетерогенных конфигурациях и прецизионными системами спектральных и групповых нейтронных констант для всех изотопов, с которыми связана наша работа.

8. Неравновесные процессы

Наша работа непосредственно связана с исследованиями ряда неравновесных процессов. Приведу несколько при­меров.
В условиях термоядерного горения может реализо­ваться режим, в котором не успевает установиться, с одной стороны, термодинамическое равновесие между электронами и ионами, а с другой стороны — между электронами и излучением. Такой режим был неодно­кратно реализован и зафиксирован экспериментально, и для его описания у нас разработаны специальные фи­зико-математические модели.

В условиях термоядерного горения даже при устано­влении термодинамического равновесия существует определённая вероятность того, что быстрые частицы, рождённые в термоядерных реакциях, могут вступать в новые термоядерные реакции до своей термализации. С целью изучения этого процесса у нас был проведён специальный комплекс исследований, результаты кото­рого внедрены в модели и используются на практике.

Характерной является ситуация, в которой плотность потока энергии рентгеновского излучения значительно превышает равновесную плотность потока, соответ­ствующую температуре среды, а спектр потока рентге­новского излучения существенно отличается от планковского. Эти обстоятельства также учтены в программах радиационной газодинамики.

9. Заключение

Мы не можем представить наиболее яркие примеры работ, о которых говорилось выше. В то же время эти исследования сопровождались научным поиском и получением результатов, которые являются вполне открытыми. Некоторые из них непосредственно отно­сятся к решению наших основных оружейных задач, некоторые частично связаны с ними. В публикуемых в этом выпуске УФН статьях наши ведущие специалисты представили результаты таких открытых исследований. Надеюсь, что эти статьи дают достаточно полное представление о ряде конкретных особенностей наших научных работ.

В создании и развитии новых научных направлений, связанных с работами РФЯЦ ВНИИЭФ, на протяже­нии 65 лет принимало участие большое число выдаю­щихся специалистов и корифеев отечественной науки. Я не привожу имён, поскольку любая выборка персоналий не будет достаточно представительной. Можно сказать, что мы говорим о науке РФЯЦ-ВНИИЭФ в целом.

Последний раз редактировалось skroznik; 21.05.2011 в 20:58.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2011, 19:35   #72
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

50-мегатонный взрыв над Новой Землёй


В. Б. Адамский,
Ю. Н. Смирнов


Виктор Борисович Адамский (род. 1923) — участник Великой Отечественной войны. С 1950 г. — сотрудник теоретических секторов в Арзамасе-16, возглавляемых Я.Б. Зельдовичем и А.Д. Сахаровым. Когда к 1963 г. переговоры между СССР, США и Англией о запрещении испытаний ядерного оружия зашли в тупик, В.Б. Адамский выступил с важным конструктивным предложением, которое, благодаря усилиям А.Д. Сахарова и Е.П. Славского, стало известно Н.С. Хрущёву и очень быстро привело к подписанию Договора о запрете ядерных испытаний в трёх средах.

Юрий Николаевич Смирнов (род. 1937) с 1960 по 1963 гг. был сотрудником теоретического сектора в Арзамасе-16, возглавляемого А.Д. Сахаровым и занимавшегося разработкой и совершенствованием термоядерного оружия. Затем он непосредственно участвовал в советской программе по использованию подземных ядерных взрывов в мирных целях. В настоящее время ведущий научный сотрудник Российского научного центра „Курчатовский институт“. Автор ряда важных публикаций по истории советского атомного проекта.


30 октября 1961 г. за подписью министра среднего машиностроения Е.П. Славского и Марщала Советского Союза К.С. Москаленко в Москву ушла телеграмма. Министр и главнокомандующий ракетных войск страны рапортовали об испытании советской термоядерной бомбы беспрецедентной мощности:
„Москва. Кремль. Н.С. Хрущёву.
Испытание на Новой Земле прошло успешно. Безопасность испытателей и близлежащего населения обеспечена. Полигон и все участники выполнили задание Родины. Возвращаемся на съезд“
[1].
В Москве, в только что построенном и впервые открывшем двери огромном Кремлёвском Дворце съездов уже две недели проходил XXII съезд КПСС. 30 октября шёл предпоследний день его работы.

Утром 30 октября делегаты съезда единогласно приняли сенсационное решение — „признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И.В. Сталина…“ [2, т.3, с. 122].

И тем же утром в 11 ч. 32 мин. над Новой Землёй на высоте 4000 м над поверхностью суши была взорвана бомба мощностью в 50 млн. т. тротила.

Световая вспышка была настолько яркой, что, несмотря на сплошную облачность, была видна даже на тысячекилометровом удалении. Клубящийся гигантский гриб вырос до высоты 67 км. К моменту взрыва, пока на огромном парашюте бомба медленно опускалась с высоты 10 500 м до расчётной точки подрыва, самолёт-носитель Ту-95 с экипажем и его командиром майором Андреем Егоровичем Дурновцевым уже был в безопасной зоне. Командир возвращался на свой аэродром подполковником, Героем Советского Союза.

Славский и Москаленко, будучи делегатами съезда, специально ранним утром в день эксперимента прилетали на северный полигон, чтобы наблюдать за подготовкой и осуществлением взрыва. С расстояния в несколько сотен километров от эпицентра, находясь на борту самолета Ил-14, они увидели фантастическую картину. Впечатление довершила встряска от настигнувшей их самолет ударной волны.

Одна из групп участников эксперимента с расстояния в 270 км от точки взрыва увидела не только яркую вспышку через защитные затемнённые очки, но даже почувствовала воздействие светового импульса. В заброшенном посёлке — 400 км от эпицентра — были порушены деревянные дома, а каменные лишились крыш, окон и дверей.

На многие сотни километров от полигона в результате взрыва почти на час изменились условия прохождения радиоволн и прекратилась радиосвязь. Находившиеся на аэродроме на Кольском полуострове под Оленьей создатели бомбы и руководители эксперимента во главе с председателем Государственной комиссии генерал-майором Н.И. Павловым в течение 40 мин. не имели ясного представления о том, что же произошло и в каком состоянии экипажи самолёта-носителя и сопровождавшего его самолёта-лаборатории Ту-16. И только когда появились первые признаки радиосвязи с Новой Землёй, с командного пункта под Оленьей запросили открытым текстом информацию о высоте подъёма облака. В ответ сообщили: около 60 км. Стало ясно, что конструкция бомбы не подвела.







Испытание самой мощной термоядерной бомбы (50 Мт ТЭ). Самолет-носитель ТУ–95, 30 октября 1961 года. Сверху вниз: взлет самолета, самолет в полете, сброс бомбы (Архив Минатома)

Тем временем экипажи двух самолётов, вылетавших на задание, и кинодокументалисты, находившиеся с ними и в других пунктах, переживали по воле обстоятельств наиболее яркие и сильные впечатления. Кинооператоры вспоминали:
„Жутковато лететь, можно сказать, верхом на водородной бомбе! Вдруг сработает? Хотя и на предохранителях она, а всё же… И молекулы не останется! Необузданная сила в ней, и какая! Время перелёта к цели не очень большое, а тянется… Мы на боевом курсе. Створки бомболюка открыты. За силуэтом бомбы — сплошная вата облаков… А бомба? Предохранители сняты? Или при сбросе их снимут? Сброс! Бомба пошла и утонула в серобелом месиве. Тут же захлопнулись створки. Пилоты на форсаже уходят от места сброса… Ноль! Под самолётом снизу и где-то вдали облака озаряются мощнейшей вспышкой. Вот это иллюминация! За люком просто разлился свет — море, океан света, и даже слои облаков высветились, проявились… В этот момент наш самолёт вышел между двух слоёв облачности, а там, в этом прогале, снизу, появляется громаднейший шарпузырь светло-оранжевого цвета! Он, как Юпитер, — мощный, уверенный, самодовольный, — медленно, беззвучно ползёт вверх… Разорвав беспросветную, казалось бы, облачность, он рос, всё увеличивался. За ним, как в воронку, казалось, втянется вся Земля. Зрелище было фантастическое, нереальное… во всяком случае неземное“ [3, с. 117–127].
Другой кинооператор увидел „над горизонтом мощную белую вспышку, а через большой промежуток — отдалённый, глухой, тяжёлый удар — а-ааххх! Будто Землю убили!“ [там же].

Затем, спустя какое-то время после взрыва, они снимали район центра: „Поверхность острова так оплавило, вымело и вылизало, что не поверхность стала — каток! И скалы тоже, на них снег сплавило, блестят гранями, рёбрами… Неровностей и в помине нет… Снимаем прямо с воздуха, на облёте и зависании… Вот и эпицентр. Над этой точкой буйствовал термояд. Всё сметено, вылизано, подчищено, всё оплавлено и продуто!“ [Там же].

Отснятый 20-минутный фильм о создании 50-мегатонной бомбы, о подготовке и проведении её испытания позднее был показан высшему руководству страны. Фильм заключал дикторский текст: „На основе даже самых предварительных данных стало очевидным, что произведённый взрыв является рекордным по своей силе“.

Действительно, его мощность в десять раз превысила суммарную мощность всех взрывчатых веществ, использованных всеми воюющими странами за все годы второй мировой войны, включая американские атомные взрывы над городами Японии. Трудно представить, что с учётом тенденции мирового развития когда-нибудь и где-либо на Земле будет произведён более мощный взрыв. Скорее всего ему навсегда суждено остаться в истории непревзойдённым.

Взрыв ошеломил тогда мировое сообщество. Да и позднее не раз становился предметом обсуждений, легенд и мистификаций. В том числе и в наши дни. В газете „Известия“ О. Сулейменов, имея в виду взрыв сверхмощной водородной бомбы, посчитал, что „этот качественный скачок свёл на нет преимущество американцев в количестве испытаний“, что Хрущёв пошёл на подписание московского Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трёх средах, „имея в арсенале шестидесятимегатонку“ [4]. В вышедшем в конце 1992 г. в эфир телефильме „Сказание о невидимом граде“ также провозглашается неточный тезис: „Лишь после этого взрыва стороны пошли на уступки и подписали Договор…“.





Взрыв самой мощной термоядерной бомбы (два момента времени). Испытательный полигон „Новая Земля“, 30 октября 1961 года. (Архив Минатома)

Вследствие пересекреченности и ограниченности информации в то время даже у некоторых руководителей испытания сложились неверные представления. К примеру, начальник полигона на Новой Земле во время испытания супербомбы Г.Г. Кудрявцев обмолвился, что в нашей стране „появились на свет 60-мегатонная и даже 100-мегатонная (к счастью, так и не испытанная) супербомбы“,причём их „появление“ объяснил довольно своеобразно: „Думаю, что „секрет“ тут прост. Дело в том, что в те годы наши ракеты-носители не обладали необходимой точностью попадания в цель. Компенсировать эти огрехи можно было только одним путём — увеличением мощности заряда“ [1].

И уж совсем фантастическая мысль о 50-мегатонной бомбе принадлежит „Правде“: „Она — вчерашний день атомного оружия. Сейчас созданы ещё более мощные заряды“ [5].

На самом же деле 50-мегатонная бомба, испытанная 30 октября 1961 г., никогда не являлась оружием. Это было единичное изделие, конструкция которого при полной „загрузке“ ядерным горючим (и при сохранении тех же габаритов!) позволяла достигнуть мощности даже в 100 мегатонн. Поэтому испытание 50-мегатонной бомбы было одновременным испытанием работоспособности конструкции изделия на 100 мегатонн. Взрыв столь ужасающей мощи, если бы он был осуществлён, мгновенно породил бы гигантский огненный смерч, который охватил бы территорию, близкую по площади, к примеру, всей Владимирской области.

Взрыв 50-мегатонной бомбы не привёл, как полагают некоторые, к немедленному заключению московского Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трёх средах. Переговоры о заключении Договора продолжались ещё около двух лет. Хотя, надо полагать, он как символ опасной и безудержной ядерной гонки пусть косвенно, но способствовал успеху переговоров. Договор же был заключён 5 августа 1963 г. К цели привели долгие и сложные дипломатические усилия. И, быть может, стоит сказать, что в течение 1962 и 1963 гг. США и СССР провели более 180 испытаний ядерного оружия, прежде чем московский Договор был подписан [6, с. 57].

50-мегатонная бомба военного значения не имела. Это был акт разовой силовой демонстрации, сопутствовавшей конкретным обстоятельствам политической кухни, „большой игре“ на устрашение между сверхдержавами. В этом и заключалось главное предназначение небывалого испытания. Сверхмощные заряды отвергаются современной военной доктриной. Тезис о том, что у нас „сейчас созданы ещё более мощные заряды“, просто нелеп.

В чём же заключались особенности политической ситуации? Наступившее было потепление отношений между СССР и США, кульминацией которого явился визит Хрущёва в Соединённые Штаты Америки в сентябре 1959 г., уже через несколько месяцев сменилось резким обострением в результате скандальной истории со шпионским полётом Ф. Пауэрса над территорией Советского Союза. Самолёт-разведчик 1 мая 1960 г. был сбит под Свердловском. Как следствие, в мае 1960 г. была сорвана встреча глав правительств четырёх держав в Париже. Ответный визит президента США Д. Эйзенхауэра в СССР был отменён. Разгорались страсти вокруг Кубы, где к власти пришёл Ф. Кастро. Причем большим потрясением стало вторжение в районе Плайя-Хирон в апреле 1961 г. кубинских эмигрантов из США и их разгром. Клокотала разбуженная Африка, сталкивая интересы великих держав. Но главное противостояние между СССР и США было в Европе: периодически давал о себе знать тяжёлый и казавшийся неразрешимым вопрос германского мирного урегулирования, в фокусе которого был статус Западного Берлина. Безуспешно велись изнурительные переговоры о взаимном сокращении вооружений, которые сопровождались жёсткими требованиями западных держав об инспекции и контроле на территориях договаривающихся сторон. Казались всё более безотрадными переговоры экспертов в Женеве о запрещении ядерных испытаний, хотя в течение 1959 и 1960 гг. ядерные державы (кроме Франции) соблюдали соглашение об одностороннем добровольном отказе от испытаний этого оружия в связи с упомянутыми женевскими переговорами. Нормой стала жёсткая пропагандистская риторика между СССР и США, в которой постоянными элементами были взаимные обвинения и откровенные угрозы. Наконец, главное событие того периода — 13 августа 1961 г. за одну ночь была воздвигнута печально знаменитая берлинская стена, вызвавшая на Западе бурю протестов.

Между тем Советский Союз обретал всё большую уверенность в своих силах. Он первым испытал межконтинентальную баллистическую ракету и запустил спутники в околоземное пространство, осуществил пионерский прорыв человека в космос и создал могучий ядерный потенциал. СССР, обладая в то время большим престижем, особенно в странах третьего мира, не уступал давлению Запада и сам переходил к активным действиям.

Поэтому, когда к концу лета 1961 г. страсти особенно накалились, события стали развиваться по своеобразной силовой логике. 31 августа 1961 г. советское правительство опубликовало заявление об отказе от добровольно принятого на себя обязательства воздерживаться от испытаний ядерного оружия и о решении возобновить эти испытания. В нём нашли отражение дух и стиль того времени. В частности, говорилось:
„Советское правительство не выполнило бы своего священного долга перед народами своей страны, перед народами социалистических стран, перед всеми народами, стремящимися к мирной жизни, если бы перед лицом угроз и военных приготовлений, охвативших США и некоторые другие страны НАТО, оно не использовало бы имеющихся у него возможностей для совершенствования наиболее эффективных видов оружия, способных охладить горячие головы в столицах некоторых держав НАТО“ [7].
Мы, разработчики ядерного оружия, уже за полтора месяца до этого заявления стали готовиться к испытаниям новых образцов. И знали — кульминацией планируемой в СССР серии испытаний станет взрыв 50-мегатонной бомбы, конструкция которой в принципе позволила бы осуществить взрыв и 100-мегатонной мощности. За несколько недель до взрыва, в середине июля 1961 г., начались теоретическая разработка и обоснование этой конструкции, а ещё некоторое время спустя — её воплощение „в материале“. А.Д. Сахаров назвал планируемый взрыв „гвоздём программы“.

Советское правительство не делало тайны из намечаемого супервзрыва. Напротив, оно оповестило мир о предстоящем испытании и даже (беспрецедентный случай в нашей практике!) обнародовало мощность создаваемой бомбы. Ясно, что такая „утечка информации“ отвечала целям силовой политической игры. Но одновременно ставила создателей новой бомбы в трудное положение: возможный по тем или иным причинам её „отказ“ должен быть исключён. Мало того, взрыв бомбы должен был непременно попасть в „яблочко“: обеспечить „заказную“ мощность в 50 млн. т тротила! В противном случае вместо запланированного политического успеха советское руководство должно было пережить несомненный и чувствительный конфуз. О переживаниях и волнениях разработчиков можно и не говорить.

Первое упоминание о предстоящем грандиозном взрыве в СССР появилось, насколько нам известно, 8 сентября 1961 г. на страницах американской газеты „Нью Йорк таймс“, которая воспроизвела слова Хрущёва:
„Пусть знают те, кто мечтает о новой агрессии, что у нас будет бомба, равная по мощности 100 миллионам тонн тринитротолуола, что мы уже имеем такую бомбу и нам осталось только испытать взрывное устройство для неё“ [8, с. 45–46].
Хрущёв и сам рассказывал, что упомянул о намеченном (но ещё необъявленном) испытании этой бомбы одному американскому политику, пришедшему к нему на приём со взрослой дочерью, и добавил, что она, услышав о таком намерении СССР, расплакалась [9, с. 72].

Но наши соотечественники узнали о намеченном эксперименте только 17 октября — в первый день работы XXII съезда КПСС, когда Хрущёв в отчётном докладе, отступив от текста, заявил:

„…хочу сказать, что очень успешно идут у нас испытания и нового ядерного оружия. Скоро мы завершим эти испытания. Очевидно, в конце октября. В заключение, вероятно, взорвём водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. (Аплодисменты.) Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем её даже в самых отдалённых местах, то и тогда можем окна у себя выбить. (Бурные аплодисменты.) Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу. Но, взорвав 50-миллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва 100-миллионной бомбы. Однако, как говорили прежде, дай Бог, чтобы эти бомбы нам никогда не пришлось взрывать ни над какой территорией. Это самая большая мечта нашей жизни! (Бурные аплодисменты.)“


И тут же добавил, сказав о тех, кто работает над совершенствованием ядерного оружия и ракетной техники:
„Мы гордимся этими товарищами, воздаём им должное, радуемся их творческим успехам, которые способствуют укреплению оборонной мощи нашей Родины, укреплению мира во всём мире. (Бурные аплодисменты.)“ [2, т. 1, с. 55].
В мире прокатилась мощная волна протестов в связи с объявлением о предстоящем испытании.



Самый мощный советский термоядерный заряд. Испытан 30 октября 1961 года на неполную мощность. Энерговыделение 50 Мт ТЭ. Музей ядерного оружия РФЯЦ–ВНИИЭФ. (Архив Минатома)

В эти самые дни в Арзамасе-16 завершались последние работы по созданию небывалой бомбы и отправке её на Кольский полуостров к месту базирования самолёта-носителя. 24 октября был закончен итоговый отчёт, который включал предложенную конструкцию бомбы и её теоретическое, расчётное обоснование. Содержавшиеся в нём положения были отправными для инженеров-конструкторов и изготовителей бомбы. Авторами отчёта были А.Д. Сахаров, В.Б. Адамский, Ю.Н. Бабаев, Ю.Н. Смирнов, Ю.А. Трутнев.

Конечно, содержание отчёта не может быть достоянием читателя. Однако отметим, что в конце его было сказано: „Удачный результат испытаний этого изделия открывает возможность конструировать изделие практически неограниченной мощности“.

Параллельно с работой над бомбой к выполнению боевой задачи готовили самолёт-носитель и отрабатывали специальную парашютную систему для бомбы. Эта система для медленного спуска более чем 20-тонной бомбы оказалась уникальной, и руководитель её разработки был удостоен Ленинской премии.

Однако, если бы парашютная система отказала во время эксперимента, экипажи самолётов не пострадали бы: бомба включала специальный механизм, который запускал систему подрыва только в том случае, если самолет уже оказывался на безопасном расстоянии.

Необычной переделке подвергся на заводе-изготовителе стратегический бомбардировщик Ту-95, которому предстояло доставить бомбу к цели. Совершенно нестандартная бомба длиной около 8 м и поперечником около 2 м не помещалась в бомболюк самолета. Поэтому часть фюзеляжа (несиловую) вырезали и смонтировали специальный подъёмный механизм и устройство для крепления бомбы. И всё-таки она была настолько велика, что в полёте больше чем наполовину торчала наружу. Весь корпус самолета, даже лопасти его винтов, были покрыты специальной белой краской, защищающей от световой вспышки при взрыве. Такой же краской был покрыт корпус сопровождавшего самолёта-лаборатории.



Авторы статьи В.Б. Адамский (справа) и Ю.Н. Смирнов (слева) с научным руководителем Арзамаса-16 академиком Ю.Б. Харитоном. На втором плане — макет 100-мегатонной термоядерной бомбы, испытанной в варианте половинной мощности 30 октября 1961 г.

В Арзамасе-16 бомбу собирали в цехе прямо на специальной железнодорожной платформе, которая по окончании работ выглядела как обычный крытый вагон. Для этого пришлось проложить железнодорожную ветку внутрь цеха. В двадцатых числах октября вагон с подготовленной к транспортировке бомбой с соблюдением строжайших требований безопасности, когда какие-либо неожиданности исключаются, двинулся к месту своего назначения — станции Оленья на Кольском полуострове. Литерный состав из нескольких вагонов, часть которых прикрывала особый вагон спереди, а остальные сзади, под усиленной охраной, с минимумом остановок и с несколькими переадресовками в пути, чтобы нельзя было определить станцию отправления, в очень короткое время достиг цели.

На станции Оленья необычный груз уже ждали. Бомбу переместили на большегрузный автомобильный прицеп и под усиленной охраной, с машинами прикрытия спереди и сзади, доставили на аэродром, в специальное здание. Каждый узел бомбы и элемент её автоматики был подвергнут тщательному техническому контролю, после чего она была приведена в боевое положение.

До эксперимента оставались считанные часы. Теперь день и час взрыва определяли погода и направление ветра над полигоном Новой Земли. Решающее слово оставалось за Государственной комиссией…

У каждого из нас, естественно, свои впечатления об этом незабываемом событии. Андрей Дмитриевич рассказал о нём на страницах своих „Воспоминаний“ [9, с. 71–74]. Соответствующие отрывки мы приводим как единый его рассказ. Затем идут наши личные воспоминания, окрашенные, разумеется, индивидуальным опытом и восприятием. Мы разделяем авторские тексты „звёздочками“.

* * *


А. Д. Сахаров:

Подготовка к испытаниям шла полным ходом, и Юлий Борисович [Харитон. — Авт.] сделал об этом краткое сообщение [в середине августа, в Кремле. — Авт.]. Но Хрущёв уже знал основные линии намечавшихся испытаний, в частности, о предложенном нами к испытаниям рекордно мощном изделии. Я решил, что это изделие будет испытываться в „чистом варианте“ — с искусственно уменьшенной мощностью, но тем не менее существенно большей, чем у какого-либо испытанного ранее кем-либо изделия. Даже в этом варианте его мощность превосходила бомбу Хиросимы в несколько тысяч раз! Уменьшение доли процессов деления в суммарной мощности сводило к минимуму число жертв от радиоактивных выпадений в ближайших поколениях, но жертвы от радиоактивного углерода, увы, оставались, и общее число их было колоссальным (за 5000 лет)…

В начале октября я выехал в Москву для обсуждения расчётов, в особенности большого изделия. Я не застал Гельфанда в институте и поехал к нему домой. Мы обсудили с ним срочные планы расчётов…

Наибольшие волнения мне доставляло самое мощное изделие… Шли последние дни перед отправкой „мощного“. Для его сборки было выделено специальное помещение. Сборка велась прямо на железнодорожной платформе. Через несколько дней стена цеха должна была быть разобрана, и платформа (как всегда — ночью), прицепленная к литерному поезду, под зелёный свет отправиться в тот пункт, где изделие погрузят в бомболюк самолёта-носителя. Ко мне в кабинет вошёл один из моих сотрудников, Евсей Рабинович. Он смущённо улыбался и просил зайти в его рабочую комнату. Там уже собрались все сотрудники отдела, в том числе „ведущие“ мощное изделие Адамский и Феодоритов. (В „Воспоминаниях“ А.Д. Сахарова фамилия В.П. Феодоритова как непосредственного участника разработки в 1961 г. сверхмощного изделия названа по недоразумению. В действительности ранее он вместе с Г.А. Гончаровым и А.Д. Сахаровым явился соавтором информационной записки о возможности создания сверхмощных термоядерных зарядов (см. ниже)).

Рабинович начинает излагать свои соображения, согласно которым мощное изделие должно отказать при испытании. Он пришёл к этому несколько дней тому назад и только что доложил всему составу отдела, кроме меня, посеяв у большинства самые сильные сомнения. Я работал с Рабиновичем в самом тесном контакте более семи лет, очень высоко ценил его острый критический ум, большие знания, опыт и интуицию. Сейчас, докладывая вторично, он был чёток и категоричен в своих формулировках. Опасения его выглядели вполне обоснованными.

Я считал, что конечный вывод Рабиновича неправилен. Однако доказать это с абсолютной убедительностью было невозможно. Точных математических методик, пригодных для этой цели, у нас не было (отчасти потому, что, стремясь создать изделие, допускающее большое увеличение мощности, мы отступили от наших традиционных схем). Поэтому я, Адамский и Феодоритов, возражая Евсею, пользовались оценками (как и он). Но весь наш опыт говорил о том, что оценки — вещь хорошая, но субъективная. Под влиянием эмоций вполне можно с ними впасть в серьёзную ошибку. Я решил внести некоторые изменения в конструкцию изделия, делающие расчёты тех тонких процессов, о которых говорил Евсей, повидимому, более надёжными. Я тут же поехал в конструкторский отдел. Если замещавший Юлия Борисовича начальник конструкторского отдела Д.А. Фишман не сказал мне ни слова упрёка, то лишь потому, что ситуация была слишком серьёзной, чтобы что-то говорить. Конструкторы не ушли в тот день домой, пока не передали чертежи в цех; на другой день изменения были сделаны. Я решил также известить о последних событиях Министерство и написал докладную, составленную, как мне казалось, в очень обдуманных и осторожных выражениях, по возможности, содержащую описание ситуации без её оценки.

Через два дня мне позвонил разъярённый Славский. Он сказал: „Завтра я и Малиновский (министр обороны) должны вылетать на полигон. Что же, я должен теперь отменить испытание?“ Я ответил ему: „Отменять испытание не следует. Я не писал этого в своей докладной. Я считал необходимым поставить Вас в известность, что данное испытание содержит новые, потенциально опасные моменты и что среди теоретиков нет единогласия в оценке его надёжности“.

Славский буркнул что-то недовольное, но явно успокоился и повесил трубку. Испытания мощного изделия проходили в один из последних дней заседаний XXII съезда КПСС. Конечно, это было не случайно, а составляло часть психологической программы Хрущёва. До этого на двух полигонах (в Казахстане и на Новой Земле) было произведено почти столько же разнообразных по значению взрывов, сколько за все предыдущие испытания. Кроме того, насколько я знаю, в другом месте было проведено чисто военное испытание.

В день испытания „мощного“ я сидел в кабинете возле телефона, ожидая известий с полигона. Рано утром позвонил Павлов и сообщил, что самолёт-носитель уже летит над Баренцевым морем в сторону полигона. Никто не был в состоянии работать. Теоретики слонялись по коридору, входили в мой кабинет и выходили. В 12 часов позвонил Павлов. Торжествующим голосом он прокричал: „Связи с полигоном и с самолётом нет более часа! Поздравляю с победой!“ Смысл фразы о связи заключался в том, что мощный взрыв создаёт радиопомехи, выбрасывая вверх огромное количество ионизированных частиц. Длительность нарушения связи качественно характеризует мощность взрыва. Ещё через полчаса Павлов сообщил, что высота подъёма облака 60 километров…

Чтобы покончить с темой „большого“ изделия, расскажу тут некую оставшуюся „на разговорном уровне“ историю — хотя она произошла несколько поздней. Но она важна для характеристики той психологической установки, которая заставляла меня проявлять инициативу даже в тех вопросах, которыми я формально не был обязан заниматься, и вообще работать не за страх, а за совесть. Эта установка продолжала действовать даже тогда, когда по ряду вопросов я всё больше отходил от официозной линии. Конечно, в основе её лежало ощущение исключительной, решающей важности нашей работы для сохранения мирового равновесия в рамках концепции взаимного устрашения (потом стали говорить о концепции взаимного гарантированного уничтожения).

После испытания „большого“ изделия меня беспокоило, что для него не существует хорошего носителя (бомбардировщики не в счёт, их легко сбить) — то есть в военном смысле мы работали впустую. Я решил, что таким носителем может явиться большая торпеда, запускаемая с подводной лодки. Я фантазировал, что можно разработать для такой торпеды прямоточный водо-паровой атомный реактивный двигатель. Целью атаки с расстояния несколько сот километров должны стать порты противника. Война на море проиграна, если уничтожены порты — в этом нас заверяют моряки. Корпус такой торпеды может быть сделан очень прочным, ей не будут страшны мины и сети заграждения. Конечно, разрушение портов — как надводным взрывом „выскочившей“ из воды торпеды со 100-мегатонным зарядом, так и подводным взрывом — неизбежно сопряжено с очень большими человеческими жертвами.

Одним из первых, с кем я обсуждал этот проект, был контр-адмирал Ф. Фомин (так в тексте „Воспоминаний“. В действительности Фомина звали Петр Фомич. — Прим. авт.) (в прошлом — боевой командир, кажется, Герой Советского Союза).

Он был шокирован „людоедским“ характером проекта, заметил в разговоре со мной, что военные моряки привыкли бороться с вооружённым противником в открытом бою и что для него отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве. Я устыдился и больше никогда ни с кем не обсуждал своего проекта. Я пишу сейчас обо всём этом без опасений, что кто-нибудь ухватится за эти идеи — они слишком фантастичны, явно требуют непомерных расходов и использования большого научно-технического потенциала для своей реализации и не соответствуют современным гибким военным доктринам, в общем, мало интересны. В особенности важно, что при современном уровне техники такую торпеду легко обнаружить и уничтожить в пути (например, атомной миной). Разработка такой торпеды неизбежно была бы связана с радиоактивным заражением океана, поэтому и по другим причинам не может быть проведена тайно.

* * *


В. Б. Адамский:

История создания сверхмощной водородной бомбы восходит к 1956 г. Именно тогда А.П. Завенягин, одно время бывший министром среднего машиностроения, предложил создать очень мощное изделие, и нашим коллегам на Урале было поручено его сделать. На свет появился даже корпус будущей бомбы. Но в конце 1956 г. Завенягин умер, и работа над изделием прекратилась. Бывший в ту пору начальником нашего главка Н.И. Павлов как-то заметил, что со смертью А.П. Завенягина умерла и эта его идея. Да и вообще она у нас никому особенно не нравилась, не выглядела привлекательной: попросту, больше „горючего“ — большая, мощная бомба. Даже не знаю, какая у Завенягина была политическая подоплёка. Быть может, прямолинейное техническое стремление к „расширению масштабов“. Одним словом, корпус остался лежать на уральском объекте до лучших времён.

Летом 1961 г. забытая идея в новых условиях возродилась. Если во времена Завенягина создание сверхмощной бомбы выглядело делом преждевременным, да и решение этой задачи технически было прямолинейным, то теперь, с учётом прогресса в наших разработках, задачу можно было решить физически красиво, на совершенно ином уровне.

Во всяком случае, летом 1961 г., когда я вернулся из отпуска и встретился с Андреем Дмитриевичем в коридоре, он радостно воскликнул: „О! Вы приехали! Хорошо. Заходите ко мне — тут как раз мы вас ждали“. И в присутствии Трутнева и Бабаева Андрей Дмитриевич рассказал мне о новой задаче — разработать и приготовить к испытанию ближайшей осенью сверхмощное изделие. Андрей Дмитриевич хотел, чтобы я взялся за эту задачу. Вспомнили о хранящемся на Урале сделанном когда-то корпусе и решили новое изделие „вписать“ в его габариты. За готовым корпусом и документацией к нему был командирован на Урал один из наших конструкторов С. Воронин.

Первоначально предполагалось испытать заряд на малую мощность, заполнив основную массу рабочего слоя инертным веществом. Мощность в этом варианте была бы порядка 2,5 мегатонн.

Когда корпус пришёл, то сам его вид натолкнул меня на мысль сделать изделие полномасштабным по мощности, и Андрей Дмитриевич поддержал эту идею.

Между тем испытание всё больше приобретало не только технический, но и политический характер. Разработка и испытание изделия совпали по времени с берлинским кризисом и имели целью демонстрацию силы в этот неспокойный период. В то время мы все, включая и Андрея Дмитриевича, придерживались наивно-патриотической точки зрения, состоявшей в том, что у нас должны быть самые мощные, самые эффективные заряды, и это должно быть известно „потенциальному противнику“, а также „людям доброй воли“. Так называемые „люди доброй воли“ (этот термин из политического жаргона был тогда в ходу) должны были почувствовать, какую страшную угрозу представляет собой ядерное оружие, и воздействовать на свои правительства, чтобы они согласились на его запрещение. Конечно, испытание на неполную мощность не могло иметь такого политического эффекта.

Уже начало работы над изделием быстро показало, что объективно оно будет самым важным в планируемой на осень серии наших испытаний. Дело было очень ответственным и из-за большого объёма расчётов трудоёмким. Поэтому его нельзя было поручать только одному исполнителю. Кроме того, Андрей Дмитриевич возложил на меня диспетчерские функции по распределению машинного времени по всем разрабатывавшимся тогда изделиям. Это было очень важно, так как появилась возможность уделять приоритетное внимание расчётам на ЭВМ сверхмощной бомбы.

Вместе с Ю. Смирновым мы производили расчёты и „рисовали“, как говорится, в две руки. И однажды я обратил внимание на одну деталь в наших результатах, которая заставила поволноваться. Она показывала, что развитие динамических процессов в изделии может не гарантировать успеха. Мы это очень переживали, но пока я решил начальство не тревожить. Вскоре на эту же особенность обратил внимание и Ю. Трутнев и очень эмоционально реагировал на неё. Было решено рассказать Андрею Дмитриевичу, тем более что дело происходило уже ближе к сентябрю. Но Андрей Дмитриевич к нашим опасениям отнёсся спокойно, даже довольно оптимистично. Конечно, разобрались, поняли, что определённые обстоятельства учитывать следует, но ничего страшного пока не происходит. Надо сказать, вообще сверхмощному изделию Андрей Дмитриевич уделял особое внимание. В связи с этим мне припоминается приезд на наш объект заместителя министра П.М. Зернова и начальника главка Н.И. Павлова, когда работа над изделием была в самом разгаре.

По какой-то причине А.Д. Сахаров отсутствовал на встрече с гостями, и о ходе разработки сверхмощного изделия рассказывать пришлось мне. Я повёл разговор так, что Андрей Дмитриевич должен был восприниматься слушателями тоже как соавтор и исполнитель по этой теме. Даже показал какой-то документ, где он наряду с нами был соисполнителем. Для Зернова и Павлова это выглядело несколько необычно, потому что к тому времени техника разработки новых изделий настолько выросла и одновременно упростилась, что работа над ними уже не предполагала обязательного участия столь высоких авторитетов, как А.Д. Сахаров. Но Андрей Дмитриевич объективно так много внимания уделял этому изделию, что его непосредственное участие было фактом и прибавило теме дополнительный авторитет. Так это и было понято гостями. Между прочим, когда мы вписали его в качестве соавтора по итоговому отчёту, то смысл был и в том, что Андрей Дмитриевич в осенней серии испытаний оказался задействованным в конкретной разработке по этому, очень ответственному, изделию и ещё по одному, которому руководство не придавало, однако, большого значения.

Впечатляющими были и некоторые эксперименты по изделию, проводившиеся на специальных площадках, и масштабы, габариты самого изделия. Когда я однажды оказался в цехе, где оно монтировалось, и внутри бомбы сидел по грудь рабочий и что-то припаивал, у меня возникло невольное сравнение с лётчиком в истребителе — так непривычно велика была бомба. Размеры её поражали и воображение конструкторов. Однажды при разговоре с Фишманом директор опытного завода Е.Г. Шелатонь даже засомневался, хватит ли у него „горючего“ материала. Д.А. Фишман ответил ему: „Поищите получше, наскребите по сусекам“.

К этому времени большинство зарядов конструировалось по хорошо зарекомендовавшей себя стандартной схеме. Наш заряд можно было бы, вероятно, сделать по такой же схеме. Но это привело бы к неестественным соотношениям между составляющими узлами. Поэтому в нашем заряде было заложено два новых принципа. Правильнее будет сказать, что один из них уже был заложен в заряде мощностью 20 мегатонн, который вёл Г.Е. Клинишев и который должен был испытываться на неделю раньше. Теперь представляется, что этот принцип был необязателен. Другой же имел более существенное значение. Именно его применение в случае успешного испытания открывало возможность создавать заряды неограниченной мощности.

Мы относились к нашей работе как к очень интересной и важной. Было ощущение некоего „рекордсменства“, азарта и осознание человеческого могущества. Даже говорили, спорили (и с Андреем Дмитриевичем тоже) полушутя-полусерьёзно, что такой сверхмощный взрыв может быть использован как сигнал для связи с внеземными цивилизациями…

Работа над изделием потребовала большого напряжения и внимания. Не раз возникали острые моменты. Но, когда накануне успешно прошло испытание упомянутого выше нового изделия, в котором был заложен близкий по решению принцип, накал волнений несколько остыл.

Завершался и крайне напряжённый заключительный этап у конструкторов и производственников, связанный с созданием сверхбомбы.

Я помню, как в этот знаменательный период я оказался по какому-то делу в кабинете у Фишмана, который, выполняя свои обязанности, одновременно оставался и за начальство, уехавшее на полигоны. Как раз в это время с Семипалатинского полигона позвонил Юлий Борисович и, видимо, поинтересовался, как идут дела по сверхмощному заряду. Давид Абрамович со вздохом явного облегчения ответил: „Наконец-то эта штука „отплывает“…“. После взрыва 30 октября и возвращения самолётов на аэродром председатель Государственной комиссии Н.И. Павлов выстроил нас, четверых разработчиков изделия (Андрей Дмитриевич остался на объекте), и экипажи самолетов Ту-95 и Ту-16 лицом друг к другу тут же, около самолётов, и произнес мажорную патриотическую речь в честь физиков и лётчиков, во славу успехов нашей страны. Всё было позади. Мы возвращались домой.

* * *


Ю. Н. Смирнов:

Испытание 50-мегатонной советской водородной бомбы потрясло воображение современников. Став самым мощным за всю историю человечества рукотворным взрывом, этот эксперимент взбудоражил политических лидеров мира.

Ещё накануне, 24 октября 1961 г., газета „Нью-Йорк таймс“ сообщила, что, по мнению Белого дома, „подобный взрыв не имеет никакой военной ценности и приведёт лишь к обширному радиоактивному заражению“. Двумя днями позднее эта же газета информировала читателей:

„Политический комитет Генеральной ассамблеи ООН 75 голосами „за“, 10 — „против“, при 1 воздержавшемся призвал Советский Союз отказаться от испытания 50-мегатонной бомбы. Против голосовали советский блок и Куба, Мали воздержался…“.


Но дипломатический и политический прессинг уже ничего не мог изменить — „холодная война“ развивалась по своим законам. Тем более что Соединённые Штаты ещё в первой половине 50-х гг. без каких-либо терзаний сами провели несколько мощных термоядерных взрывов (к примеру, 1 ноября 1952 г. эксперимент „Майк“ мощностью 10 мегатонн и серию экспериментов в 1954 г.: 1 марта „Браво“ — 14,8 мегатонн, 27 марта „Ромео“ — 11 мегатонн, 5 мая „Янки“ — 13,5 мегатонн) [10, с. 82,86].

Последовавшие за советским сверхмощным взрывом официальные заявления только подтвердили, что запланированныируководств ом СССР политический эффект достигнут. Так, по свидетельству „Нью-Йорк таймс“ от 31 октября, „Белый дом охарактеризовал испытание как политический шаг, направленный на разжигание страха и паники“. А газета „Тайме“ 1 ноября процитировала совсем не „протокольные“ слова премьер-министра Японии Икеды из его телеграммы-протеста Н.С. Хрущёву: „Это испытание ввергло меня в состояние такого шока, какого никогда ранее я не испытывал“.

Теперь эти события — далёкая история. Напоминание, до каких опасных и нелепых „высот“ доходило противостояние двух сверхдержав, из которого, казалось, нет и не будет никакого разумного выхода.

Новому поколению, наверное, непросто прочувствовать и понять весь накал непримиримых страстей, которыми жил тогда мир, разделённый на два враждующих лагеря. Этот период, будем надеяться, безвозвратно ушёл в прошлое. Но даже лишённые эмоций строки „Книги рекордов Гиннесса“ из года в год, из издания в издание упорно напоминают — да, было такое, было: „Самое мощное термоядерное устройство, прошедшее испытание, имело мощность, эквивалентную 57 мегатоннам ТНТ (в действительности — 50 мегатонн. — Ю. С.). Оно было взорвано в СССР на Новой Земле в 8 ч. 33 мин. по Гринвичу 30 октября 1961 г. Взрывная волна трижды обогнула земной шар, первый раз за 36 ч. 27 мин.“ [11, с. 198].

… Лето 1961 г. преподнесло сюрприз. 10 июля Никита Хрущёв провёл в Кремле встречу-совещание с разработчиками и создателями советского ядерного оружия. Он сообщил, что руководство страны, учитывая складывающуюся международную обстановку, приняло решение отказаться в одностороннем порядке от добровольно взятого на себя обязательства не проводить ядерных испытаний. Предстоящей осенью такие испытания будут проведены, и соответствующее официальное заявление будет сделано правительством накануне. До этого момента вся работа по подготовке к взрывам должна была проходить в условиях полной секретности.

Вернувшись с совещания, Андрей Дмитриевич рассказал нам о решении правительства. Он поделился впечатлениями о встрече в Кремле и добавил, что принято также решение разработать и испытать сверхмощную бомбу в 100 мегатонн. Естественно, мы были взволнованы новостями. Во время обсуждения прозвучал острый вопрос: „Зачем нужно делать такое „людоедское“ оружие?!“ Андрей Дмитриевич улыбнулся: „Никита Сергеевич сказал — пусть это изделие висит над капиталистами, как дамоклов меч…“.

Для нас, физиков-теоретиков, — а для новичков, как я, в особенности, — такой поворот событий явился в какой-то мере неожиданностью. Необходимо было немедленно приступать к интенсивной работе. Острота впечатления усиливалась тем, что после длительного перерыва с испытаниями некоторые из опытных сотрудников получали возможность экспериментально проверить ряд новых идей и усовершенствований, а кое-кому из новичков предстояло впервые соприкоснуться с небывалым для них реальным делом. Мы были взволнованы очередным крутым виражом в „грандполитике“ и оказались посвящёнными в готовящийся „сюрприз“ глобального характера. (Советское правительство выступило с заявлением об отказе от добровольного моратория только 31 августа 1961 г. Уже на следующий день над Семипалатинским полигоном прогремел первый взрыв из беспрецедентной по количеству и разнообразию зарядов серии наших ядерных испытаний.)

Пользуясь термином А.Д. Сахарова, „вести“ сверхмощное изделие было поручено одному из самых опытных сотрудников — Виктору Борисовичу Адамскому. Непосредственными участниками его разработки стали наиболее авторитетные сотрудники Андрея Дмитриевича — Юрий Николаевич Бабаев и Юрий Алексеевич Трутнев. Неожиданно для меня я также был подключен к работе над сверхбомбой. Я объясняю это прежде всего тем необыкновенным доверием, с которым относились к новичкам в совсем небольших коллективах физиков-теоретиков, руководимых А.Д. Сахаровым и Я.Б. Зельдовичем. Я испытал это сразу, с первых месяцев работы на объекте. История эта незабываема.

Вместе с моим однокашником А. Рассказовым мы получили задание подготовить для Ю.Б. Харитона обзорный отчёт по состоявшемуся в США подземному ядерному взрыву. Казалось, готовый отчёт „своим ходом“ пойдёт к Юлию Борисовичу или, в крайнем случае, он вызовет нас к себе. Ведь все понимали, насколько это занятой человек. Но произошло неожиданное. Юлий Борисович специально приехал в наше здание и, обосновавшись в кабинете А.Д. Сахарова, провёл с нами по отчёту детальнейшую беседу. Он уехал только тогда, когда по всем обсуждавшимся вопросам была достигнута полная ясность…

Сначала мне казалось, что 100-мегатонное изделие вряд ли будет испытываться, и до поры до времени работа над ним большого накала не приобретала. Чудовищная цифра мощности подавляла и не воспринималась как нечто реальное и допустимое. Но постепенно дискуссии вокруг этой бомбы становились определённее. Вскоре было решено испытывать её в варианте половинной мощности. Всё быстро переменилось. Стало ясно, что из аутсайдера, как мне представлялось в первые дни, это испытание переходит в разряд приоритетных и наиболее ответственных. Сверхбомба в самом деле оказалась на особом счету у Хрущёва, своеобразным козырем в его политической игре с Америкой. Уже по этой причине она никогда не была каким-то „трудовым подарком“ разработчиков ядерного оружия к открытию очередного партийного съезда, как пишут в некоторых публикациях (см., например, [12, с. 99]).

Разработке сверхбомбы стали уделять повышенное внимание и оказывать максимальное, всестороннее содействие. Андрей Дмитриевич взял эту работу под свою опеку.

В этот период сотрудники теоретических секторов были увлечены перспективами, которые открылись вследствие принципиальных достижений наших физиков в ходе испытаний ядерного оружия в 1955 и 1958 гг. (О реализации в 1955 г. так называемой „третьей идеи“ теперь знают многие. Но другой важнейший результат был получен в одном из экспериментов 1958 г. и связан с именами Ю.Н. Бабаева и Ю.А. Трутнева.) Этот успех оказал огромное влияние на всю последующую работу над советскими термоядерными зарядами, предопределив исходные концепции и для сверхмощной бомбы.

Случилось так, что после выданного Андреем Дмитриевичем задания на разработку 100-мегатонной бомбы моя прошитая, опечатанная, сверхсекретная рабочая тетрадь оказалась под рукой. Адамский и Трутнев на моих глазах быстро набросали на одной из её страниц принципиальную эскизную схему изделия — в сущности, она и воплотилась в жизнь.

С этого момента и до подрыва изделия Виктор Борисович и я были на работе неразлучны. Всё чаще и всё дольше мы засиживались в его небольшой комнате, занимаясь расчётами, пока, наконец, не стали задерживаться до глубоких сумерек. Эта работа сблизила нас, сохранив теплоту отношений на все последующие годы.

Всё чаще стал заглядывать к нам Андрей Дмитриевич. Усаживался на стул, иногда, к моему удивлению, ловко обвивая одну свою ногу другой. В эти минуты общения и обсуждения результатов стирались должностные и возрастные грани. Мы настолько увлекались (а времени оставалось всё меньше и меньше!), что когда в момент какой-то страстной дискуссии к нам заглянул Я.Б. Зельдович и попытался „заполучить“ Андрея Дмитриевича, он встал, подошел к Якову Борисовичу и по-дружески, очень мягко, выпроводил его из комнаты.

Напряжение нарастало. Иногда невольно возникали сомнения: не подведёт ли изделие, не „откажет“ ли в момент испытаний. Как-то Андрей Дмитриевич заметил: „Если мы не сделаем ЭТО, — пойдём строить железные дороги…“ В другой раз, на заключительной стадии работ, когда за рубежом стали шириться протесты против уже объявленного Хрущёвым сверхмощного взрыва, он довольно спокойно рассуждал, что, хотя в двух-трёх наших посольствах в западных странах и могут разбить оконные стёкла после нашего эксперимента, дальше этого дело не зайдёт.

Мы не только проводили многочисленные расчёты на ЭВМ и делали прикидочные оценки при изменении параметров, стараясь разобраться в физической картине явлений при „срабатывании“ бомбы и стремясь убедиться в эффективности вырисовывающейся конструкции. Мы выезжали к конструкторам для консультаций и согласования технической документации, бывали у экспериментаторов при проведении некоторых модельных опытов.

Работа кипела. На заводе появлялись на свет всё новые детали и узлы будущей бомбы. Естественно, в её создание было вовлечено множество самых разных специалистов.

Напряжение достигло апогея, когда изделие было отправлено в район испытаний. Следом 26 октября 1961 г. к месту, где предстояла окончательная подготовка бомбы и подвеска её в бомболюк самолета-носителя, должны были поездом выехать Адамский и я. Мы условились, что на другой день нас самолётом догонят в Москве Бабаев и Трутнев, и, объединившись, мы вместе отправимся поездом до станции Оленья,

Время было спрессовано. В день отъезда я столкнулся с Андреем Дмитриевичем на лестнице и попросил подписать моё командировочное задание. Он расписался тут же, не поднимаясь в кабинет. Пользуясь неофициальностью обстановки, я спросил, почему он так занятно расписывается, издали перечёркивая в своей фамилии палочку в букве „х“ (позднее он максимально упростил свою подпись). Андрей Дмитриевич ответил: „У меня примета: если удастся перечеркнуть палочку посередине — всё будет удачно. Если нет — жди осложнений“. И добавил, довольный: „Видите, как удачно получилось на сей раз: значит, изделие сработает успешно!“

В тот же день, 26 октября, к вечеру, когда мы с В.Б. Адамским уже заняли свои места в вагоне и готовились к отъезду в Москву, в нашем купе неожиданно появились Ю.Н. Бабаев и Ю.А. Трутнев. Они сказали, что подъехали к поезду вместе с Андреем Дмитриевичем и он ждёт нас в машине. Мы вышли из вагона. Недалеко от платформы стояла „Волга“. Мы уселись все вместе, и началось необычное, но очень важное и срочное деловое совещание. Оно было продиктовано совокупностью обстоятельств и, прежде всего, упреждающим заявлением Хрущёва на открытии съезда КПСС о предстоящем испытании с указанием не только сроков, но и мощности изделия. Такой шаг был беспрецедентным. В сочетании с волновавшими нас техническими нюансами это порождало естественное беспокойство и вызывало дополнительное напряжение.

Андрей Дмитриевич вдобавок поделился свежей информацией, исходившей, повидимому, от высших инстанций. Она также касалась испытания нашего изделия. Насколько я помню, речь шла, в частности, о каком-то политиканстве среди высшего генералитета в этой сложной обстановке.

По существу перед нами возник драматический вопрос: не отменить ли в сложившейся ситуации само испытание. Мнения участников этого импровизированного совещания были выслушаны. Никто не торопился. Виктор Борисович с присущим ему спокойствием и на сей раз был невозмутим: „Я уверен в надёжности изделия. Всё надёжно…“

Тем временем поезд стоял. Наше совещание завершалось. Было решено ничего не менять. Андрей Дмитриевич пожелал успеха и сказал, что остаётся на объекте. Мы с Виктором Борисовичем вернулись в вагон, и поезд тронулся. Перед нашими глазами медленно проплыло скромное здание объектовского вокзала…

Вечером 28 октября, находясь в пути, по поездной трансляции мы услышали голос Хрущёва, выступавшего на съезде с заключительным словом и говорившего как бы для нас:
„В последнее время буржуазная пропаганда много шумит в связи с тем, что Советский Союз был вынужден возобновить испытания ядерного оружия. Эта шумиха приняла истерический характер после того, как на съезде было заявлено о предстоящем испытании ядерного оружия мощностью в 50 миллионов тонн тротила. Раздаются голоса, будто бы эти испытания противоречат принципам морали. Странная логика! Когда Соединенные Штаты Америки первыми создали атомную бомбу, они сочли для себя юридически и морально оправданным сбросить её на головы беззащитных жителей Хиросимы и Нагасаки. Это был акт бессмысленной жестокости, в нём не было никакой военной необходимости…“ [2, т. 2, с. 571–573].
Мы с Виктором Борисовичем вышли из купе в коридор. Поезд мчался. Сквозь стук колёс по всему вагону раздавался переходящий на высокие ноты голос Хрущёва. Несколько человек слушали трансляцию, стоя рядом с нами. Переговаривались и комментировали… Разумеется, мы и виду не могли показать, что имеем к теме выступления и предстоящему взрыву самое прямое отношение. Хрущёв продолжал: „Укрепляя оборону Советского Союза, мы действуем не только в своих интересах, но и в интересах всех миролюбивых народов, всего человечества. Когда враги мира угрожают нам силой, им должна быть и будет противопоставлена сила, и притом более внушительная…“ [там же].

Делегаты съезда разразились бурными аплодисментами. Было ясно, что наше изделие не имеет права не сработать…

На станцию Оленья мы приехали ранним холодным утром. Нас поджидала автомашина „Волга“. Преодолев унылое голое пространство, мы очень скоро оказались в закрытом военном городке при аэродроме. Нас четверых разместили вместе в одной просторной комнате на втором этаже какого-то здания и „поставили на довольствие“ в офицерской столовой. (На меня, недавнего студента, особенное впечатление произвело то, что по первой же просьбе девушки-официантки с милой улыбкой приносили с кухни любую добавку.)

Едва придя в себя с дороги, мы выехали к особо охраняемому внушительному техническому корпусу, который располагался на некотором отдалении от взлётной полосы. В одном из его помещений уже работал с документами генерал-майор Н.И. Павлов — руководитель одного из главков нашего министерства, а здесь — председатель Государственной комиссии по проведению испытаний ядерного оружия на Новой Земле. Ему помогал добродушный и смешливый Коля Самохвалов — наш коллега из группы Я.Б. Зельдовича. После короткой, оживлённой беседы, которая больше напоминала взаимное дружеское приветствие, мы, облачившись в белоснежные халаты, прошли в специальное большое помещение, где находилась „наша“ бомба.

Вокруг неё, выполняя комплекс заключительных операций, „колдовали“ несколько человек в таких же белоснежных халатах. Было тихо, царила спокойная деловая атмосфера. Ясно слышались отдельные чёткие слова. Ничто и никто не мог отвлечь работавших здесь людей от их дела. Таков был установленный порядок.

В этом отношении характерен эпизод, связанный с оформлением моего постоянного пропуска в технический корпус, куда для первого раза меня пропустили по разрешению Н.И. Павлова. Никто не посылал меня к фотографу, мне не пришлось куда-либо ехать или идти. Через какое-то время „спецфотограф“, видимо, снимавший „для истории“ подготовку изделий к испытаниям, подошёл ко мне, и мы „на секунду“ перешли в соседнее помещение. Он пристроил меня у побеленной стены, а я приспустил с плеч свой халат. Затвор щёлкнул, и я вернулся к своим товарищам. А вскоре мне принесли полностью оформленный пропуск с наклеенной фотографией…

Вечером 29 октября в большой комнате на первом этаже здания, в котором мы остановились, за дверью, охраняемой часовым, состоялось заседание Государственной комиссии. Среди присутствующих выделялись три человека в генеральских мундирах: представительный генерал-лейтенант С.В. Форстен, очень статный и по-военному красивый генерал-майор Н.И. Сажин и, конечно, председательствующий — Николай Иванович Павлов, внешностью, голосом и даже манерами напоминавший мне популярного тогда киноактера Николая Крючкова.

Руководители различных служб и подразделений лаконично доложили о полной готовности к эксперименту. Благоприятным оказался и прогноз погоды. Было решено произвести испытание сверхмощной бомбы 30 октября 1961 г.

После заседания комиссии я с группой офицеров пошёл в специальную аудиторию смотреть учебные „немые“ документальные фильмы, предназначавшиеся для экипажей боевых самолетов. Мелькали кадры, показывавшие, как производится сброс бомбы над полигоном, как экипаж готовится к ядерному взрыву и как формируется в атмосфере гигантский гриб. Но особенное впечатление произвели на меня съёмки внутри кабины самолёта: световая вспышка и сильная встряска от ударной волны, порождённой взрывом, а затем и от волны, отражённой от поверхности Земли. Я невольно представил тогда, какое испытание и какие эмоциональные нагрузки ждут лётчиков при взрыве „нашей“ сверхбомбы…

Глубокой ночью, в первые часы наступившего нового дня — 30 октября, вместе с Бабаевым я отправился вновь в технический корпус. Затем мы подошли к самолёту, который должен был доставить супербомбу к цели. У огромной машины при локальном маскировочном освещении сновали люди, готовя её к ответственнейшему полёту. Через какое-то время из темноты медленно выплыл тягач со специальной тележкой, на которой покоилась бомба. К солдатам, охранявшим самолёт, добавилась охрана, сопровождавшая бомбу.

К 9 часам утра все подготовительные операции и подвеска бомбы завершились. Через люк под фюзеляжем забрались друг за другом в самолёт члены экипажа. Наступило томительное, долгое ожидание. Наконец, была дана команда приступить к выполнению задания.

Мы переместились к обочине взлётной полосы. На некотором отдалении от нас налаживали свои камеры два-три кинооператора-документалиста.

И вот взревели моторы. Стратегический бомбардировщик Ту-95 с выглядывавшей из бомболюка бомбой неторопливо и аккуратно направился к далёкой начальной точке аэродрома, где уже находился самолет-лаборатория Ту-16. Раздался могучий рокот, и Ту-95, тяжело разбежавшись по казавшейся нескончаемой бетонной полосе, а за ним и Ту-16 поднялись в серое, низкое, затянутое сплошной облачностью небо. Нам сказали, что вскоре к самолётам, взявшим курс на Новую Землю, присоединились истребители сопровождения. Мы снова оказались во власти ожидания…

В комнате, где накануне заседала Государственная комиссия, собралось несколько человек. Мы обменивались шутливыми репликами. Но, кажется, всеми овладело плохо скрываемое напряжение. Время от времени поступали известия, что связь с лётчиками нормальная и всё идёт по графику. Приближалась критическая минута… Прошло сообщение, что в заданной точке бомба отделилась от самолета, парашют раскрылся, и экипажи уходят из района предстоящего взрыва…

Наконец нам передали, что в 11 ч. 33 мин. московского времени связь с экипажами и пунктами наблюдения за экспериментом прервалась полностью. Это означало: взрыв состоялся. Теперь предстояло узнать, каково самочувствие экипажей самолетов и насколько соответствуют характеристики взрыва его расчётным параметрам. Только через 40 мин. пришло первое известие о том, что самолёты благополучно возвращаются на свой аэродром и что, по предварительным данным, термоядерный заряд сработал нормально. Это сообщение приглушило наши волнения и развеяло тревогу. Послышались первые поздравления.

Спустя ещё какое-то время Н.И. Павлов пригласил нас, четверых разработчиков, с собой, и мы поехали встречать приземляющиеся самолёты.

Самолёты подрулили. Было видно, что на Ту-95 в одном-двух местах остались небольшие тёмные отметины от световой вспышки взрыва. Когда шум двигателей затих, а экипажи оказались на земле, командир бомбардировщика А.Е. Дурновцев отдал рапорт председателю Госкомиссии об успешном выполнении задания. Начались вопросы и ответы. Один из членов экипажа, совсем ещё молодой человек, находившийся в хвостовой кабине бомбардировщика и как никто видевший панораму и динамику развития небывалого „гриба“, показал Павлову зарисованные им характерные стадии этого процесса. Незабываемым финалом встречи явилась короткая, но яркая поздравительная речь Николая Ивановича, с которой он обратился к лётчикам и к нам, физикам…

Через несколько часов после испытания нам позвонил Андрей Дмитриевич, и мы поздравили друг друга с успехом. В этом разговоре Виктор Борисович произнёс: „Смелость города берёт!“ Андрей Дмитриевич лаконично ответил: „Я понимаю вас“. Речь шла о высокой степени напряжения и риска на заключительной стадии работы. Кульминацией того нашего состояния и было, пожалуй, памятное совещание в салоне автомашины перед отправлением поезда. О том, что бомба показала проектную мощность 50 мегатонн и, значит, сработала идеально, мы узнали от Ю.Б. Харитона, который позвонил нам в тот же день с Семипалатинского полигона.

Подробности я услышал от Юлия Борисовича совсем недавно:

„В то время я занимался подготовкой большого количества испытаний на Семипалатинском полигоне. О ходе подготовки к испытанию сверхмощного изделия я получал необходимую информацию. День испытаний запомнился очень хорошо. Было известно заранее, когда именно, в какой час произойдёт взрыв, и в подземном помещении Семипалатинского полигона была установлена сейсмическая аппаратура. За некоторое время до взрыва небольшая группа, и я в том числе, спустилась в подвал, и после момента, когда взрыв над Новой Землёй должен был состояться, аппаратуру включили. Были заранее сделаны оценки возможного сейсмического сигнала, по которым можно было судить о мощности взрыва. Из того, что мы через какое-то время увидели на сейсмографе, можно было заключить: мощность взрыва, как и было намечено, оказалась порядка 50 миллионов тонн тротилового эквивалента. Об этом я сообщил членам группы, создававшим сверхмощное изделие и с нетерпением ожидавшим результатов испытаний. Дальнейшие измерения подтвердили эту цифру. Таким образом, Советский Союз оказался обладателем самого мощного в мире ядерного устройства, мощнее которого дальше уже и не производилось“.


Несколько лет назад я разговаривал и с Н.И. Павловым об этом уникальном взрыве. Он назвал его эпохальным событием…

Вскоре после взрыва мы стали собираться домой. Начальство благоволило, и я получил разрешение провести несколько дней по своему усмотрению. Ранним утром 4 ноября по моей просьбе меня отвезли в Мончегорск, показавшийся мне очень маленьким городом, а оттуда поездом я доехал до Мурманска. Побродил по улицам, посмотрел на океанские корабли, зашёл в краеведческий музей, где множество экспонатов напоминало об академике А.Е. Ферсмане. Даже успел побывать на каком-то фильме. Затем сел на самолёт и почти за полночь прилетел в Ленинград. Здесь я провёл несколько дней у своих университетских друзей и обнаружил — только и говорили, что о нашем супервзрыве. Оказывается, они слышали обо всём по зарубежному радио и пересказывали многочисленные комментарии и сообщения. А я делал вид, что ничего об этом событии не знаю.

Когда 10 ноября я вернулся домой, на объект, то с удивлением узнал, что мои старшие коллеги тоже в Ленинграде. Но задерживаются, так как заболел Виктор Борисович. Время поджимало, и Андрей Дмитриевич попросил меня подготовить заключительный отчёт по результатам испытаний сверхмощного изделия. Работа была выполнена, и я зашёл к нему. Андрей Дмитриевич стал внимательно, страница за страницей, читать рукописный текст. Вдруг раздался телефонный звонок по местному аппарату. Отвечая на чьи-то вопросы, он сказал, что ему дважды — в 1953 и 1956 гг., после испытаний термоядерного оружия — присваивалось звание Героя Социалистического Труда. Я понял, что готовится представление к награждению Андрея Дмитриевича третьей Золотой звездой Героя. Закончив чтение моего черновика и не сделав ни единого исправления по тексту, Андрей Дмитриевич задумался. Потом в конце дописал короткое предложение, повторяющее один из тезисов нашего итогового отчёта: „Успешное испытание заряда… доказало возможность конструировать на этом принципе заряды практически, неограниченной мощности“.

И дал „добро“ на дальнейшее оформление рукописи.

Ну а о том, как состоялось присвоение А.Д. Сахарову третьей звезды Героя, рассказал сын Н.С. Хрущёва — Сергей Хрущёв, который, по его словам, случайно присутствовал в тот момент, когда отцу доложили о подготовленных списках для награждения, и осталось только получить согласие на оформление указа в Президиуме Верховного Совета СССР:
„Оказалось, фамилия Сахарова отсутствует — он-де не принимал активного участия и, более того, выступал против проведения испытания. Отец возмутился. И загремел, что это безобразие! Вклад Сахарова в нашу оборону огромен. Пусть у них разные точки зрения, но каждый делает своё дело. Они — как руководители государства, он — как учёный. Хорошо, что они спорят, высказывая, обсуждая разные точки, подходы. В этом шанс совершить меньше ошибок. Они не согласились с Сахаровым, не послушались его, тем более его награждение будет свидетельствовать об уважении правительства к его точке зрения… Так Андрей Дмитриевич Сахаров стал трижды Героем Социалистического Труда“ [13, с.341–342].
(А.Д. Сахаров в 1961 г. выступал не против конкретного испытания. Он очень активно участвовал (когда решение было принято) в создании сверхмощной бомбы. В действительности Сахаров 10 июля 1961 г. возражал Хрущёву, считая, что не следует нарушать действовавшее тогда добровольное обязательство воздерживаться от испытаний ядерного оружия. — Прим. авт.)

… Работа над 50-мегатонной бомбой была захватывающей. Готовящееся испытание оказалось в центре внимания руководителей страны. Поэтому на меня, тогда совсем молодого, 24-летнего человека, незабываемое впечатление произвела вся цепочка событий: от первого упоминания о задании разработать такую бомбу, от первых численных прикидочных оценок, умещавшихся на нескольких страничках, — до её материализованного воплощения на заводе и подвески в бомболюк самолета, от этапа нашей, профессиональной, работы над бомбой — до заключительного момента, когда на ход событий могли влиять уже только высшие руководители страны.

В этом отношении характерны два эпизода. Помню случай, когда я один, без моих старших опытных коллег, при каких-то обстоятельствах оказался на заводе, в специальном помещении, где находились элементы заряда. Там без всяких скидок на мой „зелёный“ возраст, обратились ко мне и спросили, можно ли сделать так или допустимо поступить иначе, не отразится ли это на работоспособности заряда. И другая картина. К бомболюку огромного самолёта в сопровождении охраны подошла тележка с „нашей“ могучей бомбой. Мы, её разработчики, превратившись теперь в пассивных зрителей, молча наблюдали за чёткими слаженными действиями специалистов. Понимали, что она, даже не приведённая в действие, уже магией своего существования и неотвратимостью приближающегося взрыва взволновала и как-то „придавила“ мир. Через несколько часов, стоя у обочины взлётной полосы аэродрома, мы проводили взглядом пронёсшийся мимо нас бомбардировщик, под фюзеляжем которого выглядывал знакомый корпус…

И потом — взрыв, который всколыхнул весь мир…

Теперь о днях и ночах, проведённых в Оленьей, мне напоминает офицерский золотистый нагрудный знак, который я купил тогда в качестве сувенира в военторге аэродромного гарнизона: маленькая бомбочка с алой звездой на стабилизаторе, такой же алой цифрой „1“ вдоль корпуса и симметрично раскинутыми в стороны от корпуса крыльями, как принято в авиационной символике. По-видимому, я купил знак лётчика-бомбометателя первого класса. Но в то время мне нравилось воспринимать его совсем по-иному: как символ нашего сверхзасекреченного небольшого „бомбодельского“ коллектива, руководимого А.Д. Сахаровым и имевшего название „сектор — 1“. Позднее, однако, знак стал напоминанием, скорее, о самой супербомбе. А она, в свою очередь, тревожит память очень непростыми вопросами… Собственно, вопросы стали появляться вскоре после взрыва. Первый из них — что дальше?… Следующий — зачем?…

Конечно, работа над бомбой была всепоглощающим делом. Ни с чем подобным я, естественно, прежде не сталкивался. Азарт молодости и, в определённом смысле, как бы „боевое крещение“ только усиливали остроту восприятия происходящего. Всё остальное отступило, померкло и было несопоставимым с главным. Тесное взаимодействие с коллегами — людьми яркими и незаурядными, их доверие и расположение добавляли уверенности в своих силах. Общение с Андреем Дмитриевичем, поначалу казавшееся фантастикой, становилось нормой. И каждая новая встреча с ним и обсуждение результатов вызывали всё большее уважение к этому необыкновенному человеку.

В тот момент меня не тревожили какие-либо „каверзные“ вопросы или сомнения. Общая атмосфера профессионального поиска и энтузиазма увлекала и казалась совершенно естественной. В конце концов, в ту пору для нас было ёмким и значимым простое слово „надо“. Наша работа была воплощением усилий „сделать всё“ в интересах безопасности страны. Кроме того, разумеется, молодому человеку не могла не льстить причастность к делу государственной важности, которое находилось под контролем руководства страны и вызвало затем резонанс во всем мире. В тот период безоглядной увлечённости места для вопросов у меня не оставалось…

Они, нарастая и всё более подчиняя себе, возникли позднее. Но это тема для отдельного разговора…

В заключение остановлюсь на конкретном факте, в котором, я полагаю, проявилось весьма своеобразное переплетение интересов обороны страны с абсурдной логикой ядерной гонки, когда милитаристский угар довлеет над моралью.

А.Д. Сахаров активно участвовал в работе над сверхбомбой. Более того, после её испытания он по своей инициативе стал искать способ эффективной доставки сверхмощного заряда к цели, остановившись на большой торпеде, запускаемой с подводной лодки. Таким был его ответ на вопрос „что дальше?“. Однако энтузиазм Андрея Дмитриевича быстро угас после беседы с адмиралом Фоминым: „Я устыдился и больше никогда ни с кем не обсуждал своего проекта“. И это было ответом на второй вопрос. Но эта многоплановая, побуждающая к размышлению коллизия имела неожиданное продолжение. Хотя уже без участия Андрея Дмитриевича и, определённо, без его ведома.

В один из октябрьских дней 1993 г. я случайно услышал по радиостанции „Свобода“ выступление Н.Н. Сунцова — бывшего начальника отдела поверхностных явлений подводных ядерных взрывов ленинградского морского филиала ЦНИИ–12 Министерства обороны. Николай Николаевич сообщил, что в 1962 г. на смену весьма сомнительному варианту большой торпеды „появился вариант, по которому взрыв должен происходить на некотором удалении от берега“. И этот взрыв — естественно, сверхмощного заряда — должен был привести к возникновению гигантской катастрофической волны типа цунами.

Далее Сунцов сказал:

„В 1962 г. я был вызван из Ленинграда в Москву начальником 6-го управления Военно-Морского Флота инженер-вице-адмиралом Фоминым Петром Фомичём. Это была заметная фигура среди руководящего состава Военно-Морского Флота: в его ведении были все флотские ядерные боеприпасы, ему же подчинялся ядерный полигон на Новой Земле. Фомин вызвал меня, чтобы поручить выполнение научно-исследовательской работы, как он сказал, чрезвычайной важности. Целью этой работы являлось составление методики расчёта ущерба, который может быть нанесён территории США искусственной волной цунами, вызванной подводным взрывом мощного термоядерного заряда. Был выдан диапазон тротиловых эквивалентов, верхней границей которого и была цифра 100 мегатонн. Мои попытки утверждать, что эта затея не приведёт к стратегическому эффекту, вызвали гнев Фомина. Было сказано, что я ничего не понимаю, что эта идея принадлежит академику Лаврентьеву. Он, академик Лаврентьев, считает, что волна типа „цунами“ от мощного подводного термоядерного взрыва может нанести значительный ущерб большой части территории США. И Лаврентьев написал уже по этому поводу докладную записку Хрущёву. Никита Сергеевич заинтересовался и приказал разобраться и доложить… Ведь это было время Карибского кризиса, и мир стоял на грани глобальной термоядерной катастрофы. Использовать в этих условиях термоядерный 100-мегатонный заряд было весьма соблазнительно. А если ещё учесть докладную записку академика Лаврентьева и реакцию на неё Хрущёва, то дело обстояло очень и очень серьёзно…“.


Оказалось, для достижения желаемого эффекта взрыв 100-мегатонного заряда должен был бы производиться на глубине не менее 1000 м. Тогда на расстоянии 5 км от эпицентра взрыва высота возникшей океанской волны могла бы составить около 500 м, а длина её приблизилась бы к 10 км. Но для тихоокеанского гористого побережья США такая волна не представила бы большой опасности. Другое дело атлантическое побережье Америки, отличающееся, однако, обширной прибрежной отмелью. Это вынудило бы в поисках подходящих глубин для взрыва уйти дальше в океан. Кроме того, было не вполне ясно, как поведёт себя искусственная волна в случае такой широкой отмели. В связи с этим коллектив Сунцова выполнил обширные модельные исследования.

На песчаном берегу Ладожского озера около Приозёрска была смоделирована даже материковая отмель и прилегающая к ней часть Атлантического океана у восточного побережья США. Прогремели небольшие заряды до 100 кг. Позднее были проведены и контрольные опыты на Новой Земле с массой обычной взрывчатки до 1 т. В результате подтвердились скептические предположения, что материковая отмель является прекрасным фильтром, разрушающим прибойный поток, и (вне зависимости от мощности подводного супервзрыва в океанских глубинах) реальный ущерб мог бы быть нанесён сооружениям и объектам на расстоянии 2, максимум 5 км от уреза воды.

Не без иронии Сунцов заключил:

„Таким образом, нами было опровергнуто предложение некоторых горячих голов „смыть“ американский империализм с лица Земли с помощью 100-мегатонного заряда. На этом данная проблема была закрыта, и к ней, насколько мне известно, больше не возвращались“.


Интерес к испытанному в виде авиабомбы термоядерному суперзаряду как возможному варианту оружия был утрачен. Но, став символом противостояния двух ядерных сверхдержав, это испытание до сих пор продолжает будоражить воображение журналистов и историков.

* * *


Испытание заряда мощностью 50 мегатонн было этапом в развитии ядерного оружия. Это испытание со всей наглядностью продемонстрировало глобальный характер воздействия мощного ядерного взрыва на атмосферу Земли, включая такие факторы, как резкое повышение фона трития в атмосфере, перерыв на 40–50 мин. радиосвязи в Арктике, распространившаяся на сотни километров ударная волна. Проверка конструкции заряда подтвердила возможность создания заряда любой, сколь угодно большой мощности.

Участие в разработке сверхмощного заряда явилось особой вехой в биографии А.Д. Сахарова. Это было последнее изделие, которым он занимался с большой интенсивностью, всерьёз и без всяких колебаний. Он принял предложение сделать этот заряд полномасштабным по мощности и испытать его.

Могло показаться: заинтересованная работа над чудовищной бомбой бросает тень на его гуманистические устремления. Не случайно Н.И. Павлов как-то даже сострил по этому поводу: „Пацифист дал трещину…“.

Но нельзя не учитывать, что взрыв такой невероятной мощи давал возможность показать и всеразрушительность, бесчеловечность созданного оружия массового уничтожения, достигшего апогея в своём развитии. Человечество, политики должны были осознать, что в случае трагического просчёта победителей не будет. Как бы ни был изощрён противник, у другой стороны найдётся сокрушительный ответ.

Созданный заряд одновременно демонстрировал и могущество человека: взрыв по своей мощи был явлением уже почти космического масштаба. Недаром Андрей Дмитриевич искал заряду достойное применение. Он предлагал использовать сверхмощные взрывы для предотвращения катастрофических землетрясений [14, с. 120], для создания беспрецедентных по энергии ускорителей ядерных частиц с целью проникновения в глубины материи [15], для управления в интересах человека движением космических тел в околоземном пространстве [16].

Гипотетически потребность в подобном заряде может возникнуть, если понадобится отклонить траекторию крупного метеорита или какого-либо другого небесного тела при угрозе его столкновения с нашей планетой. До создания ядерных зарядов большой мощности и надёжных средств их доставки, ныне тоже разработанных, человечество было беззащитно в подобной, хотя и маловероятной, но всё-таки возможной ситуации.

В 50-мегатонном заряде 97% мощности было обусловлено термоядерной энергией, т. е. заряд отличался высокой „чистотой“ и соответственно минимумом образования осколков деления, создающих неблагоприятный радиационный фон в атмосфере. Благодаря этому наши американские коллеги поняли, что и наших учёных заботит сведение к минимуму радиационных последствий испытаний собственного ядерного оружия и тем самым сокращение радиационного воздействия на живущие и будущие поколения.

После взрыва советской сверхбомбы американские специалисты сразу отметили и оценили достоинства её конструкции. По словам известного учёного-атомщика Ральфа Лэппа, в США считалось, что советский „взрыв на высоте всего 4000 метров вызовет весьма значительное выпадение радиоактивных осадков. Но русские удивили западных экспертов. Когда учёные Соединенных Штатов произвели анализ проб продуктов взрыва этой бомбы (отбор проб производился самолётом на большой высоте), они установили: 1) бомба была заключена в свинцовую оболочку и 2) менее 2 процентов энергии взрыва приходилось на реакцию деления, а остальная энергия — на реакцию синтеза. Следовательно, это была чрезвычайно „чистая“ бомба, взрыв которой вызвал относительно слабое выпадение радиоактивных осадков… Советские испытания продемонстрировали то, что специалисты-атомщики Соединённых Штатов ясно представляли себе: термоядерная бомба — оружие, усовершенствование которого имеет большие перспективы, то есть можно создать термоядерную бомбу любых размеров и при сравнительно небольших дополнительных затратах“ [8, с. 46–47].

Взрыв 30 октября 1961 г. был первым заранее объявленным испытанием в СССР, когда была названа цифра ожидаемой мощности. Это наложило особую ответственность на разработчиков, так как отказ или серьёзное снижение мощности было бы ударом по авторитету наших учёных.

Естественно, большую помощь при выборе конструкции сверхмощного заряда и её обосновании оказали наши коллеги из теоретических подразделений А.Д. Сахарова и Я.Б. Зельдовича.

Ещё в мае 1960 г. в связи с тем, что в иностранной печати появились соображения о возможности создания суперводородной бомбы мощностью в 1000 мегатонн, А.Д. Сахаровым, Г.А. Гончаровым и В.П. Феодоритовым была произведена оценка осуществимости и основных параметров подобных и даже более мощных конструкций. Была подготовлена краткая, на 2–3 странички, информационная справка. При этом Г.А. Гончаров и В.П. Феодоритов привели возможную схему таких зарядов. Созданная 50-мегатонная бомба, испытанная 30 октября 1961 г., была сделана по такой же принципиальной схеме.

При работе над изделием использовался весь арсенал сложившихся к тому времени и оправдавших себя теоретических методик. Но задача потребовала и необычных подходов. Так, В.Г. Заграфовым была предложена и применена оригинальная методика расчёта цепной реакции. Серьёзная проблема возникла при расчёте временных факторов, гарантирующих срабатывание изделия с обеспечением заданной мощности в 50 мегатонн — задача, которую успешно решили Л.И. Огнев, Н.Б. Лавровская и А.И. Кицеров.

Огромная мощность (наибольшая среди проведенных и у нас, и в США испытаний) должна была вызвать и вызвала тревогу во всём мире: ядерное оружие угрожает будущему человечества. Возникало понимание того, что это оружие должно быть взято под международный контроль, формы которого хотя ещё и не найдены, но их надо искать и реализовывать. Действительно, не сразу, но постепенно был заключён ряд соглашений по ограничению испытаний и ядерных вооружений.

Конечно, к необходимости таких соглашений мировая общественность и правительства мировых держав пришли в результате осмысления последствий от многих испытаний. В том числе и беспрецедентного испытания 30 октября 1961 г.

Литература
  1. Труд.1991. 23мая.
  2. XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет: В 3 т. М., 1962.
  3. Суворов В.А. Страна Лимония. М., 1989.
  4. Известия. 1990. 13 октября,
  5. Правда. 1992. 20 октября.
  6. Наука и жизнь. 1990. № 9.
  7. Правда. 1961. 31 августа.
  8. Лэпп P. Убийство и сверхубийство. М., 1964.
  9. Сахаров А.Д. Воспоминания // Знамя. 1990. ¦ 12.
  10. York Н.F. The Advisors. Stanford, California, 1976.
  11. Книга рекордов Гиннесса, 1993. Москва-Лондон, 1993.
  12. Новая Земля / Отв, ред. П. В. Боярский. М., 1993. Т. 1. Кн. 1.
  13. Хрущёв С.Н. Пенсионер союзного значения. М., 1991.
  14. Природа. 1990. № 8.
  15. Правда. 1966. 20 мая.
  16. Сахаров А.Д. Тревога и надежда. М., 1990.

Последний раз редактировалось skroznik; 13.02.2016 в 17:35.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 05.03.2012, 23:55   #73
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Сверхмощные ядерные взрывы в США и СССР
как проявление научно-технической и государственной
политики в годы холодной войны


академик РАН Ю.А. Трутнев

доктор физико-математических наук В.Б. Адамский

кандидат физико-математических наук Ю.Н. Смирнов

Об авторах:

Адамский Виктор Борисович 1923г.р., главный научный сотрудник Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (Арзамас-16). Работает во ВНИИЭФ с 1950 г., один из ветеранов-создателей отечественного ядерного оружия. Участник разработки 50-мегатонной термоядерной бомбы и её испытания 30 октября 1961 года. Известен своим вкладом в подготовку Московского договора о запрещении ядерных испытаний в трёх средах. Один из научных руководителей и участников программы создания ёмкостей с применением подземных ядерных взрывов и опытов по наработке трансплутониевых элементов взрывным методом. Автор многих публикаций по истории советского атомного проекта.

Смирнов Юрий Николаевич 1937 г. р., ведущий научный сотрудник Российского научного Центра „Курчатовский институт“. В 1960–1963 гг. работал в группе А.Д. Сахарова (Арзамас-16). Участник разработки 50-мегатонной термоядерной бомбы и её испытания 30 октября 1961 года. Один из инициаторов программы глубинного сейсмического зондирования с помощью подземных ядерных взрывов. В 1968–1974 гг. участвовал в обосновании и подготовке 14 „мирных“ взрывов. При проведении 11 из них (для глубинного сейсмического зондирования) был заместителем председателя государственной комиссии. Автор многих публикаций по истории советского атомного проекта, в том числе в соавторстве с В.Б. Адамским, а также с академиками РАН Ю.Б. Харитоном, Е.А. Негиным, Ю.А. Трутневым.

Трутнев Юрий Алексеевич 1927 г. р., первый заместитель научного руководителя Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (Арзамас-16), академик РАН, Герой Социалистического Труда. Работает во ВНИИЭФ с 1950 г. Один из самых ярких, выдающихся создателей отечественного ядерного оружия. Соавтор идей, которые легли в основу схемы конструирования современных термоядерных зарядов и их „чистых“ вариантов для применения в мирных целях. Один из инициаторов разработки сверхмощных термоядерных зарядов. Инициатор и участник разработки 50-мегатонной термоядерной бомбы и её испытания 30 октября 1961 года. Является научным руководителем перспективных разработок, связанных с совершенствованием ядерного оружия и повышением его безопасности.
__________________________________________________ ____________________________

Иногда со стороны может показаться, что разработчики ядерного оружия в Арзамасе-16 только то и делали, что создавали и взрывали большие бомбы. Это совсем не так.

История советского термоядерного оружия начиналась со „слойки“ Андрея Сахарова. Затем, 22 ноября 1955 года, состоялось испытание заряда, в котором для обжатия термоядерного узла использовалось излучение. В этой работе принимало участие множество людей и вклад каждого специалиста был весом. Идея принадлежит Андрею Сахарову, Юрию Трутневу и Якову Зельдовичу.

Далее в СССР развитие термоядерного оружия пошло по нескольким направлениям.

По одному из них велись работы во ВНИИТФ, в Снежинске. Несколько направлений сложилось в Арзамасе-16.

Принципиально новый подход предложили Ю.Н. Бабаев и Ю.А. Трутнев. Это было многообещающее предложение с точки зрения уменьшения габаритов, повышения удельной мощности и того, что называют миниатюризацией. Речь не шла о совсем маленьких размерах. Но теперь заряды реально становились оружием: их можно было ставить на те или иные носители. Новый заряд 23 февраля 1958 г. был успешно испытан. В течение года на базе этой идеи была сконструирована довольно большая серия зарядов различных калибров, в том числе на тот период и самый маленький из них.

Проверка нового принципа могла состояться ещё в 1957 году. Помешало неожиданное обстоятельство. В СССР запустили спутник, страна ликовала, а в это же время один из зарядов на полигоне отказал. Министр Ефим Славский распорядился: „Хватит нам отказов, давайте отложим немного …“ Сахаров и Трутнев обратились за помощью к Игорю Курчатову: всё равно в этом направлении двигаться придётся. Хотя и с задержкой, испытание состоялось. Выступая 3 февраля 1959 г. на XXI съезде КПСС и оценивая результаты испытаний минувшего года, Курчатов заявил: „… эти испытания оказались весьма успешными. Они показали высокую эффективность некоторых новых принципов, разработанных советскими учёными и инженерами. В результате Советская Армия получила ещё более мощное, более совершенное, более надёжное, более компактное и более дешёвое атомное и водородное оружие.“

Серия зарядов 1958 года, а затем и дальнейшие разработки во время моратория (его недолговечность чувствовалась всеми) привели к тому, что к 1961 году у нас оказалось разработанным довольно большое количество изделий, и мы вышли на испытания. В том же 1961 г. Трутнев обратился к Сахарову с предложением создать 100-мегатонную бомбу. Цели были вполне определённые: её испытание должно было показать наши возможности и возможности уже проверенных принципов. С другой стороны, показать человечеству: столь мощный взрыв означал бы, что возможны ещё более мощные заряды, а это угрожало человечеству гибелью.

В 1961–1962 годах у нас было много таких испытаний, которые заложили идеи на будущее. В частности, в дальнейшем они позволили создать заряды предельной „чистоты“. Первое их применение — создание озера Чаган на Семипалатинском полигоне, когда взрывом была образована воронка глубиной 90 метров, диаметром около 500 метров и объёмом порядка 7 миллионов кубических метров. Кроме этого первого (внутреннего) водоёма образовался за счёт перекрытия русла реки насыпной плотиной ещё и внешний водоём объёмом около 10 миллионов кубических метров.

Палитра американских и советских ядерных испытаний


Ядерные испытания в США и СССР преследовали разнообразные цели. Но приоритетной задачей всегда оставалось совершенствование ядерного оружия. Сверхмощные взрывы, проведённые обеими странами, стали не только вехами технологического продвижения вперёд. В отношении потенциального противника они являлись также актом устрашения. Наиболее впечатляющие эксперименты подобного класса представлены в таблицах 1 и 2.



Кроме шести взрывов сверхбольшой мощности (Е > 10 Мт, Таблица 2) СССР провёл 22 воздушных испытания мегатонного класса (1,5 Мт < E < 10 Мт), которые были осуществлены в период 1955–1962 гг. Все они, за исключением взрыва 22 ноября 1955 г. под Семипалатинском, были проведены на полигоне Новая Земля.

Соединённые Штаты, помимо указанных в таблице 1 сверхмощных взрывов, реализовали в период 1954–1962 гг. ещё 24 воздушных эксперимента мегатонного класса (1Мт < E < 8,5 Мт), используя для этой цели баржи, самолёты, ракеты или же проводя взрывы на поверхности земли.

Сверхмощные американские испытания были проведены в 50-е годы. Советские супервзрывы пришлись на начало 60-х, чему, естественно, есть своё объяснение. Ниже мы коснёмся этой темы.

Общая картина ядерных испытаний, проведённых в США и СССР, сводится к следующему.

Программа США за 47 лет (первый взрыв состоялся 16 июля 1945 г., последний — 23 сентября 1992 г.) включает 1056 ядерных испытаний (с учётом двух взрывов в 1945 году в Японии, 27 экспериментов в мирных целях и 24 ядерных испытаний, проведённых на Невадском полигоне совместно с Великобританией). Общее число взорванных ядерных зарядов и устройств 1151. Из них 1116 было взорвано в военных целях. Полное энерговыделение всех ядерных испытаний США оценивается в 180 Мт.

Программа СССР за 41 год (29 августа 1949 — 24 октября 1990) включает 715 ядерных испытаний (124 из них было проведено в интересах народного хозяйства страны). Таким образом, в среднем, СССР ежегодно проводил около 17 испытаний (США — 22). В общей сложности эта программа потребовала 969 ядерных зарядов и устройств, из которых 796 были взорваны в военных целях. Полное энерговыделение всех ядерных испытаний СССР составило 285,4 Мт.

Таким образом, в ходе 1771 испытания суммарная мощность ядерных устройств, взорванных двумя странами, превысила 460 Мт, из которых 205 Мт — или 45% — приходятся на 12 сверхмощных советско-американских взрывов, приведённых в таблицах 1 и 2.

В США и СССР были созданы чудовищные арсеналы нового оружия. Затраты на создание ядерного потенциала и гигантской инфраструктуры, прямо или косвенно задействованной на его поддержание, а также меры для обеспечения безопасности в атомную эпоху обошлись Соединённым Штатам в сумму около 4 триллионов долларов. Надо полагать, эквивалентные затраты выпали на долю и Советского Союза. Беспрецедентным расходам сопутствовало, однако, не повышение реальной безопасности для каждой из сторон. Напротив, в годы холодной войны мир не раз оказывался на грани всеобщей катастрофы. Но страх перед угрозой взаимного уничтожения удержал горячие головы от рокового шага. То есть в этом отношении ядерное оружие сыграло положительную роль.

Неизбежность сверхмощных взрывов

Первый в истории взрыв атомного устройства в США 16 июля 1945 года и атомная бомбардировка Японии потрясли современников. Человечество вступило в новую эпоху. Ничего подобного мир не знал, и, естественно, эти взрывы воспринимались как сверхмощные. Соединённым Штатам казалось: цель достигнута и можно остановиться.

Действительно, с лета 1945 года до весны 1948-го США произвели только два атомных эксперимента мощностью по 21 кт каждый. Ни один из них не способствовал совершенствованию атомного оружия: это были взрывы бомб образца 1945 года. Они должны были ответить на вопрос, как повлияет атомное оружие на планы развития военно-морского флота. Но уже тогда Эдвард Теллер ставил условием своей работы в Лос-Аламосе проведение 12 испытательных взрывов в год (реальность дала 22!).

Как бы там ни было, в 1948 году Соединённые Штаты осуществили три новых эксперимента. Ситуация резко изменилась, когда стало известно, что 29 августа 1949 года Советский Союз ликвидировал монополию США на новое оружие.

Уже в 1951 году США провели 16 экспериментов. Разработчики стремились сделать габариты оружия минимальными, а, с другой стороны, добиться максимального выгорания дорогостоящего ядерного „горючего“. Эти противоречивые цели толкали на расширение полигонных экспериментов: они позволяли определить оптимальные параметры нового оружия. И приближали эру оружия водородного.

Итак, с первых шагов ядерной гонки в обеих странах акцент был сделан прежде всего на программах опытных взрывов. Их проведение открывало путь для совершенствования зарядов и увеличения их мощности. Разумеется, прежде чем появлялось принципиально новое решение, старались „выжать“ максимум из уже известной конструкции: увеличение мощности достигалось обычными усовершенствованиями, а также размещением в изделии возможно большего количества делящегося вещества. Советские разработчики в своё время даже рассматривали вариант атомного заряда, больше чем на порядок превышающий по мощности уже испытанные отечественные заряды. Но о его реальном изготовлении всерьёз не думали и эту откровенно прямолинейную конструкцию окрестили „Дураком“: экстенсивный путь (в особенности при развитии новой техники) никогда не выглядел привлекательным.

В США, однако, прошли и этот путь: мощность заряда King, испытанного 15 ноября 1952 года, составила 500 кт и целиком определялась реакциями деления. Политическая подоплёка была проста: „… единственно возможный путь для Америки гарантировать собственную безопасность состоял в том, чтобы создать намного более мощную бомбу, чем имели русские“. Примечательно — эксперимент состоялся, хотя двумя неделями ранее был проведён сверхмощный термоядерный взрыв Mike. Понятие „супервзрыв“ приобрёло новый смысл.

Тем не менее, для американской программы разработки термоядерного оружия оказались важными уже испытания 1951 года. „Удивительной случайностью было то, что идея инициирования под воздействием импульса, генерируемого излучением, уже была, хотя без осознания заложенного в ней потенциала, применена до появления работы Улама-Теллера 1951 г. в качестве одного из элементов схемы ядерного устройства George … Так что вариант схемы Улама, предложенный Теллером, явился как бы экстраполяцией уже осуществлённой схемы передачи энергии атомной бомбы к термоядерному устройству, осуществлённой в эксперименте“ (Д. Хирш и У. Мэтьюз). George был испытан 8 мая 1951 года. Его мощность составила 225 кт.

Таким образом, осознание возможностей „идеи инициирования под воздействием импульса, генерируемого излучением“, пришло после взрыва George.

Принцип Улама-Теллера привёл к форсированному осуществлению эксперимента Mike, который состоялся 31.10.52. Мощность его поражала воображение — 10,4 Мт. Это был первый термоядерный супервзрыв в современном понимании этого термина.

Однако термоядерное оружие в США появилось позднее: 28 февраля 1954 года было взорвано экспериментальное термоядерное устройство Bravo мощностью 15 мегатонн. „Это устройство уже было приспособлено для доставки самолётом к цели и, таким образом, стало первой большой американской водородной бомбой“ ( Herbert F . York ).

Видимо, поддавшись азарту и стремясь сделать оружие огромной разрушительной силы, Соединённые Штаты следом проводят ещё два супервзрыва — Romeo и Yankee мощностью 11,0 и 13,5 мегатонн, которые также были готовы для использования в военных целях (см. таблицу 1). Игра мускулами требовала информационной поддержки. И 7 апреля 1954 г. американское правительство „официально раскрыло тайну, выпустив кинофильм о взрыве Mike, производивший весьма сильное впечатление“ (Р. Лэпп).

В результате в США появился монстр — сверхмощная бомба MK 17, состоявшая на вооружении в середине 1950-х годов. Она весила 19 050 кг и достигала 7,37 м в длину. К слову, ещё в 1949 г. американцы провели испытание бомбы весом 19 050 кг в районе сухого озера Мьюрок, штат Калифорния. Таким образом, когда в Советском Союзе была создана 100-мегатонная бомба, испытанная над Новой Землёй 30.10.61 в варианте 50 мегатонн, её параметры (длина около 8 м, диаметр 2,1 м и вес, примерно, 26 т) уже нельзя было считать беспрецедентными.

Супериспытания (кроме взрыва советской 50-ти мегатонной бомбы и, возможно, эксперимента Mike), перечисленные в таблицах 1 и 2, сопровождались значительным радиационным загрязнением окружающей среды. Трагедия, разыгравшаяся с японскими рыбаками после взрыва Bravo, вызвала острый резонанс в мире. Таковы были реальности холодной войны между двумя ядерными гигантами.

Подобные взрывы проводились, чтобы снарядить мощными зарядами существовавшие тогда средства доставки и чтобы одновременно произвести должное впечатление на потенциального противника. „Атому предстояло стать универсальной сдерживающей силой. Сверхбомбы, или стратегическое оружие, должны были предотвратить мировую войну“ (Р. Лэпп). Большие мощности рассматривались тогда как необходимость, чтобы преодолеть неточности доставки заряда к цели. Наконец, справедливо отмечают, что сказывалась и психология ядерной гонки: чем больше — тем лучше, чтобы оказать впечатление на людей. Наконец, чтобы продемонстрировать предполагаемое „превосходство“ и получить финансирование.

Сверхмощные взрывы: заказчики и исполнители


Появлению сверхмощных зарядов способствовала их относительная дешевизна, политический расчёт и профессиональный энтузиазм разработчиков. Наивно полагать, что, скажем, Никита Хрущёв сам навязал советским ядерщикам создать 100-мегатонную бомбу. Всё случилось на встрече в Кремле 10 июля 1961 года, когда при обсуждении вопроса о выходе СССР из моратория на ядерные испытания руководители Арзамаса-16 доложили о возможности разработать подобную конструкцию. Другое дело, что Хрущёв немедленно „ухватился“ за неё: „Пусть 100-мегатонная бомба висит над капиталистами, как Дамоклов меч!“

Интерес к сверхмощным зарядам со стороны разработчиков носил характер именно увлечения, не продиктованного глубоко продуманными стратегическими соображениями: преобладало стремление дойти в том или ином техническом направлении до предельных характеристик. Независимо от того, насколько осмыслен, оправдан и практически применим экстремальный вариант.

Состязательность с Западом стимулировала. Влияние оказывало и соревнование между двумя ядерными центрами страны. Оно особенно проявилось в серии испытаний 1961–1962 годов. Соперничество между коллективами вызывало даже большее эмоциональное напряжение, чем ощущавшееся абстрактно соревнование с заокеанскими конкурентами. Ведь выигравшая сторона получала „приз“: её заряд принимался для оснащения того или иного носителя, в серию. Соревнование становилось очень жёстким. Оно заставляло руководителей институтов добиваться разрешения министерства на фактически дублирующие испытания. Такая практика была выгодна и высшим чиновникам ведомства. Она возводила их, а также представителей министерства обороны, на роль арбитров. Оба конкурирующие института работали в высшей степени профессионально, и заряды получались с высокими характеристиками, но, случалось, близкими друг к другу. Поэтому выбор между ними определялся „политическими“ соображениями, когда необходимо было поддержать разумный баланс между конкурентами.

Простор для увеличения мощности термоядерного оружия открывался и по другой причине: суперзаряды не становились супердорогими. Высокую стоимость имеют, в основном, уран-235, плутоний-239 и тритий. Другие компоненты, например, уран-238 и дейтерий, обеспечивающие наращивание мощности, недороги. Не возрастают заметно и расходы на изготовление заряда. Поэтому затратный механизм, который обычно сдерживает стремление к неумеренному росту характеристик технических изделий, здесь отсутствовал.

Наконец, воодушевляло „встречное движение“: советское руководство видело в ядерной мощи страны козырную карту, сильнейший аргумент в политике противостояния Западу. Это особенно проявилось в 1961–1962 гг.

Высшие власти Советского Союза в лице Никиты Хрущёва считали полезным продемонстрировать могущество СССР в период берлинского и назревавшего Карибского кризиса. Он лично нацелил разработчиков ядерного оружия на проведение серии испытаний, чтобы подчеркнуть жёсткость позиции Советского Союза в сложившейся напряжённой ситуации. Подразумевалось также (и об этом говорилось), что супервзрывы в атмосфере, сопровождаемые рядом эффектов, которые будут зарегистрированы многими наблюдательными станциями в мире, увеличат всеобщее ощущение опасности, страха перед ядерным оружием и усилят движение за его запрещение.

Советские разработчики ядерного оружия, как уже отмечалось, понимали: действовавший мораторий — временное, конъюнктурное явление. И продолжали интенсивно работать впрок. Предчувствуя скорую серию испытаний, они предложили новые конструкции ядерных и термоядерных зарядов, которые в ряде случаев имели принципиальное значение и даже заложили будущее для советских подземных испытаний. К концу моратория основная часть расчётно-теоретических разработок была выполнена в металле и могла быть испытана. Это позволило полигонным службам сразу взять высокий темп.

Естественно, сверхмощным взрывам на Новоземельском полигоне уделялось особое внимание. Какие-либо ограничения на мощность испытываемых зарядов здесь практически отсутствовали: населённые территории находились на большом удалении. Беспокоила только остаточная радиоактивность — при воздушном взрыве она не локализуется и рассеивается по всей атмосфере. При этом к радиоактивности трития и осколочной радиоактивности продуктов взрыва добавляется радиоактивность, наведённая нейтронами на азоте воздуха.

Для эпохи сверхмощных взрывов было характерно какое-то чудовищное смещение акцентов во взаимоотношениях двух великих держав — лидеров противостоящих блоков. Господствовало извращённое сознание: борьба между ними важнее общечеловеческих интересов. В большинстве аналитических оценок и планов политического и технологического характера приоритет отдавался направлениям, обеспечивавшим „победу“, даже если она оборачивалась бедой для всего человечества. Как-то забывался обоюдоострый характер ядерного оружия: радиоактивные осадки, распространяясь повсеместно, не щадят ни жертву, ни агрессора. Обе противостоящие стороны очень медленно „выздоравливали“ от такого подхода. Испытания 1961–1962 годов стали своеобразным апофеозом, а сверхмощный 50-мегатонный взрыв в этой серии сыграл особую роль.

Наши разработчики ядерного оружия, конечно, понимали ультраварварский характер зарядов большой мощности, способных в ядерной войне уничтожить не только отдельные страны и народы, но и вообще всю человеческую цивилизацию. Среди них были люди высокой и технологической, и гуманитарной культуры. Достаточно назвать Юлия Харитона, Якова Зельдовича, Андрея Сахарова. Но и они, поддаваясь чувству технологической эйфории, с энтузиазмом работали над изобретением и совершенствованием ядерных зарядов, увлекаясь, по выражению Э. Ферми, „хорошей физикой“.

Но главным побудительным мотивом было другое. „Мы исходили из того, — говорил Андрей Сахаров, — что эта работа — практически война за мир. Работали с большим напряжением, с огромной смелостью … Со временем моя позиция во многом менялась, я многое переоценил, но всё-таки я не раскаиваюсь в этом начальном периоде работы, в которой я принимал с моими товарищами активное участие … Я считаю, что в целом прогресс есть движение, необходимое в жизни человечества. Он создаёт новые проблемы, но он же их и разрешает… Я надеюсь, что этот критический период человеческой истории будет преодолён человечеством. Это некий экзамен, который человечество держит. Экзамен на способность выжить“.

В те годы в нашей памяти ещё были живы ужасы второй мировой войны. И довольно часто в ходе наших обсуждений, когда речь шла об усилении работы, раздавались голоса: „Мы не хотим повторения 1941 года!“

Рекордный советский взрыв

Испытание 30 октября 1961 года над Новой Землёй 100-мегатонной термоядерной бомбы (в варианте половинной мощности) стало знаковым событием для всей многолетней программы испытаний советского ядерного оружия. В какой-то мере появление такой бомбы было спровоцировано и тем, что в начале 1960 г. в иностранной печати появились публикации о возможности создания супербомбы мощностью в 1000 мегатонн.

Рассказы о создании 50-мегатонной бомбы, её технических параметрах, обстоятельствах испытания, а также поисках возможного применения опубликованы. Мы остановимся на основных моментах.

В этом событии, как в фокусе, сошлись профессиональный азарт, политическая интрига, возможности государства, безумие ядерной гонки и пережитый миром шок. Конечно, всегда интересно узнать точку зрения авторитетного профессионала, каким является Л.П. Феоктистов, об этой супербомбе: „Вскоре стало ясно, что речь идёт не о каком-то сверхоткрытии, а всего лишь об увеличении веса, габарита. Но зачем? Дело в том, что тенденция на наращивание мощности таким простым способом представлялась нам тривиальной — с одной стороны, и ненужной — с другой“. Однако оценивать такую бомбу и её испытание только по одному какому-то признаку нам представляется упрощением.

На вопрос „зачем?“ ответил Андрей Сахаров. Именно он назвал запланированный взрыв „гвоздём программы“, а в отчёте по результатам испытаний собственноручно написал: „Успешное испытание заряда … доказало возможность конструировать на этом принципе заряды практически неограниченной мощности“.

Конструкция бомбы была совсем не простой. Хотя она и основывалась на уже известных принципах, можно было ожидать всего — вплоть до сильного снижения мощности (см. опубликованные здесь воспоминания А.Д. Сахарова). Но наши специалисты сделали так, что бомба сработала безупречно.

Беспрецедентное событие изначально готовилось как многоплановое „действо“, в котором доминантой, безусловно, был политический аспект: произвести на потенциального противника максимальное впечатление и показать, что мы тоже „не лыком шиты“. Никто тогда не гнался за рекордом. Но то, что это было рассчитанной политической демонстрацией, подкреплённой технической компетентностью и умением — факт. Фактом является и то, что были предприняты максимальные меры, чтобы исключить отрицательные последствия взрыва. И в самом деле: „Испытание 30.10.61 является уникальным достижением, позволившим совместить, казалось бы, несовместимое. С одной стороны речь шла о проверке работы заряда с номинальной мощностью в 100 Мт с беспрецедентными поражающими возможностями. А с другой стороны, в результате не полномасштабного испытания с энерговыделением в 50 Мт удалось исключить значимые радиоактивное загрязнение и разрушения на площадках полигона и сколько-нибудь сопоставимое с масштабом взрыва воздействие на окружающую среду. Это испытание наиболее ярко демонстрирует достигнутую к 1961 году степень развития технологии ядерных испытаний СССР“ (Ядерные испытания СССР, т. 2, стр. 6).

Взорванная бомба никогда не являлась оружием и военного значения не имела. Это был акт разовой силовой демонстрации, сопутствовавшей конкретным обстоятельствам политической кухни, „большой игре“ на устрашение между сверхдержавами. Это было единичное изделие, конструкция которого при полной „загрузке“ ядерным горючим и при сохранении тех же габаритов позволяла достигнуть мощности даже в 100 мегатонн. Столь ужасающий взрыв в боевых условиях мгновенно породил бы гигантский огненный смерч, который охватил бы территорию, близкую по площади, к примеру, всей Владимирской области России.

Рекордный взрыв стал одной из кульминаций эпохи холодной войны и одним из её символов. Он занял место в Книге рекордов Гиннеса. Перекрывать его когда-либо в будущем ещё более мощным взрывом вряд ли потребуется человечеству. В отличие от всемирно известной, но ни разу не стрелявшей русской Царь-пушки, отлитой в 1586 году Андреем Чоховым и установленной в московском Кремле, небывалая термоядерная бомба потрясла мир. Она по праву может называться Царь-бомбой. Её взрыв отражал политический темперамент Хрущёва и был дерзким ответом на призыв Организации Объединённых наций к Советскому Союзу воздержаться от проведения подобного эксперимента. В дни подготовки к празднованию 50-летнего юбилея атомной отрасли страны, организаторы выставки в Москве спросили Трутнева, не порекомендует ли он какой-либо экспонат. И в ответ услышали: „В столице есть Царь-пушка, которая никогда не стреляла, и Царь-колокол, который никогда не звонил. Возьмите макет нашей сверхбомбы … Тогда в Москве будет и Царь-бомба, которая никогда не была на вооружении армии“. Но это предложение так и не было реализовано.

Теперь макеты советской супербомбы выставлены в музеях ядерного оружия в Сарове (Арзамас-16) и Снежинске (Челябинск-70) и до сих пор привлекают всеобщее внимание посетителей.

Испытание 30 октября 1961 г. со всей наглядностью продемонстрировало глобальный характер воздействия мощного ядерного взрыва на атмосферу Земли: резкое повышение фона трития в атмосфере, перерыв на 40–50 минут радиосвязи в Арктике, распространившаяся на сотни километров ударная волна.

Взрыв невероятной мощи показал всеразрушительность и бесчеловечность созданного оружия массового уничтожения, достигшего апогея в своём развитии. Человечество, политики должны были осознать, что в случае трагического просчета победителей не будет. Как бы ни был изощрён противник, у другой стороны найдётся сокрушительный ответ.

Огромная мощность должна была вызвать и вызвала тревогу во всём мире: ядерное оружие угрожает будущему человечества. Возникало понимание того, что это оружие должно быть взято под международный контроль, формы которого хотя ещё и не найдены, но их надо искать и реализовывать. Действительно, не сразу, но постепенно был заключён ряд соглашений и по ограничению испытаний ядерного оружия.

Конечно, к необходимости таких соглашений мировая общественность и правительства мировых держав пришли в результате осмысления последствий от многих испытаний. Этому способствовал и беспрецедентный взрыв 30 октября 1961 г.

Еще раз подчеркнём: суперзаряды и их испытания прежде всего были рассчитаны на сдерживание, на исключение гибельной для всех войны. В этом смысле миниатюризация ядерных зарядов потенциально могла сыграть прямо противоположную роль. Естественно, подобные заряды разрабатывались и, например, „самое главное достижение Челябинска-70 в военной области … в миниатюризации“ (Л.П. Феоктистов). Интерес к миниатюризации, к сожалению, сохраняется: китайское правительство заявило, что „КНР уже давно, с семидесятых-восьмидесятых годов, располагает технологиями создания нейтронной бомбы и миниатюризации ядерных зарядов“ (А. Кириллов).

По любой военной логике, чем меньше масштаб того или иного военного средства, тем ниже уровень военного руководителя, принимающего решение о его применении. На это обращал внимание даже министр атомной отрасли Ефим Славский, обладавший хорошим „мужицким“ здравым умом. Его совсем не радовали успехи в миниатюризации ядерных зарядов, которыми могли гордиться разработчики. Он как-то с большой тревогой выразился в том смысле, что дело может дойти до того, что решение о применении ядерного заряда сможет принимать командир взвода. Даже на заседании Совета обороны страны в 1979 году под председательством Леонида Брежнева он выступил, хотя и безуспешно, в пику министру обороны Дмитрию Устинову, который „проталкивал“ новый вид артиллерийских ядерных боеприпасов. Отметив, что этот боеприпас ни в коем случае нельзя доверять ни командиру дивизии, ни тем более командиру полка, Славский сказал: „Ядерное оружие, как бы его не называли, остаётся ядерным оружием и ответственность за него нельзя перекладывать на людей, которые в боевых условиях могут оказаться не в состоянии обеспечить требуемую степень обращения с ядерным оружием“ (Б.В. Литвинов, „Самородок“).

Московский договор о запрещении ядерных испытаний в трёх средах сделал проведение супервзрывов невозможным. Интерес к ним упал и в связи с повышением точности средств доставки зарядов к цели. Супервзрывы перешли в категорию явлений исторического порядка, которые требуют осмысления и моральной оценки.

В то же время созданный 50-мегатонный заряд демонстрировал могущество человека: взрыв по своей мощи был явлением уже почти космического масштаба. Нельзя исключить — потребность в подобном заряде может возникнуть, чтобы отклонить траекторию крупного метеорита или какого-либо другого небесного тела при угрозе его опасного столкновения с нашей планетой. До создания ядерных зарядов большой мощности и надёжных средств их доставки, ныне тоже разработанных, человечество было беззащитно в подобной, хотя и маловероятной, но всё-таки возможной ситуации.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 08.06.2012, 20:04   #74
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Ядерные взрывы на орбите


Дэниел Дюпон

9 июля 1962 г. в США на атолле Джонстон в Тихом океане прошли испытания термоядерного взрыва в космосе. Запуск ядерной боеголовки с использованием баллистической ракеты Thor, под кодовым названием „Морская звезда-1“, был последним в серии подобных экспериментов, проводившихся на протяжении четырёх лет министерством обороны США. Но в тот момент, когда ракета прочертила в небе дымный след, мало кто мог предположить, насколько неожиданными окажутся последствия высотного взрыва мощностью 1,4 мегатонны.

Тем временем на Гавайях, примерно в 1300 км от места событий, информация о последнем взрыве „радужной бомбы“ просочилась в печать, и население островов с нетерпением ожидало начала „фейерверка“. Когда боеголовка взорвалась на высоте 400 км, ослепительная вспышка на мгновения озарила море и небо подобно полуденному солнцу, после чего небеса на секунду приобрели светло-зелёный цвет.

Однако большинство жителей Гавайских островов наблюдали менее приятные последствия взрыва. На острове Оаху внезапно погасло уличное освещение, перестала приниматься местная радиостанция, а также пропала телефонная связь. Где-то в Тихом океане на полминуты нарушилась работа высокочастотных систем радиосвязи. Позже учёные установили, что „Морская звезда“ послала в пространство электромагнитный импульс (ЭМИ) гигантской разрушительной силы, который захлестнул огромную территорию вокруг эпицентра взрыва.

В течение нескольких минут небо над горизонтом окрасилось в кроваво-красный цвет. Учёные с нетерпением ожидали именно этого момента. Во всех предыдущих высотных испытаниях в космосе возникало облако заряженных частиц, которое через некоторое время деформировалось магнитным полем Земли и вытягивалось вдоль её естественных радиационных поясов, обрисовывая их структуру. Но никто не ожидал того, что случилось в последующие месяцы: интенсивные искусственные радиационные пояса вывели из строя семь спутников, обращавшихся на низких околоземных орбитах, — треть существовавшего тогда космического флота.



Магнитные окрестности Земли

Тревога: высотные ядерные взрывы!

Сегодня ИСЗ используются в связи, навигации, телевидении и радиовещании. Согласно данным Ассоциации спутниковой промышленности, на низких орбитах обращается около 250 коммерческих и военных спутников, и большинство из них абсолютно беспомощно перед радиацией, которую может вызвать высотный атомный взрыв. Стремительное увеличение производства ядерного оружия и баллистических ракет вызывает опасения и заставляет задуматься о будущем мировой спутниковой системы. Один небольшой ядерный заряд, взорванный на выбранной высоте над США, „может повлиять на связь, электронику и другие системы, что нанесёт непоправимый ущерб экономике страны“, — утверждает Роберт Норрис (Robert Norris), старший научный сотрудник Совета по охране природных ресурсов, принимающий участие в ядерной программе.

США, Россия, Китай, Великобритания, Франция, Израиль, Индия, Пакистан и, возможно, Северная Корея сейчас обладают такими возможностями.

Отчёт за 2001 г., выпущенный комитетом Дональда Рамсфелда (Donald H. Rumsfield), нынешнего министра обороны (официально этот комитет носит название: комиссия по безопасности управления и организации национальных космических исследований), предупреждает, что „США может ожидать „космический Перл-Харбор“. Далее в этом документе содержится призыв к руководству государства предпринимать более активные действия, чтобы снизить угрозу неожиданного нападения и его возможных последствий.

Система противоракетной обороны, которую создаёт США, чтобы оградить себя и своих союзников от атак с использованием ракет дальнего действия, не слишком надёжна и скорее всего не способна полностью защитить эти страны. Грубо говоря, если против ракеты с ядерной боеголовкой и дистанционным взрывателем применить противоракету, то этим можно спровоцировать высотный ядерный взрыв.

В 2001 г. Управление обороны Пентагона по снижению угрозы (Defense Threat Reduce Agency, DTRA) попыталось оценить возможные последствия испытаний для низкоорбитальных спутников. Результаты неутешительные: одного небольшого ядерного заряда (от 10 до 20 килотонн — как бомба, сброшенная на Хиросиму), взорванного на высоте от 125 до 300 км, „достаточно, чтобы на несколько недель или даже месяцев вывести из строя все спутники, не имеющие специальной защиты от радиации“. Денис Пападопулос (К. Dennis Papadopoulos), специалист по физике плазмы из Мэрилендского университета, иного мнения: „10-килотонная ядерная бомба, взорванная на специально рассчитанной высоте, может привести к потере 90% всех низкоорбитальных спутников примерно на месяц“.

Согласно отчёту управления, в некоторых точках околоземного пространства в результате высотного ядерного взрыва уровень радиации может увеличиться на 3–4 порядка и оставаться повышенным в течение двух лет. Все спутники, оказавшиеся в зоне с повышенным фоном, будут накапливать радиацию гораздо быстрее, чем предполагалось при проектировании, что значительно снизит быстродействие электроники и приведёт к росту потребления энергии. Вероятно, в первую очередь откажет система ориентации или связи, и спутники уже не смогут выполнять свои задачи или их срок службы значительно сократится. К тому же высокий уровень радиации помешает запуску ремонтных бригад. „Пилотируемые космические полеты должны быть прекращены на год или более, пока уровень радиации не снизится“, — отмечается в отчёте. Подсчитано, что издержки на замену аппаратуры, выведенной из строя последствиями высотного ядерного взрыва, составят более $ 100 млрд. (Не считая общих экономических потерь от утраты возможностей, предоставляемых космической техникой!) „К сожалению, мы не придаём угрозе высотных ядерных взрывов того значения, которого она заслуживает“, — предостерегает Курт Велдон (Curt Weldon), сторонник развёртывания системы ПРО и ядерной обороны, член комитета по вооружениям палаты представителей конгресса США.

Низкая орбита — высокий риск

Сегодня изучаются последствия американских и советских ядерных испытаний в космосе, проводившихся в 1950-х и 1960-х гг. Известно, что ядерный взрыв в атмосфере создаёт быстро расширяющееся облако раскалённого газа (плазмоид), которое посылает вовне ударную волну. В то же время оно испускает во всех направлениях чудовищное количество энергии в виде теплового излучения, высокоэнергичных рентгеновских и гамма-квантов, быстрых нейтронов и ионизированных остатков самой ядерной боеголовки. Вблизи Земли атмосфера поглощает излучение, из-за чего воздух нагревается до экстремально высокой температуры. Этого достаточно, чтобы „мягко посадить“ ядерное облако на Землю. Молекулы воздуха ослабляют генерацию электромагнитного импульса. Поэтому основные разрушения от ядерного взрыва, произведённого недалеко от поверхности, вызваны ударными волнами, стирающими всё с лица Земли, ветрами неимоверной силы и поистине адской жарой.



Последствия высотного ядерного взрыва

Высотные ядерные взрывы (обычно более 40 км) сопровождаются совершенно другими эффектами. Поскольку они происходят практически в безвоздушном пространстве, облако плазмы расширяется гораздо быстрее и достигает большего размера, чем это было бы у поверхности, а излучение проникает гораздо дальше.

Денис Пападопулос объясняет, что возникающий при этом сильный электромагнитный импульс имеет сложную структуру. В первые несколько десятков наносекунд около 0,1% энергии, произведённой взрывом, высвечивается в виде гамма-излучения с энергией квантов от 1 до 3 МэВ (мегаэлектронвольт, единица измерения энергии). Мощный поток гамма-квантов ударяет в земную атмосферу, где они сталкиваются с молекулами воздуха и отрывают от них электроны (отскакивание электрона при столкновении с гамма-квантом физики называют эффектом Комптона). Так образуется лавина комптоновских электронов с энергиями порядка 1 МэВ, которые движутся по спиральным траекториям вдоль силовых линий магнитного поля Земли. Создающиеся нестабильные электрические поля и токи генерируют на высоте от 30 до 50 км над поверхностью Земли электромагнитное излучение в диапазоне радиочастот от 15 до 250 МГц.

По словам Дениса Пападопулоса, для мегатонной бомбы, взорванной на высоте 200 км, диаметр излучающей области будет примерно 600 км. Высотный ЭМИ может создать разность потенциалов, достаточную, чтобы разрушить любые чувствительные электрические цепи и приборы, находящиеся на земле в пределах прямой видимости. „Но на высокой орбите поле, создаваемое ЭМИ, не так сильно и в целом создаёт меньше помех“, — добавляет он

Учёные утверждают, что, по крайней мере, 70% энерговыделения атомной бомбы приходится на электромагнитное излучение в рентгеновском диапазоне, которое, как и сопутствующее ему гамма-излучение и нейтроны с высокой энергией, проникает сквозь все предметы, встречаемые на пути. Энергия излучения уменьшается с расстоянием, поэтому спутники, находящиеся далеко от места взрыва, страдают меньше, чем оказавшиеся поблизости.



В рамках испытания проекта „Царь-рыба“ американская баллистическая ракета Thor подняла ядерную боеголовку (мощностью менее 1 мегатонны) на высоту 97 км. Красное свечение — результат ударного возбуждения атомов кислорода. Необычная структура, наблюдаемая в нижней части фотографии, — результат взаимодействия высокоэнергичных электронов с молекулами воздуха. В 1962 г. этот взрыв на три часа нарушил радиосвязь в районе Тихого океана.

„Мягкий рентген“ — рентгеновские лучи с низкой энергией, которые также образуются при высотном ядерном взрыве, — не проникает внутрь космического аппарата, но нагревает его оболочку, что может вывести из строя электронную начинку спутника. К тому же мягкий рентген разрушает покрытие солнечных батарей, значительно ухудшая их способность вырабатывать энергию, а также портит оптические поверхности датчиков положения и телескопов. Рентгеновское излучение более высокой энергии, воздействуя на спутник, вызывает образование потоков электронов, которые приводят к возникновению сильных электрических токов и напряжений, способных попросту сжечь чувствительные электросхемы.

Как считает Денис Пападопулос, ионизованное вещество самой боеголовки вступает во взаимодействие с магнитным полем Земли, которое выталкивается из области радиусом 100–200 км, и его движение приводит к возникновению низкочастотных электрических колебаний. Эти медленно осциллирующие волны отражаются от поверхности Земли и нижних слоёв ионосферы, в результате чего эффективно распространяются вокруг земного шара. Несмотря на то что амплитуда электрического поля невелика (менее милливольта на метр), на больших расстояниях, например, на концах наземных или подводных линий электропередач, может возникнуть значительное напряжение, что вызовет многочисленные пробои в электрических цепях. Именно этот эффект вызвал аварии в электрических и телефонных сетях Гавайев после эксперимента „Морская звезда“.

После проявления первых последствий взрыва на сцену выходит сам плазмоид. Это облако энергичных электронов и протонов ускоряется магнитным полем в магнитосфере Земли, в результате естественные радиационные пояса, окружающие планету, увеличатся в размерах. Кроме того, некоторые частицы „убегают“ из этих областей и образуют искусственные радиационные пояса в промежутке между естественными. Этот эффект назван в честь Николаса Христофилоса (Nicholas Christofilos), предсказавшего его в середине 1950-х гг. В конце 1950-х гг. США произвели серию ядерных взрывов в космосе (проект „Аргус“), полностью подтвердивших гипотезу Христофилоса, считавшего, что искусственные радиационные пояса смогут блокировать радиосвязь или даже выводить из строя попадающие в них баллистические ракеты.

Защита спутников

Пентагон уже несколько десятилетий разрабатывает программу защиты своих космических аппаратов. Многие военные спутники были переведены на высокие орбиты, считающиеся относительно безопасными в случае ядерного взрыва. На некоторые спутники установили специальные экраны, защищающие электронику от радиации, по сути, это Фарадеевы клетки — замкнутые металлические оболочки, не пропускающие внутрь внешнее электромагнитное поле. (Обычно чувствительные элементы спутника окружают оболочкой из алюминия толщиной от 1 мм до 1 см).

Согласно некоторым оценкам, усиление спутника специальными экранирующими панелями и создание защищённых узлов системы а также выведение на орбиту дополнительной массы повышает его общую стоимость на 20–50%. Электронные компоненты, способные выдержать повышение радиационного уровня в 100 раз без ущерба для работоспособности, имеют рабочую полосу частот в 10 раз меньше, чем выпускаемые сейчас, что может на порядок увеличить расходы на эксплуатацию.

Денис Пападопулос считает, что серьёзной проблемой, возникающей при высотном ядерном взрыве, является то, что диэлектриками накапливается заряд, возникающий из-за обстрела спутника быстрыми электронами с энергией порядка 1 МэВ. Высокоэнергичные электроны проникают сквозь корпус или защитный кожух спутника и, тормозясь, застревают в полупроводниковых электронных элементах и солнечных батареях. Присутствие „чужаков“ создаёт разность потенциалов там, где её быть не должно, что ведёт к разрядке аккумуляторов и возникновению нежелательных токов, приводящих к разрушению системы. При этом, если толщина защитного экрана превышает 1 см, объясняет Денис Пападопулос, то её эффективность снижается, поскольку в этом случае столкновение с высокоэнергичной частицей провоцирует интенсивное электромагнитное тормозное излучение (т. е. излучение, возникающее при резком уменьшении скорости заряженной частицы, вызванном столкновением с другим телом).

Ларри Лонгден (Larry Longden) из компании Maxwell Technologies, производящей защиту для искусственных спутников, утверждает, что на спутнике можно установить датчик, регистрирующий уровень радиации. При превышении допустимого предела сигналом с Земли можно будет выключить бортовой компьютер и подождать, пока снизится фон радиации.

Вслед за бомбой

Если сегодня противник взорвёт ядерную бомбу в космосе, то США не смогут полностью избежать последствий этого взрыва. Однако в будущем, похоже, это станет возможным Грэг Гине (Greg Ginet), руководитель проекта исследовательской лаборатории военно-воздушных сил, говорит, что можно ликвидировать радиацию „быстрее, чем природа сама справится с возникшей проблемой“. В рамках проекта, финансируемого Управлением перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ США (Defense Advanced Research Project Agency, DARPA), сейчас изучается вопрос, могут ли искусственно созданные радиоволны очень низкой частоты способствовать „выдуванию“ радиации из областей, где проходят низкие орбиты.

Для того чтобы лучше понять, как метод работает, Денис Пападопулос предлагает рассмотреть следующую аналогию. Радиационный пояс Земли в каком-то отношении напоминает протекающую чашку. Магнитные силы „закачивают“ энергичные частицы, т е плазму, в радиационные пояса. Скорость, с которой плазма „вытекает“ оттуда, зависит от амплитуды низкочастотных волн (волн с частотами от 1 Гц до 20 кГц) в ближайшей окрестности. Однако ядерный взрыв переполняет „чашку“, поэтому возникают дополнительные, искусственные радиационные пояса. Способ, с помощью которого можно быстрее удалить плазму из магнитосферы, означает увеличение скорости вытекания из „чашки“, грубо говоря, просто расширения в ней „дыры“.



Смягчение последствий высотного взрыва

Теоретически можно создать флотилии специальных спутников, которые бы генерировали низкочастотные радиоволны в непосредственной близости от радиационных поясов. Поэтому DARPA совместно с военно-воздушными силами проводит эксперименты с низкочастотными излучателями в рамках проекта HAARP (High Frequency Active Auroral Research Program — Программа активного высокочастотного исследования авроральной области) в местечке Гакона на Аляске. В HAARP учёные изучают активные образования в ионосфере и то, как можно искусственно управлять их свойствами. Проект предполагает исследования в области технологий связи с подводными лодками и другими объектами, находящимися под земной поверхностью. Важно также проверить, можно ли с помощью установок уменьшить концентрацию заряженных частиц в радиационных поясах Земли. Сейчас учёные определяют, сколько спутников требуется для создания глобальной системы подавления искусственных радиационных поясов. Им помогает работа учёных Стэнфордского университета, выполненная в 1970-1980-х гг., которые использовали излучатель низкочастотных радиоволн, расположенный в районе Южного полюса для того, чтобы посылать волны к радиационным поясам. Было замечено, что временами амплитуда волн значительно усиливалась электронами, захваченными радиационными поясами. Денис Пападопулос утверждает, что это происходит потому, что свободная энергия частиц в магнитной „ловушке“ передаётся электромагнитным волнам. Этот резонансный процесс сродни тому, что происходит в лазерах на свободных электронах, где переменное магнитное поле ускоряет электроны, которые излучают в синхротронном режиме.

Именно данный эффект лежит в основе идеи HAARP. Поскольку низкочастотные волны, излучаемые спутником, можно усилить естественным способом, без привлечения техники, то можно использовать излучатель меньшей мощности, что значительно удешевит проект. Исследователи из министерства обороны США показали, что это снизит количество требуемых спутников до 10.



Испытание Teak было проведено министерством обороны США в 1958 г., которое должно было исследовать эффекты, полезные для противоракетной обороны. Ракета типа Redstone вынесла 1,9-мегатонную атомную бомбу в верхние слои атмосферы, где её взорвали на высоте 77 км.

Учёные продемонстрировали, что установки могут генерировать колебания низких и сверхнизких частот и эффективно „впрыскивать“ их в радиационные пояса (см. иллюстрацию выше). Это было сделано путём периодических вариаций аврорального электроджета — природного токового слоя в ионосфере Земли на высоте около 100 км. Модуляция потока электронов производилась с помощью естественной антенны, излучающей волны низких и сверхнизких частот, которую создавали путём периодического включения и выключения высокочастотного передатчика, изменявшего температуру, а значит, и проводимость ионосферной плазмы. Исследователи ожидают, что метод поможет оценить жизнеспособность плана, согласно которому будет создана система усиления радиоволн и уменьшения концентрации заряженных частиц в радиационных поясах. Космический эксперимент для проверки данной гипотезы может быть проведён в течение ближайших 10 лет.

Так ли мала угроза?

Международные кризисы могут привести к высотным ядерным взрывам. Используя методы, применяемые военными стратегами при планировании и моделировании развития конфликтных ситуаций, группа DTRA предложила два возможных сценария, которые могут быть реализованы до 2010 г. Первый: индийские бронетанковые войска пересекают границу с Пакистаном во время очередной вооружённой стычки за судьбу Кашмира, и правительство Пакистана отвечает взрывом 10-килотонной ядерной бомбы в 300 км над Нью-Дели. Согласно второму сценарию, Северная Корея перед лицом возможной агрессии принимает решение взорвать ядерную боеголовку над своей собственной территорией, при этом срабатывает американская система ПРО, которая уничтожает ракету на высоте 150 км.

Джон Пайк (John Pike), возглавляющий наблюдательную оборонную организацию „Глобальная безопасность“, считает вполне возможным сценарий развития событий, при котором Северная Корея произведёт ядерные испытания согласно своей космической программе.

Эксперты рассмотрели и другие возможные варианты. Некоторые из них предполагают высотный ядерный взрыв над территорией США, что вряд ли будет возможным. Подвижная морская платформа вполне может служить для пуска самой простой ракеты с небольшой боеголовкой, которая тем не менее способна нанести серьёзный ущерб.

Кроме того, существует проблема адекватного ответа на агрессию. Безусловно, ядерная атака на США или страны-союзницы подразумевает немедленный военный ответ. Но как быть с высотным ядерным взрывом? Курт Велдон считает: „С нравственной точки зрения проблема стоит так: оправдывает ли ядерный взрыв в космосе вторжение на территорию агрессора и убийство людей? Будет ли ответный ядерный удар? Возможно, что нет“.
__________________________________________________ _________________________________


Об авторе:

Дэниел Дюпон (Daniel G. Dupont) уже более 11 лет освещает проблемы науки, техники и национальной безопасности. Он редактор новостного интернет-портала InadeDefence.com, а также выпускает серию информационных бюллетеней Inside the Pentagon. Его статьи выходили в таких изданиях, как The Washington Post, Mother Jones, Government Executive и других. Дэниел Дюпон постоянно сотрудничает с журналом Scientific American.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 14.06.2012, 23:46   #75
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

УСПЕХИ ФИЗИЧЕСКИХ НАУК
Февраль 2012 г. Том 182, № 2

Сахаров в КБ-11. Путь гения


Р.И. Илькаев


Российский федеральный ядерный центр —
Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики,
607190 Саров, Нижегородская обл., Российская Федерация


21 мая 2011 г. исполнилось 90 лет со дня рождения Андрея Дмитриевича Сахарова — выдающегося учёного и гуманиста XX в. Его идеи, разработки и жизненный пример оказали огромное влияние на историю второй половины XX в., и прежде всего на историю нашей страны. Творческий подход, свобода духа, свобода мысли и свобода действий характерны как для научной деятельности А.Д. Сахарова, так и для его индивидуальности в целом, включая его общественную деятельность и исключительное отношение к ценностям личности человека. Без сомнения, его творческое наследие будет одной из важных основ для развития науки и общества в XXIв., а сам он будет для многих эталоном учёного и гражданина. В статье приводится ряд примеров его выдающихся идей и научно-технических достижений во время работы в КБ-11, а также отмечается, как они влияют на научные исследования и технологические разработки настоящего времени, в том числе проводимые в интересах обеспечения национальной безопасности.


1. Работа над "слойкой"

Осенью 1948 года А.Д. Сахаров сформулировал новый принцип осуществления импульсной термоядерной реакции, который стал важнейшим вкладом в разработку термоядерного оружия нашей страны. Вот как он об этом писал впоследствии: «По истечении двух месяцев я сделал крутой поворот в работе: а именно, я предложил альтернативный проект термоядерного заряда, совер-шенно отличный... по происходящим при взрыве физическим процессам и даже по основному источнику энерговыделения. Я называю ниже это предложение "первой идеей"» [1, с. 9].

Физические принципы своего предложения А.Д. Сахаров охарактеризовал следующим образом [2]:
  1. В "слойке" осуществляется локальное температурное равновесие вещества и излучения. Вопроса о существовании такого детонационного режима не встаёт (он, несомненно, существует)... Ширина зоны детонационной волны не очень велика.
  2. В результате тепловых реакций в D возникают быстрые нейтроны, способные вызывать деление ядер , что значительно повышает калорийность.
  3. Малая прозрачность урана по отношению к фотонам обеспечивает умеренную ширину зоны ударной волны, идущей впереди зоны горения.
  4. ...Температура в соседних фазах выравнивается теплопроводностью излучения, поэтому из равенства давлений в соседних фазах следует равенство числа частиц в единицах объёма U и D; ионизованный уран "разбухает", сжимая D своим электронным давлением...».
Радикальное решение А.Д. Сахарова состояло, прежде всего, в переходе к зажиганию и горению обжатого термоядерного горючего, сначала ударной волной детонационного режима, а затем процессом, получившим название "сахаризации", условия для которых создавала гетерогенная структура системы из термоядерного материала и урана.

Первоначально А.Д. Сахаров предполагал создание сферической необжатой слойки большого размера, в центре которой размещалась бы инициирующая атомная бомба. После посещения в июне 1949 г. КБ-11 (Конструкторское бюро № 11) и знакомства с разработкой "изделия" РДС-1, обсуждений с Ю.Б. Харитоном, Я.Б. Зельдовичем и Е.И. Забабахиным он предложил более эффективную схему слойки на принципе имплозии. В центре "слойки" располагался атомный детонатор, вокруг которого размещались слои термоядерного горючего и урана. Вся система обжималась взрывчатым веществом (ВВ), размещённым снаружи многослойной системы, а инициирование слойки обеспечивалось имплозией и взрывом атомного детонатора.

Это было исключительно плодотворное и прагматичное объединение фундаментальных физических идей слойки и имплозии.

Принципиальные особенности слойки позволяют широко варьировать особенности её конструкции и входящие в её состав материалы. Первое такое предложение было сделано практически сразу же после формулировки А.Д. Сахаровым основных идей. Вот как он писал об этом: «Вскоре моё предложение существенно дополнил В.Л. Гинзбург, выдвинув "вторую идею"» [1, с. 9]. 3 марта 1949 г. в отчёте «Использование {^6}LiD в "слойке"» В.Л. Гинзбург отметил: [I]«Указывается на преимущества, связанные с использованием в "слойке" в качестве дейтеросодержащего вещества. При этом в результате реакции возникает тритий , который в результате реакций и даёт нейтроны, делящие уран» [3].

Эти принципы явились основополагающими для всего термоядерного оружия, а их практическая реализация определялась сначала их совмещением с принципом газодинамической имплозии (РДС-6с), а затем с принципом атомного обжатия (РДС-37), осуществлённым А.Д. Сахаровым и коллективом сотрудников под его руководством. Всё это определило базовые особенности и свойства термоядерных модулей нескольких поколений боевого оснащения нашего ядерного арсенала на протяжении десятилетий, вплоть до настоящего времени.

Работы по слойке А.Д. Сахаров проводил в составе теоретической группы И.Е. Тамма, созданной для работ по термоядерной проблеме в Физическом институте им. П.Н. Лебедева Академии наук СССР (ФИАН) летом 1948 г. и позднее, в начале 1950 г., переведённой в КБ-11. Отношение А.Д. Сахарова к И.Е. Тамму характеризуют замечательные слова: "Я хочу выразить свою благодарность И.Е. Тамму, который никогда не жалел ни времени, ни сил для того, чтобы поставить меня на пра-вильный научный путь" [4].

"... Для всех нас было большим счастьем, что Игорь Евгеньевич оказался рядом с нами... За доской в служебном кабинете мы получали урок методики теоретической работы. На совещании у начальства мы получали урок деловой, человеческой и научной принципиальности. И в любой обстановке — урок добросовестности, трудолюбия и вдумчивости" [5].

Этот стиль научной работы был глубоко усвоен А.Д. Сахаровым и передан им в дальнейшем своим более молодым коллегам в нашем институте. Он явился важной основой для эффективного научного поиска и практической реализации идей по созданию многих образцов ядерного и термоядерного оружия.

Перед А.Д. Сахаровым и его соратниками стояли задачи исключительной сложности. Отмечу только некоторые из них. В начальный период работы ни А.Д. Сахаров, ни И.Е. Тамм, ни В.Л. Гинзбург не знали об уникальном качестве трития как термоядерного горючего, связанном с тем, что скорость тритий-дейтериевой (TD) реакции на два порядка превосходит скорость дейтерий-дейтериевой (DD) реакции. Эти данные были засекречены и недоступны для них вплоть до мая 1949 г. Отсутствовали необходимые данные о нейтронно-ядерных процессах для TD-нейтронов и процесса конверсии нейтронов в тритий на изотопе литий-6. Было понятно, что в условиях слоистой системы будут развиваться гидродинамические неустойчивости, масштаб которых представлялся весьма неопределённым. Отсутствовали данные о газодинамической имплозии слоистых систем. Определение процессов горения ядерного и термоядерного материала в слойке и её энерговыделения требовало сложных математических расчётов, аналогов которых не существовало. Требовалось определить, каким образом нужно провести ядерные испытания, чтобы можно было сделать исчерпывающее заключение о качестве реализации термоядерного горения.

К лету 1953 г. все эти вопросы были решены. Ответы на многие из них были получены в рамках фундаментальной физики, а их значение состоит в том, что они заложили целый ряд основ для развития термоядерного оружия нашей страны.

Последний раз редактировалось skroznik; 14.02.2016 в 21:07.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2012, 00:08   #76
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

продолжение


2. Создание "слойки" РДС-6с

15 июля 1953 г. (до испытания оставалось меньше одного месяца) было выпущено расчётно-теоретическое обоснование работы модели изделия РДС-6с, подписанное И.Е. Таммом, А.Д. Сахаровым и Я.Б. Зельдовичем.

Отчёт назван "Модель изделия РДС-6с", хотя испытываемая модель "ничем не отличается от боевого изделия", "кроме большей в 2-3 раза массы активных материалов в боевом изделии". Ниже мы следуем оригинальному тексту А.Д. Сахарова [6].

Отчёт содержал четыре основных части:
  1. Принципы действия и основные показатели изделия РДС-6с.
  2. Исследования процессов, происходящих при действии изделия РДС-6с.
  3. Анализ надёжности изделия РДС-6с.
  4. Задачи и методы испытания РДС-6с.
В части I рассматриваются основные принципы физической схемы РДС-6с, термоядерные реакции, вопросы регенерации трития на изотопе Li-6 и деления ядер урана термоядерными нейтронами.

Процесс работы изделия делился на ряд стадий. Первая стадия представляет собой имплозию изделия сферически-симметричным сходящимся взрывом ВВ и заканчивается срабатыванием нейтронного инициатора, подобного инициатору в первой атомной бомбе РДС-1.

Вторая стадия начинается с возникновения цепной реакции в делящемся веществе и представляет собой ядерный взрыв, предназначенный для возбуждения термоядерной реакции.

Третья стадия начинается с повышения температуры во внутреннем термоядерном горючем и достижения уровня, достаточного для термоядерного горения. В результате этого процесса начинается горение ядер урана и зажигание следующего слоя термоядерного горючего. На этой стадии важное значение имеет процесс "сахаризации".
В этой части отчёта приведено ожидаемое значение энерговыделения и его "раскладка" по основным энерговыделяющим слоям. В основе определения этих основополагающих значений лежал "точный" математический расчёт, проведённый группой Л.Д. Ландау.

Во второй части расчётно-теоретического обоснования отмечалось:

"К моменту начала работы над РДС-6с отсутствовали количественные данные об основных процессах, определяющих протекание ядерного взрыва водородного изделия, ввиду чего не было возможности рассчитать мощность изделия и необходимое для его изготовления количество трития.

Для получения этих данных потребовалось выполнить очень обширный круг экспериментальных и теоретических исследований и существенно повысить точность ядерных измерений и математических расчётов".


Авторы отчёта отмечают, что для расчётов водородного изделия было необходимо, прежде всего, знать элементарные сечения различных реакций. "Наиболее обширные и полные исследования скорости реакции D + Т были проведены в Физическом институте АН СССР (лаборатория Франка И.М.)... Полученные результаты существенно уточняют и исправляют данные, опубликованные в иностранной литературе. Достигнутая точность является выдающейся для столь сложных исследований. В результате этих работ с полной досто¬верностью установлен фундаментальный для РДС-6с факт исключительно высокого значения скорости термоядерной реакции D + Т" [6].

Относительно параметров деления ядер урана термоядерными нейтронами авторы пишут: "В литературе не имеется опубликованных данных ни о величине сечения деления, ни о числе образующихся при делении вторичных нейтронов при облучении урана-238 нейтронами энергии 14 МэВ. Эти величины неоднократно и тщательно измерялись в Физическом институте АН и Институте химической физики, в Лаборатории измерительных приборов, в Гидротехнической лаборатории, в КБ-11 и найдены существенно большими, чем для нейтронов, образующихся в цепной реакции" [6].

Относительно параметров регенерации трития в отчёте говорится: "В литературе имелись лишь неточные и противоречивые данные о взаимодействии нейтронов с литием-6. Сечение реакции образования трития и рассеяния нейтронов изучалось в украинском Физико-техническом институте и Институте физических проблем. Было установлено наличие максимума сечения при энергии нейтронов около 250 кэВ, а также произведены количественные уточнения литературных данных" [6].

Важную категорию экспериментальных ядерных исследований составляли физические измерения на моделях РДС-6с. В этих экспериментах определялись числа актов деления урана-238 TD-нейтронами и их "потомками". "Модели были осуществлены в большом числе вариантов и состояли из слоёв урана и лёгкого вещества... Большая часть этих сложных и крайне трудоёмких опытов была выполнена в 1951 -1953 гг. в КБ-11, а также в Гидротехнической лаборатории и Физическом институте АН СССР. На основании теоретической обработки этих измерений выработан метод расчёта числа актов деления в процессе взрыва" [6].

Отдельная группа модельных экспериментов была направлена на изучение параметров захвата нейтронов Li-6. Эксперименты в этом направлении проводились в
КБ-11 с использованием аппаратуры, разработанной в Институте физических проблем АН. Ряд эксперимен¬тов проводился также в Гидротехнической лаборатории.

Важнейшее значение для успеха разработки имело эффективное и симметричное осуществление процесса имплозии. В отчёте [6] отмечается: "Сжатие в РДС-6с протекает несколько иначе, чем в испытывавшихся ранее изделиях. Эти особенности процесса сжатия происходят вследствие наличия чередующихся лёгких и тяжёлых слоёв".
Результаты расчётов имплозии проверялись экспериментально несколькими методами. "Всего в ходе разработки конструкции было проведено более 300 опытов на моделях и около 40 опытов с зарядами натуральной величины, но представлявшими собой лишь часть шара... для удобства наблюдения и размещения измерительной аппаратуры" [6].

Относительно влияния перемешивания авторы пишут: "Перемешивание идёт в два этапа. В стадии обжатия поверхности раздела слоёв становятся неровными, шероховатыми. В стадии ядерного взрыва все вещества обращаются в газ; имеющиеся неровности поверхностей раздела быстро возрастают и дают начало хаотическому, турбулентному перемешиванию.

Теория турбулентного перемешивания построена в Физическом институте АН СССР (Беленьким С.З.) с использованием экспериментальных данных КБ-11 и ЛИПАН. Созданная в КБ-11 комиссия рассмотрела вопрос о возможной роли эффектов перемешивания и оценила, что они могут снизить энергетический эффект взрыва не более чем на 20-25%... Особое значение приобретает прямое и косвенное изучение роли эффекта перемешивания непосредственно при ядерном взрыве на полигоне № 2"
[6].

Косвенный ответ на влияние перемешивания дали результаты испытания РДС-6с.
Исключительное значение для понимания процессов, происходящих в РДС-6с, и определения параметров изделия имели математические расчёты.

«Наличие в системе слоистой структуры не позволяет обходиться усреднёнными величинами и требует точного знания в каждом из слоёв температуры, плотности вещества, плотности нейтронов и т.д.

В группах Тихонова А.Н. и Ландау Л.Д. по заданию КБ-11 были разработаны методы "детального" расчёта процессов взрыва...

Разработка математических методов детального расчёта, выполненная по заданиям КБ-11, потребовала серьёзной исследовательской и большой вычислительной работы. В ходе поисков оптимального варианта РДС-6с и методических изысканий было проведено 12 детальных расчётов водородных изделий (7 расчётов — в бюро Тихонова А.Н., 3 расчёта — в бюро Ландау Л.Д., 2 расчёта — в бюро Семендяева К.А. -Гельфанда И.М.). Количество произведённых при этом арифметических операций исчисляется многими десятками миллионов.

Отметим некоторые принципиальные моменты. Был выработан такой метод расчёта, в котором неизбежные в столь громоздких вычислениях малые ошибки не накапливаются и не приводят к существенной погрешности в конечном результате. Решение этой проблемы открывает, в частности, возможность применения электронных вычислительных машин взамен медленного и трудоёмкого ручного счёта»
[6].

Главной задачей испытания РДС-6с являлось осуществление ядерного взрыва с использованием термоядерной реакции. К основным задачам измерений, кроме определения полного энерговыделения, относилось получение данных о скорости и условиях протекания термоядерной реакции. Предполагалось, что "эти сведения дадут возможность уверенного проектирования изделий типа РДС-6с любой мощности и габаритов" [6].

Полигонные измерения включали в себя:
  • определение полного энерговыделения взрыва;
  • радиохимические измерения состава веществ, образовавшихся при взрыве РДС-6с, в том числе измерения активации специальных детекторов, размещённых в изделии;
  • временные характеристики процесса взрыва;
  • исследования воздействия ударной волны и параметров гамма-излучения и нейтронного излучения.
Испытание РДС-6с 12 августа 1953 г. полностью подтвердило физические и конструкторские принципы водородной бомбы, а также методы её расчета. Измеренный различными методами полный тротиловый эквивалент составил 400 кт, что в пределах точности измерений совпало с расчётной мощностью. Был создан первый термоядерный модуль, значение которого трудно переоценить в свете дальнейшей разработки термоядерного оружия.

Выдающиеся успехи специалистов в период 1948 -1953 гг. по созданию и испытанию усовершенствованных атомных бомб и первой термоядерной бомбы имели важное научно-техническое и политическое значение и были высоко оценены Правительством СССР.

Основные разработчики были отмечены Сталинской премией различных степеней и высшими наградами страны. Особо был выделен вклад А.Д. Сахарова. Ему была присуждена Сталинская премия I степени (с денежным вознаграждением, эквивалентным десятилетней зарплате), он был отмечен званием Героя Социалистического Труда СССР и избран действительным членом АН СССР, минуя ступень член-корреспондента АН.

Последний раз редактировалось skroznik; 16.06.2012 в 17:36.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2012, 00:12   #77
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

продолжение


3. Атомное обжатие

Успешное испытание слойки решало поставленную практическую задачу. Однако два вопроса оставались нерешёнными:
  • исключение из состава термоядерного заряда мощностью ~1 Мт больших количеств трития;
  • создание многомегатонных термоядерных зарядов в существовавших габаритно-массовых ограничениях, определявшихся носителями.
Первоначально А.Д. Сахаров и его коллеги предпри¬няли ряд усилий, чтобы решить эти задачи в рамках оптимизации слойки в условиях газодинамической имплозии. Однако вскоре стало ясно, что необходимо достижение существенно более высоких уровней сжатия термоядерного материала, чем те, которые можно было получить обжатием обычными ВВ.

«Уже в первые месяцы нового 1954 года нам, теоретикам объекта, стало ясно, что мои предложения... не обещают ничего хорошего... Между тем у нас возникла новая идея принципиального характера, названная условно "третья идея". В некоторой форме, скорее в качестве пожелания, "третья идея" обсуждалась и раньше, но в 1954 году пожелания превратились в реальную возможность» [1, с. 10, 11].

Речь идёт о замене гидродинамической имплозии слойки атомным обжатием.

Первоначально, в январе 1954 г., А.Д. Сахаров и Я.Б. Зельдович рассмотрели принципиальную возможность обжатия слойки газодинамическими продуктами ядерного взрыва.

При этом за основу физической схемы вторичного модуля было решено взять аналог внутренней части заряда РДС-6с, т.е. "слоёную" систему сферической конфигурации. Следует отметить, что это была исключительно сложная система с точки зрения реальных вычислительных возможностей того времени. Основная проблема состояла в том, каким образом в подобном заряде можно было бы обеспечить близкое к сферически симметричному режиму сжатие вторичного модуля.

После этого атомное обжатие получило свою каноническую форму, в которой в качестве переносчика энергии от первичного заряда к термоядерному модулю стало рассматриваться рентгеновское излучение. Для формирования направленности переноса энергии по предложению А.Д. Сахарова первичный и вторичный модули были заключены в единую оболочку, обладавшую хорошим качеством для отражения рентгеновского излучения, а внутри заряда были обеспечены меры, благоприятствующие переносу рентгеновского излучения в нужном направлении.

Вот как А.Д. Сахаров описывал формирование идеи атомного обжатия:

«По-видимому, к "третьей идее" одновременно пришли несколько сотрудников наших теоретических отделов. Одним из них был я. Мне кажется, что я уже на ранней стадии понимал основные физические и математические аспекты "третьей идеи". В силу этого, а также благодаря моему ранее приобрётенному авторитету, моя роль в принятии и осуществлении "третьей идеи", возможно, была одной из решающих. Но также, несом¬ненно, очень велика была роль Зельдовича, Трутнева и некоторых других, и, может быть, они понимали и предугадывали перспективы и трудности "третьей идеи" не меньше, чем я» [1, с. 10, 11].

Третья идея появилась как фундаментальный научный ответ на практическую потребность создания качественно нового, универсального термоядерного оружия. Она позволила решить как задачу исключения больших количеств трития из термоядерных зарядов, так и задачу создания термоядерных зарядов многомегатонного класса.

"Ю.Б. Харитон, доверяя теоретикам и уверовав сам в новое направление, принял на себя большую ответственность, санкционировав переориентацию работ объекта... В курсе событий был также Курчатов... Формально, то, что мы делали, было вопиющим самоуправством... На объект приехал Малышев ... Речь его была длинной и совершенно безрезультатной. Мы все остались при своём мнении... На нашу сторону решительно встал Курчатов" [1,с. 10, 11].

Путь практической реализации атомного обжатия был открыт, и работа завершилась блестящим подтверждением этого принципа в испытании РДС-37 22 ноября 1955 г.
Вклад А.Д. Сахарова в разработку принципа атомного обжатия и изделия РДС-37 был высоко оценён. Ему было присвоено (вторично) звание Героя Социалистического Труда, и он стал вместе с Я.Б. Зельдовичем, Ю.Б. Харитоном и И.В. Курчатовым одним из первых лауреатов только что учреждённой Ленинской премии, которая была ему присуждена "за разработку физических принципов и теоретических расчётов изделия РДС-37" [7].

Принцип атомного обжатия стал основой для разработки конкретных образцов боевого оснащения стратегических ядерных сил и многих комплексов нестратегического оружия, а РДС-37 по праву считается прототипом отечественного термоядерного оружия, обеспечившего ядерный паритет и гарантии ядерного сдерживания.

Последний раз редактировалось skroznik; 16.06.2012 в 17:36.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2012, 01:16   #78
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

продолжение


4. Создание сверхбомбы и разработка новых видов термоядерного оружия

Несколько слов об истории создания сверхбомбы.

Термоядерный проект возник с самого начала как проект сверхбомбы, т.е. бомбы, обладающей многоме-гатонным энерговыделением. Таким был исходный проект, основанный на детонации жидкого дейтерия — Super в США, "Труба" в СССР. Таким был и исходный вариант "большой слойки", не использовавший имплозию.

В 1954 г. Эдвард Теллер высказал идею о возможности разработки термоядерного заряда с энерговыделением 10000 Мт. В 1956 г. Пентагон вырабатывал требования к боеголовкам с мощностью 100 Мт, а Лос-Аламосская лаборатория обосновала возможность термоядерного заряда с энерговыделением в 1000 Мт.

После создания РДС-37 к задаче сверхбомбы вернулись на совершенно ином уровне. В начале 1956 г. появилось предложение А.Д. Сахарова, Я.Б. Зельдовича и В.А. Давиденко о разработке серии сверхмощных водородных бомб на основе принципа атомного обжатия с энерговыделением вплоть до 1 млрд тонн тротилового эквивалента (ТЭ). Это было актуальное предложение в связи с гигантским возрастанием мегатоннажа термоядерного арсенала США, который достиг в 1956 г. значения ~9 млрд тонн ТЭ.

Первоначально разработка сверхбомбы проводилась в НИИ-1011 (Научно-исследовательский институт № 1011)2 с уровнем энерговыделения ~30 Мт (проект "202"). Однако этот проект был отменён.

После окончания моратория в 1961 г. к задаче создания сверхбомбы вернулись в КБ-11. Речь уже шла о тер-моядерном заряде с энерговыделением 100 Мт ("проект 602").

Оригинальные решения и накопленный опыт позволили исключительно быстро реализовать эту разработку, и заряд был успешно испытан 30 октября 1961 г. С 1961 г. рост мегатоннажа ядерного арсенала США прекратился.

Полномасштабное испытание заряда мощностью 100 Мт привело бы к значительному выходу радиоактивности, определяемой продуктами деления урана-238. Опасность усугублялась тем, что по условиям сброса авиабомбы высота взрыва была недостаточной для того, чтобы исключить касание огненным шаром взрыва поверхности земли, что существенно усилило бы радиоактивное загрязнение. А.Д. Сахаровым было предложено и практически реализовано проведение неполномасштабного испытания сверхбомбы. В термоядерном модуле уран-238 был заменён пассивными, неделящимися и слабо активируемыми материалами. Уменьшение энерговыделения до 50 Мт позволило исключить касание огненным шаром поверхности земли. Таким образом, несмотря на огромное энерговыделение, это испытание было проведено относительно безопасным с точки зрения экологии способом.

В период 1961 -1962 гг. под руководством А.Д. Сахарова были разработаны и успешно испытаны несколько десятков термоядерных зарядов различных типов, которые составили основу нашего ядерного арсенала вплоть до середины 1970-х годов. Существенно, что все эти заряды основывались на принципах слойки и атомного обжатия. Испытания таких зарядов предоставили уникальный экспериментальный материал об особенностях импульсного термоядерного горения, который активно используется и в настоящее время в рамках различных задач сопровождения ядерного боезапаса России.

Работа А.Д. Сахарова по созданию сверхбомбы и руководству разработкой термоядерных зарядов была отмечена присвоением ему (в третий раз) звания Героя Социалистического Труда.

В этот период А.Д. Сахаров руководил теоретическим подразделением, ответственным за разработку термоядерного оружия. Приведём высказывание И.Д. Софронова, выдающегося математика и организатора математических работ в РФЯЦ-ВНИИЭФ, о стиле работы А.Д. Сахарова как руководителя.

"В начале 1961 года меня пригласил Андрей Дмитриевич. Он объяснил, что в Правительстве прорабатывается вопрос о длительном моратории... Нам нужно успеть подготовиться к этому... Подготовка должна была состоять в том, чтобы за короткое время разработать большое количество новых конструкций и провести их испытания... Сахаров перечислил примерное количество расчётов различных типов и также желательный график их проведения" [8].

«До аврала А.Д. производил впечатление довольно флегматичного человека, который, как правило, сидел у себя в кабинете и был несколько "не от мира сего". В авральный период он изменился, стал волевым и энергичным руководителем, который был полностью в курсе дел. В его голосе появились нотки металла. По утрам он... собирал участников аврала, которые получали очень чёткие указания. Сахаров производил впечатление генерала, который руководит боем» [8].

Последний раз редактировалось skroznik; 16.06.2012 в 17:37.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2012, 01:18   #79
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

продолжение


5. Фундаментальные физические идеи А.Д. Сахарова, выдвинутые во время работы КБ-11

В 1950 году А.Д. Сахаровым была сформулирована важнейшая идея для проектов термоядерной энергетики "непрерывного действия" — идея магнитного удержания плазмы — и были определены общие черты магнитного термоядерного реактора (МТР) — прообраза токамаков и проекта современного Международного термоядер¬ного экспериментального реактора (ITER).

Исследования А.Д. Сахарова в 1950 г. в области взрывной имплозии, с одной стороны, и в области использования магнитного поля для термоизоляции плазмы, с другой, без сомнения, повлияли на появление у него новой фундаментальной идеи. Это идея магнитной кумуляции (МК) — превращения энергии взрыва взрывчатых веществ в энергию магнитного поля. А.Д. Сахаров сформулировал и саму идею "сжатия пучка магнитных силовых линий движущимися металлическими стенками цилиндра" и предложил принципиальные схемы устройств по практической реализации этой идеи [1, с. 79]: для получения сверхсильных магнитных полей мегагауссного диапазона — устройство МК-1, для получения высокоинтенсивных мегаамперных токов — устройство МК-2, основанные на взрывном воздействии на "токонесущие контуры".

Эти предложения получили в дальнейшем интенсивное развитие в РФЯЦ -ВНИИЭФ. В настоящее время взрывомагнитные генераторы (ВМГ) используются в самых различных целях — от фундаментальных исследований физических свойств веществ в экстремальных условиях до изучения процессов формирования и воздействия электромагнитных импульсов. Это крупный раздел физики, в котором наш институт вплоть до настоящего времени занимает лидирующие позиции в мире, а работы с использованием технологий ВМГ являются прямым творческим наследием А.Д. Сахарова.

А.Д.Сахаров стоит у истоков лазерного термоядерного синтеза (ЛТС).

"В 1960-1961 гг. я ещё раз выступил с предложением, относящимся к управляемой термоядерной реакции. В это время поступило сообщение о создании Мейманом в США первого лазера на рубине. Я выступил на объекте с докладом, в котором обосновывал возможность использования лазера для возбуждения термоядерной реакции в маленьких шариках, содержащих термоядерное горючее и обжимающихся за счёт гидродинамических эффектов при импульсном нагреве лазерным лучом внешней поверхности шариков. В докладе были даны оценки необходимых параметров этих устройств. В дальнейшем оценки были уточнены в серии численных расчётов на ЭВМ, проведённых моими сотрудниками... В качестве возможных областей использования этого принципа я назвал энергетику..." [1, с. 36].

Эти идеи получили мощное развитие в РФЯЦ -ВНИИЭФ. У нас создан ряд мощных лазерных установок, на которых проводились и проводятся уникальные эксперименты на микромишенях различных видов, в том числе на микромишенях с термоядерным горючим.

В настоящее время перспективы развития исследований свойств вещества в экстремальных условиях связываются с использованием мощных лазерных установок мегаджоульного класса. Такие установки сооружаются в США и Франции, а также в Китае. Отсутствие такой установки в России сдерживает получение уникальных результатов фундаментальных исследований. В послед¬ний год принято принципиальное решение по созданию в РФЯЦ -ВНИИЭФ мегаджоульной лазерной установки.

Последний раз редактировалось skroznik; 16.06.2012 в 17:37.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.06.2012, 01:27   #80
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

окончание


6. Инициативы в области ограничений ядерных испытаний и ядерных вооружений

С именем А.Д. Сахарова связан ряд важнейших этапов в ограничении ядерных вооружений.
В 1958 году он инициировал широкое обсуждение долговременной радиологической опасности, связанной с воздействием, в том числе на генетическом уровне, радиоуглерода С-14, накапливающегося в биосфере в результате атмосферных ядерных испытаний. Это явилось важным вкладом в обоснование прекращения ядерных испытаний в атмосфере.

В период 1958-1961 гг. СССР, США и Великобритании удалось договориться о трёхстороннем моратории на проведение ядерных испытаний.

Важен вклад А.Д. Сахарова в заключение Московского договора 1963 года о запрещении ядерных испыта¬ний в атмосфере, космическом пространстве и под водой. Позднее он писал: "Я считаю, что Московский договор имеет историческое значение. Он сохранил сотни тысяч, а возможно, миллионы человеческих жизней — тех, кто неизбежно погибли бы при продолжении испытаний... Но, быть может, ещё важней, что это шаг к уменьшению опасности мировой термоядерной войны. Я горжусь своей сопричастностью к Московскому договору" [9].

А.Д. Сахаров явился одним из инициаторов ограничений создания противоракетной обороны (ПРО). В 1967 г. он писал:

«Позволю себе кратко остановиться на своём понимании существа проблемы...
...Защита от удара небольшого числа ракет агрессора и провокатора... по любому, заранее не известному объекту... технически возможна, однако нужно отдавать себе отчёт, что по масштабу работ решение даже этой "упрощённой" задачи потребует очень больших вложений интеллектуальных и материальных ресурсов, сравнимых по масштабу с созданием наступательной системы массированного удара. Это постройка огромной сети станций обнаружения ракет противника и наведения противоракет, вычислительных станций и линий связи, разработка методов сепарации ложных целей, создание высокоманевренных противоракет... для действий на ближних и дальних рубежах обороны»
[10].

«Хотя система ПРО не является сама по себе средством нападения или агрессии, но она может служить для агрессора средством, обеспечивающим безнаказанность, может увеличить соблазн превентивной войны. Поэтому отказ СССР и США от ПРО явился бы яркой демонстрацией готовности к сосуществованию.

Отсутствие соглашения о моратории приведёт к гонке не только оборонительных, но и наступательных систем, которые будет необходимо усилить для гарантированного прорыва обороны. Такой исход невыгоден для нас и экономически, и политически, и стратегически... уменьшает возможность "общего политического урегулирования"»
[10].

«... В наступательном оружии существует так называемый "эффект насыщения" — если вы можете уничтожить противника, то дальнейшее усиление мало что меняет. В области ПРО "эффекта насыщения" нет, и исход соревнования, напротив, определяется соотношением технико-экономических потенциалов... СССР и США, заключив соглашение о моратории, тем самым отказываются от политики взаимных угроз, от соблазна нанесения превентивного удара под прикрытием, создающего иллюзию безопасности противоракетного "щита"...

Такое соглашение очень ободрило бы силы мирного сосуществования, облегчило бы дальнейшие шаги в области разоружения и ослабления напряжённости»
[10].

Выводы, сделанные А.Д. Сахаровым, фактически стали интеллектуальной основой для позиции нашей страны в отношении ПРО на протяжении многих десятилетий вплоть до настоящего времени.

Эти выводы во многом справедливы и сегодня, когда США вышли из Договора по ПРО и проводят разработку национальной и региональных систем ПРО с использованием космических технологий.

Удивительно, как много из того, что сделал А.Д. Сахаров в своей научной деятельности, живёт и развивается сегодня. В работах, развивающих его идеи, участвуют десятки институтов и лабораторий в разных странах мира. Закончу этот небольшой обзор его словами, обращёнными в будущее:

«Как известно... в СССР и в США и в других странах ведутся широкие работы по осуществлению термоядерной реакции с помощью лазерного обжатия (а также с помощью... некоторых других, инерционных методов). Для целей большой энергетики всё же мне представляются наиболее перспективными системы, основанные на магнитной термоизоляции... При этом, я думаю, что первоначально это будут бридерные системы, в которых источником энергии в конечном счёте будет реакция деления. Что касается систем, не использующих уран и торий... то в них я предполагаю "тритиевый бридинг"... Очень возможно, что основой энергетики XXI века и последующих веков будут установки управляемого термоядерного синтеза. Участие на ранних этапах в важных для будущего человечества исследова¬ниях управляемой термоядерной реакции является для меня источником большого удовлетворения» [1, с. 36].


________________________________________



Список литературы
  1. Сахаров А.Д. Научные труды (Редакционная коллегия: Б.Л. Альтшулер, Л.В. Келдыш (председатель), Д.А. Киржниц, В.И. Ритус) (М.: ОТФ ФИАН-ЦентрКом, 1995)
  2. Сахаров А Д "Стационарная детонационная волна в гетерогенной системе А-9 + "180", в кн. Андрюшин И.А., Илькаев Р.И., Чернышев А.К. "Слойка" Сахарова. Путь гения (Саров: ФГУП "РФЯЦ - ВНИИЭФ", 2011) с. 144.
  3. Гинзбург В.Л. «1. Использование Li-6D в "слойке". 2. Влияние взаимодействия между ядрами урана в "слойке"», в кн. Андрюшин И.А., Илькаев Р.И., Чернышев А.К. "Слойка" Сахарова. Путь гения (Саров: ФГУП "РФЯЦ-ВНИИЭФ", 2011) с. 146
  4. "Стенограмма заседания Ученого Совета ФИАН СССР им. Лебедева от 3 ноября 1947 года", в сб. Сахаров А.Д. Научные труды (Редакционная коллегия: Б.Л. Альтшулер, Л.В. Келдыш (председатель), Д.А. Киржниц, В.И. Ритус) (М.: ОТФ ФИАН-ЦентрКом, 1995) с. 481
  5. Сахаров А.Д. "Памяти Игоря Евгеньевича Тамма", в сб. Сахаров А.Д. Научныетруды (Редакционная коллегия: Б.Л. Альтшулер, Л.В. Келдыш (председатель), Д.А. Киржниц, В.И. Ритус) (М.: ОТФ ФИАН-ЦентрКом, 1995) с. 420
  6. Тамм И.Е., Сахаров А.Д., Зельдович Я.Б. "Модель изделия РДС-6с", в кн. Андрюшин И.А., Илькаев Р.И., Чернышев А.К. "Слойка" Сахарова. Путь гения (Саров: ФГУП "РФЯЦ -ВНИИЭФ", 2011) с. 92-95
  7. "Постановление СМ СССР № 1253-634 от 7 сентября 1956года", в кн. Андрюшин И.А., Илькаев Р.И., Чернышев А.К. Решающий шаг к миру. Водородная бомба с атомным обжатием РДС-37 (Саров: ФГУП "РФЯЦ-ВНИИЭФ", 2010) с. 88
  8. Софронов И.Д. "Работа с А.Д. Сахаровым", в сб. Материалы открытого заседания НТС ВНИИЭФ, посвященного 80-летию со дня рождения А.Д. Сахарова (Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003)
  9. Сахаров А. Воспоминания (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1990) с. 309
  10. Сахаров А.Д. "Письмо в ЦК КПСС 27 июля 1967 года", Специальный архив РФЯЦ -ВНИИЭФ

Последний раз редактировалось skroznik; 16.06.2012 в 17:38.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.12.2012, 16:28   #81
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

АКАДЕМИК И.М. ФРАНК И СОВЕТСКИЙ АТОМНЫЙ ПРОЕКТ


Г.В. КИСЕЛЁВ

ВЕСТНИК РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
том 82 №11 2012




Основой для статьи об участии лауреата Нобелевской премии академика И.М. Франка в советском Атомном проекте послужили архивные документы Первого главного управления (ПГУ) при Совете министров СССР. Их анализ свидетельствует о важном вкладе И.М. Франка в экспериментальное изучение физических характеристик первых ядерных уран-графитовых реакторов и водородной бомбы РДС-6 благодаря организации в ФИАНе измерений необходимых для них ядерных констант. Представленная информация — одно из многочисленных документальных свидетельств серьёзного вклада учёных Академии наук в Атомный проект СССР. Значительная часть архивных документов ранее не публиковалась.

В советском проекте по созданию отечественного атомного оружия участвовали многие выдающиеся учёные, в том числе лауреаты Нобелевской премии академики B.J1. Гинзбург, JI.B. Канторович, П.Л. Капица, Л.Д. Ландау, И.Е. Тамм, И.М. Франк. Об основополагающем вкладе Ильи Михайловича Франка в развитие современной ядерной и нейтронной физики хорошо известно [1,2, 3]. Настоящая статья посвящена его научной деятельности, относящейся к обоснованию физических характеристик первых уран-графитовых реакторов и заряда водородной бомбы, она подготовлена на основе изучения рассекреченных архивных документов ПГУ.

Предыстория советского Атомного проекта. В мае 1944 г. заместитель председателя СНК СССР М.Г. Первухин обратился к И.В. Сталину с запиской "О проблеме урана", в которой он, в частности, предлагал привлечь к работам Лаборатории № 2 дополнительные силы — учёных-физиков, занимающихся вопросами, близкими к проблеме урана, например, привлечь профессора Д.В. Скобельцына с группой его молодых сотрудников из Физического института Академии наук [4, с. 72].

26 мая 1944 г. начальник Лаборатории № 2 И. В. Курчатов, который к этому времени был назначен правительством научным руководителем работ по урану, писал к М.Г. Первухину: "В соответствии с Вашим поручением привлечь к работе над проблемой сотрудников группы Д.В. Скобельцына в Физ[ическом] институте Ак[адемии] наук я вёл в течение последних дней переговоры по этому вопросу с [профессором] Скобельцыным, [профессором] Векслером и [профессором] Франком.

Выяснилось, что профессор Скобельцын согласен принять участие в работе, включив в план деятельности на 1944 лаборатории атомного ядра Физ[ического] института Ак[адемии] наук ряд новых тем" [5, с. 79].

Указанные в записке учёные были хорошо известны И.В. Курчатову: И.М. Франк — по совместной работе в постоянной Комиссии по атомному ядру при Физико-математическом отделении АН СССР и оргкомитетах всесоюзных совещаний по атомному ядру, а Д. В. Скобельцын был его коллегой по ЛФТИ — Ленинградскому физико-техническому институту АН СССР. Процитированное письмо И.В. Курчатова — первое среди многочисленных его обращений в правительство о привлечении большого числа институтов и учёных к работам по Атомному проекту.

Благодаря усилиям И.В. Курчатова в ФИАНе в середине 1944 г. сформировалась первая научная группа, которая стала заниматься экспериментальным и теоретическим изучением научных проблем ядерных реакторов, в первую очередь уран-графитовых, наряду с работами, проводимыми в Лаборатории № 2.
15 мая 1945 г. Государственный комитет обороны (ГКО) утвердил "План научно-исследовательских работ Лаборатории № 2 АН СССР по проблеме на 1945 г." [6] и обязал академика И.В. Курчатова разработать в 1945 г. эскизный проект уран-графитового и тяжёловодного реакторов, а также подготовить задание на первую атомную бомбу. Кроме того, было дано поручение ФИАНу выполнить научно-исследовательские работы по тематике, согласованной с Лабораторией № 2. Это первое правительственное поручение ФИАН-у провести изучение ядерных реакций для разрабатываемых ядерных реакторов.

Архивные документы свидетельствуют о том, что в 1944—1945 гг. экспериментальные работы по физике ядерных реакторов осуществлялись лишь в двух научных институтах: Лаборатории № 2 под руководством И.В. Курчатова и ФИАНе (И.М. Франк).

Начальный период Атомного проекта характеризуется особыми мерами государственного управления. 20 августа 1945 г. организуется Специальный комитет под председательством Л .П. Берии и ПГУ при Совмине СССР под руководством бывшего наркома боеприпасов Б.Л. Ванникова. При Спецкомитете первоначально работали Научный и Инженерно-технический советы, а с марта 1946 г. при ПГУ функционировал только Научно-технический совет (НТС), председателем которого был Б.Л. Ванников, с 1949 г. — И.В. Курчатов.

Подавляющее большинство принципиальных организационных и научно-технических вопросов и проектов в обязательном порядке обсуждалось на этих советах, а предварительно — на заседаниях отраслевых секций НТС или специально организованных комиссий под руководством ведущих учёных. Протоколы с решениями НТС утверждались руководством ПГУ, и в организации они не рассылались (сейчас протоколы хранятся в Российском государственном архиве новейшей истории — РГАНИ и в архиве госкорпорации "Росатом"). Поэтому секретариат НТС готовил поручения за подписью руководства ПГУ администраторам и учёным, названным в решениях НТС.

Протоколы заседаний НТС ПГУ рассекречены Росатомом четыре года назад. При ознакомлении с подлинниками протоколов видно, что практически все они имеют гриф "совершенно секретно/особая папка" (сс/оп). В приводимых в статье выдержках из протоколов гриф секретности оставлен без изменений, как свидетельство государственной важности работы.

Следует заметить, что в период создания Атомного проекта действовал исключительно строгий режим секретности, в частности, от исполнителей требовалось использование в служебных документах различных условных обозначений и внесение в текст отдельных терминов и фамилий от руки (например, нейтрон, протон, дейтрон и т.д.); природный уран обозначался как А-9, олово; олово-119]—у ран-239;продукт 120— дейтерий; иттрий, продукт 130— тритий; магний — литий, брызги — ионы, котёл, агрегат — реактор и т.д. Эти названия использованы в приводимых ниже документах; термины, вписанные от руки, отмечены курсивом с подчёркиванием.

Исследования физических характеристик уран-графитовых решёток в ФИАНе. Несмотря на кратковременность существования лаборатории И.М. Франка, уже в августе 1945 г. И.В. Курчатов и И.К. Кикоин в справке об исполнении вышеупомянутого постановления ГКО от 15 мая 1945 г. "О состоянии и результатах научно-исследовательских работ" указывали: «По способу "котёл уран—графит" (руководитель работ академик И.В. Курчатов) [...]
2. Разработана теория расположения урана в котле и выполнены тепловые расчёты (проф. Зельдович Я.Б., проф. Померанчук И.Я., проф. Гуревич И.И., проф. Франк И.М., проф. Файнберг Е.Л. [7, с. 307]. (Примечание составителя: здесь и далее правильно Фейнберг Е.Л.)

Спустя месяц в отчёте "Общие условия работы атомного котла" от 10 сентября 1945 г. при анализе условий работы ядерного реактора И.В. Курчатов отмечал: "Резонансное поглощение вычислялось по формулам, выведенным сотрудниками Физического института Академии наук проф. Франком и Файнбергом, распространившим в 1945 году теорию Померанчука и Гуревича на блоки любых размеров. Константа в их формулах, однако, была изменена. [...]" [8, с. 119].

Из этого документа следует, что результаты исследований И.М. Франка и Е.Л. Фейнберга использовались в расчётах первых уран-графитовых реакторов, разрабатываемых в Лаборатории № 2.

28 сентября 1945 г. Спецкомитет при Совнаркоме СССР утвердил предложения своего Технического совета о плане дальнейших научно-исследовательских и практических работ в области использования атомной энергии, в котором было предусмотрено следующее поручение ФИАНу по котлам (реакторам): «II. Физический институт Академии наук СССР (директор акад. С.И. Вавилов):

1. Провести расчёты по котлам "уран—графит", "уран—тяжёлая вода" (руководители работ проф. Франк и проф. Е.Л. Файнберг) [...]» [9, с. 27].

В докладе ПГУ И.В. Сталину "О состоянии работ по получению и использованию атомной энергии" от 17 января 1946 г. отмечалось участие в них учёных ФИАНа: "Сотрудники института член-корреспондент Скобельцын, профессор Франк, профессор Грошев участвуют в работах по расчётам атомных котлов и в исследованиях в об-ласти поглощения нейтронов" [10, с. 413].

Работы в ФИАНе были развёрнуты достаточно быстро, что позволило направить в течение 1945—1946 гг. заказчику, то есть Лаборатории № 2, ряд научных отчётов, относящихся к уран-графитовым реакторам. В конце 1945 г. был представлен большой по объёму (92 стр.) отчёт "О цепном процессе в системе уран—углерод", в котором обобщались результаты исследований Е.Л. Фейнберга и И.М. Франка, выполненные ими в 1944— 1945 гг. В настоящее время отчёт хранится в архиве НИЦ "Курчатовский институт" (Ф. 1. On. 1— ид. Ед. хр. 11. 1945 г.). На него имеется ссылка в работе И.В. Курчатова и И.С. Панасюка "Опыты со слоем урана, пересекающим графитовую призму" [11, с. 86]. В течение 1946 г. в Лабораторию № 2 были посланы следующие отчёты: Л.В. Трошев, Л.Е. Лазарева, И.М. Франк "Влияние воды в котле из А-9 и воды на коэффициент мультипликации нейтронов"; Л.В. Трошев, Л.Е. Лазарева, Е.Л. Фейнберг, И.М. Франк "Возможный способ повышения коэффициента мультипликации в котле" (Примечание составителя: А-9 — природный уран, котёл — ядерный реактор).

Названные отчёты касались актуальных вопросов физики ядерных реакторов и, несомненно, стали большим подспорьем для И.В. Курчатова и его сотрудников при разработке опытного и промышленного уран-графитовых реакторов.

Из представленной выше информации видно, что группа физиков ФИАНа под руководством И.М. Франка активно подключилась к работам по обоснованию теории и измерению ядерных констант для реакторов, разрабатываемых в Лаборатории № 2. Более подробно о научном вкладе Лаборатории атомного ядра ФИАНа можно узнать из протоколов заседаний НТС ПГУ, приводимых ниже.

Заседания НТС ПГУ. Необходимо отметить, что НТС ПГУ систематически обсуждал состояние работ ФИАНа, выполнявшихся по правительственным поручениям. Приведём перечень заседаний в хронологической последовательности.

27 января 1947 г. — заслушан доклад директора ФИАНа СИ. Вавилова "Отчёт о работе Физического института АН".

5 мая 1947 г. - рассмотрен вопрос "О выборе арбитражного метода анализа изотопного состава", с сообщением B.C. Емельянова по письму директора ЛФТИ А.Ф. Иоффе, решения которого имели отношение к деятельности И.М. Франка.

9 июня 1947 г. - обсуждался "План и ход работ ФИАНа", с сообщениями СИ. Вавилова, В.И. Векслера, И.М. Франка.

23 июня 1947 г. — утверждены дополнения к плану работ ФИАНа на 1947 г. согласно решению НТС от 9 июня 1947 г.

8 декабря 1947 г. - состоялось обсуждение двух сообщений о работах ФИАНа: 1. Результаты изучения космических частиц в ФИАНе, сообщения СИ. Вавилова, Н.А. Добротина, СН. Вернова; 2. О плане работ ФИАНа на 1948 г.

5 апреля 1948 г. — заслушано сообщение И.М. Франка о работе ФИАНа "Изучение размножения нейтронов в системе А-9 и графита методом призмы".
25 апреля 1949 г. — обсуждалось сообщение СИ. Вавилова "Отчёт за 1948 г. и план работы Физического института АН СССР на 1949-й год". К этому сообщению приложен отчёт и план научно-исследовательских работ Лаборатории атомного ядра ФИАНа на 1949 г., подписанный И.М. Франком.

Имея в виду частоту выступлений ведущих советских учёных на заседаниях НТС ПГУ в 1947 г., в которых отражались основные научно-технические направления работ по Атомному проекту, интенсивность отчётов ФИАНа представляется достаточно высокой. Чаще — почти каждый месяц — выступал на этих заседаниях научный руководитель работ И.В. Курчатов. Например, такие известные учёные, как А.П. Александров, А.И. Алиханов, Л.А. Арцимович, И.К. Кикоин, А.И. Лейпунский, представили по два доклада, а Я.Б. Зельдович, А.Ф. Иоффе, Л.Д. Ландау, И.И. Черняев и другие - по одному. Наиболее вероятное объяснение многократных обсуждений работ ФИАНа заключается в том, что в 1947 г. подошло к концу строительство первого промышленного уран-графитового реактора "А" комбината № 817, что стало одним из важных этапов создания первой отечественной атомной бомбы. Реактор "А" был пущен в эксплуатацию в середине 1948 г.

Далее даётся информация и краткий ретроспективный анализ материалов, которые обсуждались на заседаниях НТС, касающихся деятельности Лаборатории атомного ядра ФИАНа.

В докладе директора ФИАНа СИ. Вавилова "Отчёт о работе Физического института АН" приведена краткая информация о результатах деятельности научных отделов института в 1946 г., включая сведения о работе Лаборатории атомного ядра под руководством И.М. Франка. Состав участников заседания был, как всегда, представительным: присутствовали члены НТС Б.Л. Ванников (председатель), М.Г. Первухин, И.В. Курчатов, А.Ф. Иоффе, А.И. Алиханов, Н.Н? Семёнов, И.К. Кикоин, В.А. Малышев, А.П. Завенягин. От ФИАНа в заседании приняли участие СИ. Вавилов, В.И. Векслер и И.М. Франк, а также уполномоченный Совета министров СССР при ФИАНе Ф.П. Малышев (в те времена при каждом институте имелся представитель Совмина для контроля за ходом работ и соблюдением режима секретности, как правило, им был генерал КГБ). Обсуждение доклада прошло очень оживлённо, выступили Н.А. Борисов (Госплан), И.В. Курчатов, И.М. Франк, А.И. Алиханов, В.И. Векслер, Ф.П. Малышев, В.А. Малышев, А.П. Завенягин, итоги дискуссии подвёл Б.Л. Ванников.

В своём докладе СИ. Вавилов отметил: "Настоящий отчёт охватывает годовой период деятельности Физического института им. П.Н. Лебедева Академии Наук СССР по проблемам, связанным с вопросами атомной энергии, и тем вопросам, которые были поручены Физическому Институту специальными решениями Правительства.

Физический Институт — учреждение комплексного характера, в нём имеются лаборатории и отделы, охватывающие основные области физики: отдел электричества, включающий лабораторию акустики, лабораторию радиоволн и лабораторию диэлектриков; отдел оптический, включающий лаборатории оптики и люминесценции, и отдел космических лучей, включающий в себя лабораторию космических лучей, лабораторию ускорителей и лабораторию атомного ядра.

В связи с этим к работе по решению вопросов, связанных с проблемой атомной энергии, со второй половины 1946 г. привлекаются и все отделы института, которые, не прекращая работ, ведшихся ими ранее, берут на себя решение ряда вопросов, связанных с областью физики атомного ядра. Работы такого рода начаты недавно, однако, они начинают объединять деятельность всех лабораторий на пути решения общей задачи.

Разработка вопросов атомной энергии велась Институтом в течение ряда лет ещё до войны. Однако, в то время Институт представлял из себя маленький коллектив, включающий около 40— 50 научных работников с очень небольшим контингентом обслуживающего персонала" [12, с. 15].

Следует обратить внимание на слова СИ. Вавилова, приведённые в докладе: "В ходе выполнения правительственных решений лицо института в настоящее время полностью изменилось", а также на отмеченный им факт, что ФИАН до войны был небольшим научным учреждением.

Относительно деятельности Лаборатории атомного ядра дирекция ФИАНа дала краткую, однако обстоятельную характеристику, приведённую в решении НТС: "В области теории атомного ядра разработан простой приближённый метод расчёта диффузии и поглощения нейтронов, выяснено влияние водяного охлаждения блоков на коэффициент мультипликации нейтронов. Произведены расчёты по улучшению коэффициента использования тепловых нейтронов, путём введения зазора между графитом и металлом: опыты с моделью и соответствующие пересчёты показывают, что воздушный зазор в 2.4 при К = 1.02 может дать сокращение объёма массы материала и металла в 2 раза. Подготовлены к проведению и проведены также ряд других работ" [ 12, с. 6]. Из этого текста видно, что в ФИАНе в 1946 г. первоначально были организованы теоретические работы, чтобы понять особенности физических процессов, происходящих в ядерном реакторе, и определить, какие экспериментальные задачи надо было решать в первую очередь.

Задача, поставленная научным руководителем Атомного проекта И.В. Курчатовым перед лабораторией И.М. Франка, заключалась в разработке метода вычисления и экспериментального определения физических характеристик уран-графитовых реакторов с целью выбора оптимальных размеров, формы и расположения урановых блоков (по современной терминологии — тепловыделяющих элементов). Принципиальная особенность задачи заключалась в том, что погрешность теоретических расчётов коэффициента мультипликации нейтронов Kw его составляющих должна быть минимальной. Погрешность в несколько десятых долей процента могла оказаться решающей, то есть пойдёт самоподдерживающая цепная реакция в реакторе или нет, в то время оставалось неясным. В начальный период работы ФИАНа было известно, что теоретические подсчёты значения К ограничены точностью в несколько процентов. Этого было совершенно недостаточно не только для определения абсолютной величины К, но и для решения вопроса об оптимальных размерах, форме и расположении урановых блоков в активной зоне реактора. Другими словами, для научного руководства принципиальное значение имел, скорее всего, жизненно важный вопрос: возможно ли осуществить самоподдерживающую цепную реакцию деления для выбранного ядерного топлива и замедлителя, иначе говоря, будет ли значение К больше единицы или меньше? Сейчас постановка такого вопроса кажется странной, поскольку здесь имеется полная ясность благодаря многочисленным расчётным и экспериментальным исследованиям и накопленному опыту эксплуатации реакторов различных типов, а тогда, 70 лет назад... Неслучайно И.В. Курчатов в своём отзыве от 29 апреля 1943 г. о содержании разведматериалов, поступивших из США, писал: «Как у нас в Союзе, так и в Англии [...] утвердилось мнение, что возможность осуществления котла, работающего на смеси "неразделённый уран—графит ", является крайне сомнительной» [13, с. 335].

Потребовалась напряжённая работа физиков Лаборатории № 2 и ФИАНа, чтобы превратить сомнение в уверенность, но ждать этого пришлось почти три года. Для изучения реакторной физики в ФИАНе была сооружена графитовая призма размером 100 х 120 х 118 см, первоначально с моделями рабочих блоков. Моделями служили алюминиевые цилиндры. Измерялась активность, создаваемая в них нейтронами от нейтронного источника, причём один раз при надетых на цилиндры тонких парафиновых рубашках (толщиной 1, 2 и 5 мм), другой раз — при их отсутствии. Парафиновые рубашки использовались в качестве имитаторов воды для удобства организации опытов. В экспериментах изучались модели блоков с различным поглощением нейтронов (пустотелый алюминиевый цилиндр, тот же цилиндр, выложенный изнутри кадмием или заполненный стержнями из меди). Приходилось пользоваться такими моделями рабочих блоков, так как в 1945 г. ещё не существовало металлургического завода по промышленному выпуску урановых блоков для реакторов, которые стали изготовляться только в 1946 г. в связи с пуском опытного уран-графитового реактора Ф-1 в Лаборатории № 2.

Перед коллективом Лаборатории атомного ядра ФИАНа были поставлены научные задачи, которые потребовали участия как теоретиков, так и экспериментаторов: разработка метода вычисления физических характеристик промышленного уран-графитового реактора "А" и его применение для выбора оптимальных размеров, формы и расположения урановых блоков в активной зоне реактора; изучение влияния водяного охлаждения блоков в реакторе "А" на коэффициент мультипликации нейтронов; возможные способы повышения коэффициента мультипликации реактора "А".

Все эти задачи, как следует из представленного отчёта, были успешно выполнены. К сожалению, в статье невозможно привести текст этого отчёта полностью. В то же время ознакомление с ним позволяет утверждать, что в Лаборатории атомного ядра были теоретически и экспериментально изучены тонкие процессы взаимодействия нейтронов с ядрами делящихся веществ и замедлителя, находящихся в активной зоне ядерного реактора. Эта информация помогла И.В. Курчатову и его помощникам обеспечить безопасный пуск и эксплуатацию уран-графитовых реакторов — опытного Ф-1 и промышленного "А" комбината №817.

Отступление автора: будучи студентом отделения строения вещества физического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, я выполнял в ФИАНе в 1955 г. дипломную работу, руководителем которой был К. В. Владимирский, сотрудник Лаборатории атомного ядра. Тема диплома — изучение характеристик водорода методом ядерно-магнитного резонанса. Установка, в состав которой входил большой электромагнит, находилась в подвальном этаже правого крыла здания ФИАНа на Ленинском проспекте. Так как температура в комнате поднималась иногда до 30°С из-за работы электромагнита, мне приходилось выходить в коридор, чтобы немного охладиться. Напротив нашей комнаты находилась дверь в другое помещение. Когда кто-то входил или выходил, можно было мельком увидеть большое сооружение (кладку) из свинцовых блоков (на тот период). Иногда мне доводилось видеть в этой комнате И.М. Франка, который читал нам лекции на физфаке. По словам моего руководителя К. В. Владимирского, там располагалась секретная лаборатория по изучению нейтронных характеристик различных веществ. Однако какой-либо охраны у дверей помещения не имелось.

По результатам обсуждения отчёта С.И. Вавилова НТС принял следующие решения:

"Заслушав сообщение т. Вавилова СИ. о работе Физического института АН в 1946 г., Научно-Технический Совет постановляет:
1. Отметить, что ФИАН в 1946 г. проделал значительную работу в области ядерной физики применительно к обеспечению практических задач и развитию вопросов теории.
2. Считать важнейшими задачами института в области ядерной физики:
а) разработку теории реакций с проведением изысканий, в первую очередь, применительно к задачам лабораторий № 2 и № 3; [...]
3. Поручить т. Вавилову СИ. исходя из указанных направлений работ, предусмотреть в плане ФИАН1947 г. дальнейшую, более полную связь тематики института с задачами лабораторий № 2 и № 3, обсудив необходимые вопросы с т. Курчатовым и т. Алихановым. [...]


Замечание составителя к пункту 3: при ознакомлении с текстом этого пункта возникает некоторое недоумение, поскольку складывается впечатление, что ФИАН до НТС не обсуждал планы своих работ с лабораториями № 2иЗ. В то же время составитель не смог найти документальных свидетельств о проведении каких-либо технических совещаний участников работы (исполнителей и заказчиков) или о том, что И.В. Курчатов посещал ФИАН для ознакомления с работами И.М. Франка.

4. Поручить т. Курчатову ИВ. , т. Алиханову А.И.. т. Семёнову Н.Н. и т. Емельянову B.C. подробно ознакомиться с соответствующими главами представленного ФИАН отчёта по тематике, выполненной в 1946 году, для использования этих материалов в своей практической работе, направив замечания по просмотренным темам т. Вавилову С.И.

5. Заслушать в дальнейшем на заседаниях Совета подробные доклады ФИАН по следующим вопросам:

а) о влиянии воздушного зазора возле металла на коэффициент мультипликации..."
[12, с. 5].
На заседании НТС ПГУ 5 мая 1947 г. был рассмотрен вопрос "О выборе арбитражного метода анализа изотопного состава" с сообщением B.C. Емельянова по письму директора ЛФТИ А.Ф. Иоффе [14]. Дело в том, что А.Ф. Иоффе обратился к Б.Л. Ванникову с просьбой о премировании лаборатории Л.И. Русинова за разработку метода определения изотопного состава обогащённого урана по идентификации осколков деления при облучении от источника нейтронов.

Решением НТС комиссии в составе B.C. Емельянова, А.И. Алиханова, И.М. Франка было поручено рассмотреть предложение ЛФТИ и подготовить соответствующие рекомендации с последующим докладом на заседании НТС. В дальнейшем эта тема была включена в план работы Лаборатории атомного ядра ФИАНа.

9 июня 1947 г. рассматривался "План и ход работ ФИАНа" [15]. С сообщениями выступали СИ. Вавилов, В.И. Векслер, И.М. Франк. Участие в заседании приняли члены совета М.Г. Первухин, И.В. Курчатов, А.Ф. Иоффе, А.И. Алиханов, Н.Н. Семёнов, Ю.Б. Харитон, И.К. Кикоин, В.А. Малышев, А.П. Завенягин, Б.С. Поздняков, А.И. Лейпунский, а также приглашённые специалисты B.C. Емельянов, Е.П. Славский и другие. В представленном к заседанию НТС плане работ Лаборатории атомного ядра ФИАНа на 1947 г. было предусмотрено пять тем (руководитель И.М. Франк), в том числе изучение свойств нейтрино и его влияние на ядерные процессы, включая исследование элементарных актов (3-распада методом камеры Вильсона (одним из исполнителей этой темы являлся аспирант Ф.Л. Шапиро), и работы, проводимые совместно с Лабораторией № 2 по особому плану.

В работах по плану лаборатории наряду с Л.В. Трошевым и Е.Л. Фейнбергом принимали участие следующие сотрудники Лаборатории атомного ядра: И.Я. Барит, А.В. Антонов, О.И. Козинец, Л.Н. Кацауров, К.В. Владимирский, Н.Н. Соболев, Л.В. Сухов, Т.Д. Романова, Т.Е. Беловицкий, Л.Е. Лазарева, К.Д. Толстов, И.И. Петров.

Замечание составителя: автор хорошо помнит чёткие и обстоятельные лекции Л.В. Трошева по спецкурсу "Ядерная физика", которые он читал студентам отделения строения вещества физфака МГУ. В некоторых случаях он не забывал отметить свой вклад в отдельные темы.

Здесь нужно сказать, что в 1946 г. наряду с прикладными работами начались фундаментальные исследования (3-распада и свойств нейтрино.
Из протокола заседания 9 июня узнаём, что Научно-технический совет на основании обсуждения сообщений утвердил доложенный С.И. Вавиловым план работы Физического института. В части дополнений и замечаний, касающихся Лаборатории атомного ядра, НТС постановил продолжить исследования и разработку метода фотоэмульсий для исследования ядер и космических лучей, а также включить в план работы изучение коэффициентов мультипликации для графитового агрегата, изучение влияния геометрических размеров графитового отражателя на vq>0, учитывая, что это может иметь значение при сооружении в последующем агрегатов на необогащённом сырье. Руководителем и тех и других работ назначен И.М. Франк [15].

Согласно решению НТС ПГУ от 9 июня 1947 г. И.В. Курчатов, А.И. Лейпунский, B.C. Емельянов и И.М. Франк 19 июня составили следующее дополнение к плану работы ФИАНа:

" 1. Экспериментальное исследование влияния зазоров на коэффициент мультипликации в системе "А-9 — графит". 1 августа 1947 г. — 1 ноября 1947 г., по поручению ПГУ, руководит И.М. Франк.
2. Экспериментальное исследование влияния зазоров на коэффициент мультипликации в системе "А-9 — простая вода". 1 ноября 1947 г. — 1 мая 1948 г., руководит И.М. Франк.
3. Попытка экспериментального изучения резонансного поглощения А-9 в графитовом замедлителе. 1 сентября — 31 декабря 1947 года, руководит И.М. Франк.
4. Разработка способа определения степени обогащения А-9 методом радиоактивных осадков.

1 июня — 31 декабря 1947 года, руководит Л.Е. Лазарева. И. Курчатов. А. Лейпунский. И. Франк. В. Емельянов. 19 июня 1947 года" [16, с. 21].

Примечание составителя: А-9 — природный уран; радиоактивные осадки — продукты деления урана {осколки).

Как видно из этих дополнений, в плане работ Лаборатории атомного ядра ФИАНа появились новые темы: изучение системы "уран—простая вода"; исследование резонансного взаимодействия нейтронов с ядрами; определение величины обогащения урана, о котором говорилось на заседании НТС. Указанные дополнения были утверждены НТС ПГУ 23 июня 1947 г. [16]. В конце 1947 г. состоялось обсуждение двух сообщений о работах ФИАНа: 1. Результаты изучения космических частиц в ФИАНе, сообщения С.И. Вавилова, Н.А. Добротина, СН. Вернова; 2. О плане работ ФИАНа на 1948 г. (доклад СИ. Вавилова) [17]. По п. 2 НТС принял следующие решения: [...] "1. Обязать ФИАН /тов. Вавилова СИ./: [...] в) дополнительно включить в план работ проведение исследований с материалом Б-9 (кроме А-9), работы по созданию методов микроанализа Z-продукта и по исследованию спектра поглощения паров Алив-6 в ультрафиолетовой и инфракрасной части; [...]

д) уточнить с лабораторией № 2 содержание работ по изучению мультипликации нейтронов в различных системах из активного вещества и замедлителей" [17].

Примечание составителя: Б-9 — торий, продукт — плутоний; Алив-6 — шестифтористый уран.

Таким образом, Физическому институту впервые поручили изучить ядерные свойства тория в связи с проводимым Лабораторией № 3 (А.И. Алиханов) исследованием ториевого режима в тяжёловодном реакторе.

5 апреля 1948 г. НТС ПГУ заслушал сообщение И.М. Франка о работе ФИАНа "Изучение размножения нейтронов в системе А-9 и графита методом призмы" [18].

Ниже приводится выдержка из его доклада (курсивом обозначены термины, вписанные в текст от руки согласно режимным требованиям тех времён):

«сов. секретно
Особая папка
Экз. 1
Изучение размножения нейтронов в системе А-9 и графита методом призмы

Краткое содержание доклада.

В работах, выполненных в Физическом Институте имени П.Н. Лебедева Академии Наук СССР в 1946—1947 годах, был рассмотрен ряд факторов, влияющих на коэффициент мультипликации нейтронов в блоковой системе. Было показано, что наличие воды в котле, применяемой для водяного охлаждения, несмотря на малое её количество, оказывает существенное и весьма сложное влияние на ход цепного процесса [...].

Настоящая работа была предпринята для изучения мультиплицирующих свойств блоковой системы и количественного изучения эффекта воды и эффекта зазора. Был применён единственный разработанный сейчас количественный метод, так называемый экспоненциальный метод, или метод призмы. Для измерений была сложена призма из графита размером 180 х 180 см2 и высотой 420 см. Внутрь неё помещались алюминиевые трубы с 35 мм блоками А-9. В призме имелись два сорта каналов, так называемые "круглые", в которые трубы с металлом входили плотно, и квадратные, в которых вокруг блоков оставался воздушный зазор, в среднем равный 1.55 см. Помещая в круглые или квадратные каналы и сравнивая мультиплицирующие свойства призмы в двух этих случаях, можно было судить об эффекте зазора. Для изучения влияния воды внутрь труб заливался парафин, создавший вокруг блоков слой толщиной 2 см» [18, с. 15].

Комментарий составителя: принципиальной особенностью работ, о которых отчитывался И.М. Франк, являлось сооружение графитовой призмы увеличенного по высоте размера, с тем чтобы в максимальной степени приблизиться к габаритам промышленного реактора. В призме использовались реальные урановые блоки, которые стал выпускать завод №12 в г. Электросталь. Кроме того, был применён некий оригинальный методический приём, заключающийся в использовании технологических каналов двух типов — круглого и квадратного сечений, для сравнения результатов. На основании проведённых измерений автор доклада указал на значительное влияние водяного зазора вокруг урановых блоков на мультиплицирующие свойства системы в такой степени, что при некоторых условиях целесообразно перейти на воздушное охлаждение. Нельзя исключать того обстоятельства, что эти результаты ФИАНа послужили впоследствии основанием для разработки идеи уран-графитового реактора с газовым теплоносителем в Лаборатории № 2, а Лаборатория № 3 выступила с инициативой создания тяжёловодного реактора первоначально с гелиевым, а затем углекислотным охлаждением.

По докладу И.М. Франка своё мнение высказали А.П. Завенягин, Н.Н. Семёнов, А.И. Алиханов, М.Г. Первухин, А.П. Александров, В.А. Малышев, СИ. Вавилов. В решении НТС было записано:

«Заслушав и обсудив сообщение т. Франка И.М. о проведённой Физическим институтом АН СССР работе по изучению размножения нейтронов в системе А-9 и графита методом призмы Научно-Технический Совет ПОСТАНОВИЛ:
1. Признать, что работы Физического института АН СССР по изучению "Изучение размножения нейтронов в системе А-9 и графита методом призмы" имеет существенное практическое значение для выяснения ядерных процессов, влияния зазоров и воды и даёт ряд данных для конструирования и расчёта более мощных агрегатов.

2. Считать необходимым продолжать работы в Физическом институте АН СССР по количественному изучению ядерных процессов методом призмы, а также провести исследования по размножению нейтронов в системе с плоской решёткой.

Поручить т. Александрову А.П. и т. Франку И.М. в 2-дневный срок совместно разработать программу этих работ и сформулировать соответствующие задания.

3. Поручить Лаборатории № 2 АН СССР т. Соболеву СЛ. и т. Александрову А.П. и НИИХИМ-МАШ т. Доллежаль Н.А. рассмотреть и представить предложения о замене в агрегатах блочков на более длинные металлические стержни, что позволит значительно снизить сопротивление в технологических трубах для прохождения охлаждающих агентов» [18, с. 5].

Примечание составителя: — так в документе. Следует заметить, что предложение об использовании более длинных урановых блоков выглядит вполне разумно, так как действительно уменьшается количество алюминия и улучшается баланс нейтронов в активной зоне реактора. Не исключено, что результаты ФИАНа оказали влияние на выбор длины 150 мм рабочих блоков для опытного реактора Ф-1 Лаборатории № 2. В то же время для промышленного реактора "А" длина рабочих блоков 100 мм осталась неизменной.

Последнее заседание НТС, посвящённое работам Физического института им. П.Н. Лебедева АН СССР, состоялось через год — 25 апреля 1949 г. [19]. На нём заслушивалось сообщение С.И. Вавилова "Отчёт за 1948 г. и план работы Физического института АН СССР на 1949-й год", к которому был приложен отчёт и план научно-исследовательских работ Лаборатории атомного ядра ФИАНа на 1949 г., подписанный И.М. Франком. В связи с тем, что в 1950 г. лаборатория И.М. Франка занялась другими проблемами, приведём выдержки (с некоторым сокращением) из плана (все эти документы имели гриф сс/оп, курсивом указаны термины, вписанные от руки).

«Краткий отчёт
Лаборатории И.М. Франка Физического
института им. П.Н. Лебедева
Академии Наук СССР

Наименование тем.

1. Изучение мультипликации нейтронов в различных системах из А-9 и замедлителя методом призмы. Руководители: чл.-корр. АН СССР И.М. Франк, доктор физ.-мат. наук Л.В. Трошев, доктор физ.-мат. наук Е.Л. Фейнберг. Исполнители: мл. н. сотр. Р.И. Козинец, Ф.Л. Шапиро, К.Д. Толстов, И.В. Штраних.

Состояние выполнения (краткая характеристика достигнутых результатов).

Закончены следующие этапы работ, представленные в виде отчётов: 1) Изучение размножения нейтронов в системе из А-9 и графита методом призмы. 2) Измерение 0 и других параметров систем из А-9 и графита. 3) Зависимость основных параметров систем А-9 и графита от концентрации А-9. 4) Определение эффективного сечения захвата А-9 для медленных нейтронов. 5) Измерение параметра замедления нейтронов в графите. [-]

2. Изучение резонансных явлений, возникающих под действием нейтронов в тяжёлых ядрах. Руководители: чл.-корр. АН СССР И.М. Франк, доктор физ.-мат. наук Л.В. Трошев. Исполнители: ст. научн. сотр. Е.М. Балашова, мл. научн. сотр-ки Л.Н. Кацауров, И.Я. Барит, И.В. Штраних.

Состояние выполнения. Закончена работа по освоению установки с высоковольтной трубкой на 400кВ. Проведено исследование ионных источников и получен источник, дающий до 300 А тока. Сняты кривые резонансного возбуждения бора протонами для различных мишеней. [...]

5. Изучение магнитных моментов ядер методами частотной радиоскопии.

Руководитель: член-корр. АН СССР И.М. Франк. Исполнитель: К.В. Владимирский.

Состояние выполнения. Разработан метод анализа чистоты продукта " 180" с требуемой чувствительностью до 0.1 % содержания обычной воды. Сконструирована аппаратура, названная "стробоскопическим фильтром", которая даёт повышение чувствительности методики примерно в 10 раз и позволяет поставить ряд новых задач по применению методики для изотопного анализа и исследования магнитных моментов ядер.

6. Освоение метода исследований с помощью толстослойных фотопластинок. Руководитель: член-корр. АН СССР И.М. Франк. Исполнители: мл. научн. сотр. Л.В. Сухов, Т.Е. Беловицкий, Т.Д. Романова.

Состояние выполнения. Выполнена макроскопическая обработка пластинок, экспонированных на Памире в 1947 г. Получен высотный ход компоненты космических лучей, вызывающей ядерные расщепления, и исследовано поглощение её в различных материалах. Получен большой материал во время экспедиции на Памир в 1948 г. Обработка материала будет закончена в 1949 г. Выполнены методические работы по влиянию различных факторов на время жизни скрытого фотографического изображения. Кроме того, разрабатывались методы и проводились испытания различных фотографических эмульсий.

Отступление автора: вместе со своим однокурсником В.В. Батовым я летом 1954 г. работал в качестве лаборанта в Памирской экспедиции ФИАНа. Исследовательская база по изучению космических лучей ФИАНа находилась недалеко от г. Мургаба, на высоте примерно 3000 м. Были построены несколько щитовых домиков и неглубокие подземные штольни (камеры), где размещались батареи пропорциональных счётчиков, которые мы должны были обслуживать. Кроме того, нам, лаборантам, поручалось размещать и периодически менять фотопластинки; место для их экспонирования было выбрано недалеко от базы, на высоте около 4000 м (как нам говорили). Запомнился дух коллективизма, дружбы, взаимной поддержки среди сотрудников экспедиции в течение всего периода нашего трёхмесячного пребывания на Памире. И конечно, в памяти навсегда осталась незабываемая, уникальная природа Памира на всём протяжении тракта Ош — Мургаб — Хорог и вокруг исследовательской базы. Впоследствии работы по изучению космических лучей были переданы в другую лабораторию ФИАНа.

Состояние выполнения. В 1948 г. вне плана была проведена работа по развитию метода, предложенного в 1947 г. Л.Е. Лазаревой. Показано, что измерение Р-активности продуктов естественного распада А-9 позволяет производить анализ содержания 235Uо точностью до 2—3%. [...] И.М. Франк» [19, с. 6].

Таким образом, можно отметить, что в 1948 г. лаборатория И.М. Франка продолжала исследования физических характеристик уран-графитовых реакторов и космических лучей с применением толстослойных фотографических пластинок. В то же время появились новые темы: изучение резонансного взаимодействия нейтронов и тяжёлых ядер, определение изотопного содержания урана и ряд других. С замечаниями и предложениями выступили А.П. Александров, И.М. Франк, В.И. Векслер, А.П. Завенягин, Б.Л. Ванников, М.Г. Первухин, А.И. Алиханов, Д.В. Скобельцын, B.C. Емельянов. В констатирующей части решения НТС по отчёту СИ. Вавилова отмечено еди-нодушное одобрение результатов работы Лаборатории атомного ядра ФИАНа, касающихся исследования физических характеристик уран-графитовых реакторов, и их важность для Лаборатории № 2.

Научная деятельность И.М. Франка — яркий пример удачного сочетания высокоэффективных фундаментальных исследований с их практическими приложениями.

ЛИТЕРАТУРА
  1. Илья Михайлович Франк. К 90-летию со дня рождения / Под общ. ред. Аксёнова В.Л. Ред.-сост. ГиршеваАС, Франк А.И. Дубна: ОИЯИ, 1998.
  2. Илья Михайлович Франк. Очерки и воспоминания / Под общ. ред. Аксёнова В.Л. Ред.-сост. Гир-шева АС. М.: Наука, 2008.
  3. Месяц Г.А., Болотовский Б.М., Сисакян А.Н. и др. К 100-летию со дня рождения академика И.М. Франка (Научная сессия Отделения физических наук Российской академии наук, 22 октября 2008 г.) // Успехи физ. наук. 2009. Т. 179. С. 403-441.
  4. Записка М.Г. Первухина И.В. Сталину "О проблеме урана" от 19.05.1944 г. // Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938-1945. Кн. 2 // Под общ. ред. Рябева Л.Д. Отв. сост. Кудинова Л.И. М.: МФТИ, 2002.
  5. Записка И.В. Курчатова М.Г. Первухину о привлечении к работе по проблеме сотрудников ФИАНа от 26.05.1944 г. // Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2.
  6. Из постановления ГКО № 8579сс/ов об утверждении плана научно-исследовательских работ Лаборатории № 2 АН ССР по проблеме на 1945 г. от 15 мая 1945 г. // Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. С. 293-296.
  7. Справка И.В. Курчатова и И.К. Кикоина "О состоянии и результатах научно-исследовательских работ", август 1945 г. //Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 2. Кн. 2. Атомная бомба. 1945—1954/ Под общ. ред. Рябева Л.Д. Отв. сост. Гончаров ГА. М.: Физматлит; Саров, 2000.
  8. Курчатов И.В. Собрание научных трудов. М.: Наука, 2009. Т. 3.
  9. Протокол № 5 заседания Спецкомитета при Совнаркоме СССР от 28 сентября 1945 г. // Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Кн. 1 / Под общ. ред. Рябева Л.Д. Отв. сост. Гончаров ГА М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999.
  10. Доклад ПГУ И.В. Сталину "О состоянии работ по получению и использованию атомной энергии" от 17.01.1946 г. //Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Кн. 2 / Под общ. ред. Рябева Л.Д. Отв. сост. Кудинова Л.И. М.: изд. МФТИ, 2002.
  11. Курчатов И.В. Собрание научных трудов. Т. 3. М.: Наука, 2009.
  12. Протокол № 58 заседания НТС ПГУ от 27.01.1947 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 58.
  13. Курчатов И.В. Отзыв о содержании разведматериалов, поступивших из США от 29.04.1943 г. // Атомный проект СССР. Документы и материалы Т. 1. Кн. 2 / Под общ. ред. Рябева Л.Д. Отв. сост. Кудинова Л.И. М.: МФТИ, 2002.
  14. Протокол № 73 заседания НТС ПГУ от 5.05.1947 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 73.
  15. Протокол № 78 заседания НТС ПГУ от 9.06.1947 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 78.
  16. Протокол № 80 заседания НТС ПГУ от 23.06.1947 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 80.
  17. Протокол № 99 заседания НТС ПГУ от 8.12.1947 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 99.
  18. Протокол № 115 заседания НТС ПГУ от 5.04.1948 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 115.
  19. Протокол № Т-6 заседания НТС ПГУ от 25.04.1949 г. // Архив Росатома. Ф. 2. Оп. 2. Д. 150.

Последний раз редактировалось skroznik; 17.12.2012 в 21:55.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.05.2015, 16:31   #82
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

Маршал Берия и Атомный проект СССР

В.В.Бордуков, кандидат технических наук, капитан 2 ранга в отставке;
Е.Ф.Корчагин, бывший работник РФЯЦ-ВНИИЭФ, испытатель ядерных зарядов

В 1954 году на Семипалатинском полигоне было проведено испытание атомного заряда для торпеды Т-5. Так уж вышло: тротиловая часть обжатия плутония атомного заряда сработала нормально, но … вспышка не возникла. Это был первый отказ в срабатывании атомного заряда… Всеобщее молчание прервал И.В.Курчатов «При экспериментальной отработке заряда отрицательный результат вполне допустим».

Вдруг на КП прибыл полковник КГБ, который стал добиваться разрешения приступить к проверке. И неизвестно, какими бы были последствия, неудачных испытаний, если бы был жив Берия… Но всё-таки уже пять лет прошло, как СССР ликвидировал ядерную монополию США. Уже СССР опередил США в опытно-конструкторских работах, создав первым термоядерный заряд, который успешно был испытан в 1953 году. Уже в Тоцких лагерях прошло корпусное учение в Советской армии.

Однако, вернемся к началу Атомного проекта СССР и еще раз посмотрим на роль маршала Берия в становлении второй ядерной державы мира.

Советская разведка и Атомный проект СССР

Общеизвестно, что истоком атомных проектов Англии, Германии, США стало открытие свойства деления ядер урана при попадании в него нейтрона. При этом из ядра урана образуется два тяжелых ядра из середины таблицы Менделеева и выделяется несколько новых нейтронов, запуская цепную реакцию деления. При этом освобождается энергия порядка 200 Мэв, что на шесть порядков больше энергии электронной оболочки атома.

Деление тяжелых ядер сулит новую промышленную революцию в науке и технике. В то же время использование энергии атома в военных целях, грозит гибелью человечеству, наступлением «ядерной зимы» и созданием на земной поверхности «смертельных для жизни» поясов радиации.

Кстати, в СССР еще до войны было сделано открытие спонтанного деления ядра урна учеными Радиевого Института Академии Наук СССР Флеровым и Петржаком. Это означает, что советская наука об атоме была на пороге того же открытия, что и немецкая радиохимия. Но после нападения Германии на СССР нам было уже не до своего уранового проекта. Сложилась ситуация, при которой в НКВД стали поступать сведения об атомных проектах Англии и США. В конце сентября 1941 года в Москве становится известно о Совещании в Англии «Комитета по урану». Чиновники НКВД готовят «Записку» наркому Берии, Берия, получив «Записку», тут же готовит письмо Сталину. Но немцы под Москвой и у Сталина другие заботы, поэтому «Записка» придерживается.

Как только немцев отогнали от Москвы, Сталин знакомится с «Запиской», и 28 сентября 1942 года он подписывает Распоряжение № 2335сс «Об организации работ по урану». За урановый проект отвечает заместитель председателя ГКО В.М.Молотов. Предусмотрено создание специальной лаборатории № 2. В 1943 году И.В.Курчатова избирают в академики. Молотов поручает Курчатову дать своё заключение по материалам разведки. Курчатов формирует программу по урану, которая предусматривает создание Специального Комитета (СК) при Государственном Комитете Обороны (ГКО) СССР.

Помимо тех ученых, которые уже занимаются Атомным проектом СССР, Курчатов предлагает привлечь Алиханова и его группу, Харитона и Зельдовича, Кикоина, Александрова и его группу. А в СК ввести академиков Иоффе, Капицу и Семенова.

К сожалению, тогда СК при ГКО не был создан. Он появился позднее, после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Но советская разведка продолжала работать и поставлять новые сведения. Молотов у Сталина подписывает новое распоряжение ГКО, в котором в целях более успешного развития работ по урану руководство работами возлагается на Первухина М.Г. и Кафтанова С.В., а научное руководство – на Курчатова И.В. Группу работников специальной лаборатории атомного ядра в количестве 20-25 человек вместе с Курчатовым из Казани переводят в Москву. В Москве у Курчатова появился мощный союзник – академик В.И.Вернадский. Он обращается к президенту АН СССР с предложением о восстановлении работ Урановой комиссии, имея ввиду возможность использования урана для военных нужд и быстрой реконструкции народного хозяйства на основе атомных электростанций.

В 1945 году был избран новый президент АН СССР, им стал физик Сергей Иванович Вавилов. В числе претендентов на этот пост был и И.В.Курчатов, и его характеристика была представлена справкой НКГБ:

«Курчатов Игорь Васильевич – директор Лаборатории № 2 Академии наук СССР, 1903 года рождения, русский, беспартийный, академик с 1943 года, профессор МГУ, лауреат Сталинской премии. Орденоносец. По специальности – физик-ядерщик. Работает в области исследования радиоактивных явлений. Основная работа по новому виду распада урана и использования его энергии.

В области атомной физики Курчатов в настоящее время является ведущим ученым СССР. Обладает большими организаторскими способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат
».

Курчатов наотрез отказывается от должности Президента АН СССР.

Он прекрасно понимал, какие трудности лежат на пути Атомного проекта СССР. Игорь Васильевич не только знакомится с материалами поставляемыми разведкой, но и начинает управлять ею, ставя задачи о том, что нужно иметь. Лаврентий Павлович Берия становится главным посредником между Курчатовым и Сталиным.

Летом 1943 года Курчатов из разведывательных материалов узнаёт о пуске в США уран-графитового котла. Это было крупнейшее явление в мировой науке и технике. 1-е Управление НКГБ СССР предоставило Курчатову «Обзорную работу по проблеме урана». Так, благодаря способности Берии организовать разведработу, Курчатов получает сведения из самого сердца «Манхэттенского проекта».

С мая по сентябрь 1945 года Курчатов получил доклад Энрико Ферми об урановом котле, описание завода в Хэмфорде и многое другое. Были даже получены образцы урана-235 и урана-233. Оригинал доклада был направлен маршалу Советского Союза т. Берия.

20 мая 1944 года Курчатов направил свою «Записку», на которой Берия начертал «Важное. Доложить И.В.Сталину. Переговорить с т. Первухиным. Собрать всё, что имеет отношение к урану». Курчатов убеждает Первухина довести до Сталина необходимость создания «Совета по урану» из четырех человек: Л.П.Берия, В.М.Молотова, М.Г.Первухина и И.В.Курчатова. Председателем Совета предлагает назначить Берия.

Сталин пока новые решения не принимает, но Берия начинает углубленно знакомиться со всеми материалами, которые имеют отношение к урану. В проекте ГКО из предложенной четверки исключен Молотов. Из сохранившегося проекта решения видно, что Лабораторию № 2 хотят преобразовать в институт № 100 во главе с Курчатовым и превратить всё это в одну из «шарашек» ГУЛАГа. Но это преобразование пока не происходит, хотя время уже не терпит. Берия просит Курчатова сообщить имена тех ученых, которых следует привлечь к Атомному проекту.

Ключевым вопросом успеха всех атомных проектов было наличие у разработчика ядерных материалов – урана. В поверженной Германии американцы старались опередить нас, и чаще всего это им удавалось. Но кое-что удалось и нам. Курчатов в начале 1946 года сделал такое признание:

«До мая 1945 года не было надежд осуществить уран-графитовый котёл, так как в нашем распоряжении было всего 7 тонн окиси урана и не было надежды, что нужные 100 тонн урана будут выработаны ранее 1948 года. В середине прошлого года т. Берия направил в Германию специальную группу работников Лаборатории № 2 и НКВД во главе с т.т. Завенягиным, Махнёвым и Кикоиным для розыска урана и уранового сырья. В результате большой работы посланная группа нашла и вывезла в СССР 300 тонн окиси урана и его соединений, что серьезно изменило положение не только с уран-графитовым котлом, но и со всеми другими урановыми сооружениями».

Курчатов в Москве своими руками собирает первый в Европе атомный реактор, который пока не имеет системы отвода тепла. На пуске реактора присутствует Л.П.Берия и Н.И. Павлов. Когда Курчатов сообщил Берии, что Экспериментальный реактор пущен, то Берия, не понимая толком, что произошло, хмыкнул «Всего-то!». А это была первая цепная реакция в Европе, но без съёма тепла. Реактор был пущен в Москве, а рядом с реактором появилась «Хижина лесника» - квартира Курчатова. И это доказывало, что бояться взрыва реактора не надо. Позднее Курчатов добьется постоянной работы этого реактора на долгие годы.

Историки привыкли считать американские атомные бомбардировки Японии переломным моментом в советском Атомном проекте. На самом деле великий перелом произошёл раньше. 3 декабря 1944 года И.В.Сталин утвердил Постановление ГКО № 7069сс «О неотложных мерах по обеспечению развертывания работ, проводимых Лабораторией № 2 АН СССР», явившееся важной вехой в истории советского Атомного проекта. Заключительный пункт этого постановления гласил: «Возложить на т. Берия Л.П. наблюдение за развитием работ по урану». Этот пункт юридически закреплял ответственность Л.П.Берия за дальнейшую судьбу советского Атомного проекта.

С переходом Атомного проекта в руки Л. Берии ситуация кардинально изменилась. Берия быстро придал всем работам по Проекту необходимые размах и динамику.

Проводимые им совещания были деловыми и всегда результативными. Он был мастером неожиданных и нестандартных решений, был быстр в работе, не пренебрегал выездами на объекты и личным знакомством с результатами работ – так вспоминают о нём работавшие рядом сотрудники. По впечатлению многих ветеранов атомной отрасли, если бы Атомный проект страны оставался под руководством Молотова, трудно было бы рассчитывать на столь быстрый успех в проведении столь грандиозных по масштабу работ.

Кроме всего прочего, был проведён поголовный подсчёт специалистов-физиков. Их оказалось 4212. Но среди их не было физиков-ядерщиков. Их начинают экстренно готовить. Они и составят в последствии основной костяк работников атомных городов Арзамаса-16, Челябинска-40, Челябинска-70, Семипалатинского полигона.

15 мая 1945 года выходит Постановление ГКО № 8579сс/ов, которым предусматривается разработка технического задания на проектирование первых атомных бомб БС-1, БС-2. Их стали расшифровывать как бомбы Сталина. На самом деле это – бомбы специальные.

Решающий этап советского Атомного проекта

И.В. Сталин постоянно был в курсе атомного проекта США. Поэтому, когда Трумэн при Черчилле в Потсдаме сообщил Сталину об успешном испытании в США новой мощной бомбы, то ни Трумэн, ни Черчилль не могли понять спокойной реакции Сталина на столь важное сообщение. Великая Отечественная война Советского Союза не закончила Вторую Мировую войну. Поэтому Сталин не возражал, если Япония не пойдёт на быструю, безоговорочную капитуляцию, применить против неё это новое оружие. Для Сталина решающим аргументом в пользу советского Атомного проекта стали результаты атомной бомбардировки японских городов Хиросимы и Нагасаки.

Координирующая роль Лаборатории № 2 была многократно усилена Постановлением ГКО № 9887 от 20 августа 1945 года о создании двух специальных правительственных организаций: Специального комитета (СК) во главе с Л.П.Берия и Первого Главного Управления (ПГУ) во главе с Б.Л. Ванниковым. Накануне подписания этих документов Сталин советовался с Ванниковым, который убедил Сталина, что Атомный проект – это не лесоповал, не канал, а крупная научная государственная проблема. Сталин согласился с Ванниковым, но во главе СК поставил Л.П. Берия.

Вскоре в США вышла книга Г.Д.Смита «Атомная энергия для военных целей: Официальный отчёт о разработке атомной бомбы под наблюдением правительства США», 1945г. Её из США в СССР доставила разведка. Она была переведена на русский язык и стала Советским атомным проектом, в который корректировка вносилась трудной послевоенной жизнью и умом научного руководителя Атомного проекта академика И.В.Курчатова. Л.П.Берия стал главным контролёром Атомного проекта и посредником в отношениях со Сталиным.

В состав Специального комитета, наделенного чрезвычайными и особыми полномочиями, входили:
  • Л.П.Берия – председатель,
  • М.Г.Первухин – заместитель председателя Совнаркома СССР,
  • Н.А.Вознесенский – председатель Госплана СССР,
  • Г.М.Маленков – секретарь ЦК ВКП(б),
  • Б.Л.Ванников – нарком боеприпасов,
  • В.А.Махнёв – секретарь Специального комитета,
  • П.Л.Капица – академик, директор ИФП АН СССР,
  • А.П.Завенягин – заместитель наркома внутренних дел,
  • И.В.Курчатов – начальник Лаборатории № 2 АН СССР, научный руководитель проблемы.

30 августа 1945 года было создано ПГУ при Совнаркоме СССР. В подчинении ПГУ были: ЛИПАН, из Наркомата боеприпасов завод № 12 в г. Электросталь, ГСПИ-11 в г. Ленинграде, Машиностроительный завод № 48 в г. Москве, из НКВД комбинат № 6 по добыче урана в Таджикистане, а так же НИИ-9 из НКВД. Финансовая политика планировалась отдельной строкой. К работе в атомной промышленности (ПГУ) привлекались любые специалисты страны.

С 15 марта 1946 года Совнарком был преобразован в Совет Министров СССР.

Теперь рассмотрим один из главных объектов Атомного проекта СССР. Именно Л.П.Берия готовил решения по строительству промышленного «Котла уран-графит». Речь пойдёт о Комбинате № 817 (г. Челябинск-40).

7 января 1946 года у Сталина прошло совещание с приглашением большой группы ученых. Совещание организовали Л.Берия, Г.Маленков и Н.Вознесенский. На нём был сделан «Доклад о состоянии работ по получению и использованию атомной энергии». Сталин не очень внимательно слушал докладчиков, но задавал вопросы ученым, которые сидели за столом: У Кикоина спросил о разделении изотопов методом диффузии. У Корнфельда – о тяжелой воде. У Харитона – про конструкцию атомной бомбы. У Курчатова – по котлу «уран-графит». Такая встреча состоялась всего один раз, но легла в основу легенды о том, что товарищ Сталин внимательно следит за проблемой и готов в любое время прийти на помощь.

За несколько дней до этого совещания, Берия направил Сталину подробную информацию о состоянии дел по «Атомному проекту» и рассказ о конкретной работе каждого ученого. Обычно на документах, направляемых Сталину, стояли слова: «Сов. Секретно. Особой важности». На этот раз Берия чуть изменил своим принципам: «Строго секретно. (Особой важности). Написано в одном экземпляре». Тем самым Берия показывает Сталину, что он является единственным человеком, который располагает всей полнотой информации по атомному проекту.

28 января 1946 года Сталин подписывает Постановление СНК СССР № 229-100сс/оп, где речь идёт о проектировании и подготовке Оборудования Горно-обогатительного завода. В постановлении подробно расписано, что и кому выполнять. Сроки очень жесткие: неделя, максимум две. Это не что иное, как Комбинат № 817 – главная стройка Атомного проекта, где будет нарабатываться плутоний. Место для Комбината выбрано в связи с наличием в этом районе большого количества воды, которая нужна для охлаждения тепловыделяющих элементов (ТВЭЛов). На этом месте стоял санаторий НКВД, что позволяло гарантировать налаженный контроль за этой стройкой, со стороны «компетентных органов».

Режим тотальной секретности Берия скопировал у американцев, как и Режим страха, с помощью которого Берия управлял учеными. Один из примеров применяемости этих режимов при строительстве Комбината № 817.

На комбинате, где сооружается реактор, дела идут неважно. Несколько раз сорваны сроки пуска. Сталин требует от Берии «укрепить руководство». Славского понижают в должности и назначают Б.Г.Музрукова, который в годы Великой Отечественной войны справился со всеми заданиями, за что был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Назначение неожиданное. Область приложения труда незнакомая. Тогда Музруков обращается к одному из своих близких друзей и просит достать какую-нибудь литературу по атомной энергии. Он и не подозревает, что отныне он находится под бдительным оком МГБ. Его трудовая деятельность на новом посту начинается с выговора «за легкомысленное и безответственное отношение к соблюдению режима секретности», объявленное постановлением СМ СССР за подписью Сталина.

Можно подумать, что режим страха был применен к новичку для профилактики. Давайте рассмотрим не менее значимую фигуру, научного руководителя Атомного проекта И.В.Курчатова. При первой загрузке нового промышленного реактора попадание воды в графитовую кладку вызвало интенсивный коррозийный процесс канала. Началось массовое замачивание графитной кладки. Пришлось остановить реактор. Возникла сложнейшая проблема: как заменить каналы, но сохранить все ценные урановые блоки? Надо было делать выбор: либо останавливать реактор на длительный срок порядка года (так предлагал Ю.Харитон), либо спасти урановую загрузку, вынув урановые блоки присосками из разрушенных технологических каналов, и использовать их повторно. Это было связано с переоблучением всего мужского персонала объекта.

Наиболее активно в эту работу включился сам Курчатов. В своих воспомина-ниях Е.Славский записал: «Если бы досидел, пока всё отсортировал, еще тогда он мог погибнуть»

Но в это время еще ничего не было известно о плутонии, об его уникальных свойствах, которые испортят Курчатову немало крови в прямом и в переносном смысле и задержат работу по созданию плутониевой бомбы примерно на год.

Этот эпизод для Курчатова обернулся дозой, порядка 500-1000 рентген и окончился инфарктом. Что здесь перевесило: режим страха или чувство высочайшей ответственности? Причины этой аварии рассматривал Берия. Ответ держали Курчатов, Ванников, Хруничев (министр авиационной промышленности). Реактор не работал с 20 января по 26 марта 1949 года, но был спасен плутоний для первого атомного заряда. Последствия могли быть непредсказуемыми.

18 августа 1949 года был подготовлен проект Постановления СМ СССР «О проведении испытания атомной бомбы», который был представлен Л.П.Берия на утверждение И.В.Сталину. Однако И.В.Сталин не подписал это постановление.

26 августа Л.П.Берия перед отъездом на полигон на испытание атомной бомбы подписал Протокол заседания Специального комитета, повестка которого была обозначена так: «Об испытании первого экземпляра атомной бомбы». Сформулированное в Протоколе решение гласило: «Принять внесенный т.т. Ванниковым, Курчатовым и Первухиным проект Постановления Совета Министров Союза ССР «Об испытании атомной бомбы» и представить его на утверждение Председателя Совета Министров Союза ССР товарища Сталина И.В. (проект прилагается)».

Проект предписывал «испытание атомной бомбы произвести 29-30 августа 1949 года на полигоне № 2 (в 170 километрах западнее г. Семипалатинска), построенном и оборудованном в соответствии с Постановлением Совета Министров СССР от 19 июня 1947 года № 2142-564сс/оп».

Рассматриваемый проект постановления, также как и проект постановления от 18 августа 1949 года, остался не подписанным И.В.Сталиным. Документальные свидетельства, которые объясняли бы отказ И.В.Сталина утвердить постановления СМ СССР об испытании первой советской атомной бомбы, НЕИЗВЕСТНЫ.

Испытание первой советской атомной бомбы РДС-1 было проведено 29 августа 1949 года на основании проекта Постановления СМ СССР, принятого Специальным комитетом 26 августа 1949 года.

На следующий день после испытания, 30 августа 1949 года Л.П.Берия и И.В.Курчатов подписали рукописный доклад на имя И.В.Сталина, в котором были изложены данные предварительной обработки результатов испытания. В докладе говорилось:

«Докладываем Вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности, в итоге 4-летней напряженной работы, Ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено. Создание атомной бомбы в нашей стране достигнуто благодаря Вашему повседневному вниманию, заботе и помощи в решении этой задачи…

Атомный взрыв зафиксирован с помощью специальных приборов, а также наблюдениями непосредственно участвовавших в проведении испытания членов Специального комитета т.т. Берия, Курчатова, Первухина, Завенягина и Махнёва…
».

А 29 октября 1949 года Л.П.Берия подписал и представил И.В.Сталину (уже только за своей подписью) Заключительный отчет о результатах испытания РДС-1.

На другой день 30 октября И.В.Сталин утвердил Постановление Совета Министров СССР № 5070-1944сс/оп «О награждении и премировании за выдающиеся научные открытия и технические достижения по использованию атомной энергии».

Научно-технические достижения в создании РДС-1 были высоко оценены государством. Наградами был отмечен большой круг работников:
  • - звание Героя Социалистического Труда присвоено 36 специалистам и руководителям;
  • - орденом Ленина награждено 260 человек;
  • - орденом Трудового Красного Знамени награждено 496 человек.

Награждения носили дифференцированный характер и включали присуждения званий лауреатов Сталинских премий трех степеней, а так же денежных премий.

Документы о награждении и премировании участников работ над советским Атомным проектом были предварительно рассмотрены и утверждены на заседании Президиума ЦК ВКП(б), состоявшемся 29 октября 1949 года.

Совместным Постановлением ЦК ВКП(б) и СМ СССР № 5039-1925сс от 29 октября 1949 года Л.П.Берия была выражена благодарность, ему была выдана Почетная грамота, он был представлен к награждению орденом Ленина и ему было присвоено звание лауреата Сталинской премии первой степени.

Для того, чтобы завершить очерк о роли Л.П.Берии в Атомном проекте СССР нужно понять, для чего в проекте было несколько самостоятельных направлений. Атомная бомба вне зависимости от того, из какого делящегося изотопа она сделана, имеет предел своей мощности. Но кроме реакции деления существует реакция синтеза. На этом принципе «работает» наше Солнце.

После того как ядерная монополия США была ликвидирована, начался новый виток ядерной гонки: «Создание термоядерной бомбы». В НИР и ОКР этого направления СССР опередил США, хотя американцы первыми успели освоить реакцию синтеза и произвести термоядерный взрыв. Тротиловый эквивалент американского термоядерного взрыва был 14 Мгт.

Мощность нашего первого термоядерного заряда тоже имела свой предел. Это была усиленная атомная бомба, по принципу работы которой её стали звать «слойкой». Её тротиловый эквивалент составлял 400 Кт, но её вполне мог к цели доставить самолет.

Завершающая акция Берии в Атомном проекте

Из высшего руководства страны только два человека – Берия и Сталин были в курсе всех дел, связанных с созданием атомного оружия. Весь контроль по Атомному проекту осуществляло только ведомство Берия. Сотрудники НКВД были его глазами и ушами.

Берия был уверен, что когда не станет Сталина, он должен занять его место в стране. Он догадывался, что его «соратники по власти» постараются его отстранить, но не видел никого, кто бы мог это сделать. Берия успел перед самым арестом передать приказ своим генералам: «Доставить в Москву водородную бомбу, которую делал Сахаров». Возможно, он хотел её использовать для шантажа. Такое мнение сложилось у Александрова Анатолия Петровича и у Курчатова Игоря Васильевича. Это подтвердил и Маленков, который был в то время председателем Совета Министров СССР, но санкцию на изготовление этой бомбы не давал. Берия перечеркнул проект Постановления СМ СССР, которое традиционно подписывал Сталин, как глава правительства, сказав, что его подписи вполне достаточно.

Начавшийся 1953 год ознаменовался крупными политическими событиями: это, во-первых, смерть И.В .Сталина 5 марта и последовавшая за этим борьба за власть; во-вторых, событие непосредственно связанное с развитием атомной промышленно-сти: в июне 1953г. был арестован Л.П.Берия. Дело Берия было рассмотрено специальным Судебным присутствием Верховного суда СССР, он был приговорён к расстрелу. Однако, никаких обвинений к Л.П.Берии, связанных с его руководством атомной промышленностью не предъявлялось.

Сразу после ареста Л.П.Берии произошли изменения в высшем руководстве атомной промышленностью. СКО был упразднён. ПГУ было передано в Министерство среднего машиностроения, созданное в июле 1953 года. Министром был назначен В.А.Малышев.

Но 12 августа 1953 года на Семипалатинском полигоне была успешно испытана первая советская термоядерная бомба.


Литература:
  1. Г.А.Гончаров, Л.Д.Рябев «О создании первой отечественной атомной бомбы» г. Саров, 2009г.
  2. Журнал «Атом» № 42, г. Саров, 2009г.
  3. В.С.Губарев «Секретный атом» г. Москва, Алгоритм, 2006г.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.07.2017, 12:49   #83
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта



В.П. Визгин


(Институт истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН,
103012 Москва, Старопанский пер. 1/5, Российская Федерация Тел. (095) 928-19-69
Факс (095) 925-99-11. E-mail: viet@ihst.ru)

Рассматривается почти "тридцатилетняя война" физиков с некомпетентным философско-идеологическим вмешательством властей в науку. Показана связь этой "войны" с историей создания отечественного ядерного оружия. Теоретический фундамент физики ХХ в., а именно теория относительности и квантовая механика, стали объектом постоянных "философских атак": эти теории объявлялись идеалистическими и заодно чересчур абстрактными и оторванными от практики, их же создатели и приверженцы - "физическими идеалистами", а в 40-50-е гг. еще и "безродными космополитами". При этом квантово- релятивистские теории, как известно, легли в основу физики атомного ядра и средств его изучения (например, ускорителей заряженных частиц). Поэтому военное и мирное использование ядерной энергии, ставшее возможным после открытия ядерного деления урана под действием нейтронов, в значительной мере опиралось на эти теории. В первой части статьи показано, как на протяжении 30-х гг. физики, возглавляемые своими лидерами, в борьбе с философско-идеологическим давлением сумели отстоять релятивизм и кванты, а также ядерную физику и, тем самым, обеспечить необходимые предпосылки для разработки атомного проекта. Во второй части представлен большой материал, свидетельствующий о том, что в 40 - 50-е гг. физики использовали "ядерный щит" в борьбе с "философско-космополитическим" прессом, что спасло физическую науку от погрома, подобного сессии ВАСХНИЛ 1948 г.


Введение

Физика с давних времен шла рука об руку с философией. Новая волна взаимного воздействия физики и философии возникла в первой трети ХХ в., когда произошло революционное преобразование основ физики, вызванное появлением квантовых и релятивистских теорий. Осмысление и принятие этих теорий требовало привлечения методологии научного знания и философии.

Солидной философской культурой обладали творцы квантово-релятивистской революции (М. Планк, А. Эйнштейн, Н. Бор, Э. Шрёдингер, В. Гейзенберг, М. Борн, А. Эддингтон, Г. Вейль и др.). Вместе с тем, в такие времена, когда первопонятия науки - пространство, время, движение, причинность и т.п., имеющие и философский статус, насыщаются новым содержанием, сами ученые зачастую вынуждены действовать как философы.

Развитие ядерной физики, последовавшее за открытием нейтрона, привело к концу 30-х гг. к обнаружению деления ядер урана, что в свою очередь впервые открыло возможности для практического использования ядерной энергии. Конечно, реализация этих возможностей предполагала высокоразвитую ядерную физику, представляющую собой единый экспериментально-теоретический комплекс. Этот комплекс соединял в себе новейшие экспериментальные приборы - ускорители заряженных частиц, электронные устройства и т.п. - и только что появившиеся теоретические представления о строении атомных ядер, ядерных силах, базировавшиеся на новом теоретическом фундаменте - квантовой механике, теории относительности и квантовой теории поля. Заметим, что и создание самих экспериментальных установок, например ускорителей, во многом опиралось на релятивистские и квантовые теории и требовало нетривиальных теоретических разработок.

Хотя исследователь, овладевший новым теоретическим арсеналом, мог в своей работе уже не обращаться к философским аспектам квантовых и релятивистских теорий, но изучить, осмыслить и освоить их, не вникая в тонкие вопросы физической интерпретации, находившиеся на границе с философией, было невозможно. И в 30-е гг., после завершения основ теории относительности и квантовой механики, физико-философское осмысление их продолжалось, продолжались острые споры, например о смысле принципов неопределенности и дополнительности в квантовой механике, о характере причинности в этой теории, о реальности релятивистских эффектов, о возможности применения общей теории относительности ко Вселенной и т.д. Новый цикл вопросов такого рода формировался и в физике атомного ядра и элементарных частиц, связанных также и с квантовой теорией поля (взаимопревращаемость частиц, сами понятия элементарности и структуры, проблема вакуума и т.п.).

Однако, говоря о связи физики и философии в атомном проекте, мы имеем в виду не столько названные проблемы, сколько особые ситуации, которые возникали при таких столкновениях советских физиков с философско-идеологическим прессом, которые существенно затрагивали ядерную физику или даже советскую программу по созданию ядерного оружия.

Дело в том, что в СССР возникло специфическое положение, связанное с существованием государственной философии. Таковой был провозглашен диалектический и исторический материализм, который считался философско-теоретическим фундаментом марксизма. Поэтому, когда теория относительности, квантовая механика и другие современные теории фактически вынудили физиков обратиться к обсуждению методологии научного познания и философских проблем и когда оказалось, что большинство создателей новой физики вовсе не придерживаются диалектико-материалистических воззрений, философские охранители марксистской идеологии забили тревогу.

Так, уже в 1920-е гг. стало формироваться то философско-идеологическое давление, к которому физики вынуждены были так или иначе приспосабливаться. Иногда это давление резко возрастало и грозило разрушить еще не окрепшую советскую теоретическую и ядерную физику.

Дополнительное давление, угрожавшее существованию фундаментальных физических теорий и, тем самым, ядерной физике, носило техницистский, утилитаристский характер.

Зачем заниматься якобы бесполезными для техники, заведомо оторванными от промышленности разделами физики? Ведь физика рассматривалась тогда и как "научный фундамент социалистической техники". Хотя техницистский пресс имел как будто иную природу, он, как правило, действовал совместно с философско- идеологическим.

В настоящей статье мы сначала рассмотрим, как в 1930-е гг. советским физикам приходилось выдерживать эти давления, сохраняя теоретическую культуру и достаточно высокий уровень исследований в области физики атомного ядра. Благодаря этому были созданы определенные "ядерный задел" и институционально-кадровый "ядерный потенциал", которые, несмотря на неизбежное их "рассеяние", вызванное началом войны, позволили начать разработку государственной программы по созданию ядерного оружия.

Вторая крупная встреча такого рода случилась в конце 1940-х гг. (и эта встреча имела последствия и в 1950-е гг.), когда советской физике грозил идеологический разгром, связанный не только с обвинениями ее в идеализме, но и с кампанией по борьбе с космополитизмом. На этот раз, судя по всему, бурно финишировавший атомный проект сыграл решающую роль в срыве тщательно подготовленной акции, напоминавшей по существу антигенетическую сессию ВАСХНИЛ 1948 г. И в последующие годы "ядерные аргументы" помогали физикам отражать философско-идеологические и утилитарист- ские наскоки властей или апеллировавших к их помощи недобросовестных или некомпетентных коллег. Академическое руководство в послевоенные годы (С.И. Вавилов, А.Н. Несмеянов, Л.А. Арцимович и др.) было на стороне физиков в этой борьбе, содействуя созданию "ядерно-академического союза".

Настоящая статья является несколько обновленным вариантом статьи автора, опубликованной в 1998 г. [1]. Более ранняя и краткая версия этой статьи докладывалась на Международном симпозиуме по истории советского атомного проекта в Дубне (1996 г.) [2].

Весьма важными для меня были недавние публикации А.В. Андреева, Г.Е. Горелика, С.С. Илизарова, А.Б. Кожевникова, Ю.И. Кривоносова, А.С. Сонина, К.А. Томилина [3-17]. Я признателен К.А. Томилину и И.С. Дровеникову за помощь и обсуждение.

Последний раз редактировалось skroznik; 15.07.2017 в 14:18.
skroznik вне форума   Ответить с цитированием
Старый 15.07.2017, 14:18   #84
skroznik
Кот, гуляющий сам по себе
 
Аватар для skroznik
 
Регистрация: 18.02.2010
Адрес: Родом из детства
Сообщений: 9,463
Сказал(а) Фууу!: 1
Сказали Фууу! 4 раз(а) в 4 сообщениях
Сказал(а) спасибо: 349
Поблагодарили 960 раз(а) в 816 сообщениях
skroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордитсяskroznik за этого человека можно гордится
Отправить сообщение для skroznik с помощью Skype™
По умолчанию Re: Из истории атомного проекта

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Между Сциллой философского пресса и Харибдой технического утилитаризма: сохранение ядерно-теоретического потенциала накануне атомного проекта (1930-е гг.)

Релятивизм и кванты как "идеалистические порождения гниющего мира капитала". Хотя решающий этап в развитии ядерной физики начался после открытия в 1932 г. Дж. Чедвиком нейтрона, теоретические основы этой науки - квантовая механика и квантовая теория поля - были созданы уже во 2-й половине 20-х гг., а теория относительности, также необходимая составная часть этих основ, была создана еще в 1-м десятилетии ХХ в. Именно релятивизм (физический), а затем и кванты уже в 1920-е гг. попадают под огонь философско-идеологической критики. И если еще в 1922 г. у В.И. Ленина [18] и Л.Д. Троцкого (на страницах только что созданного специального философского журнала "Под знаменем марксизма" ("ПЗМ")) находятся добрые слова в защиту А. Эйнштейна и теории относительности [19, с. 19], то уже в 1924 г. главный редактор этого журнала А.М. Деборин говорит о теории относительности как о "софистике, опрокидывающей весь мир..." и покоящейся "на тех же гносеологических принципах, что махизм, юмизм и пр." (цит. по [11, с. 17]). Один из активнейших критиков "физического идеализма" и теории относительности физик А.К. Тимирязев в этом же журнале также в 1924 г. резюмировал свое сопоставление этой теории с философией марксизма следующим образом: "От теории Эйнштейна до диалектического материализма - "ди